Оглянись

      – Вид, как с открытки.       – И климат неплохой.       – Что нам этот климат? Все равно – не горячо, не холодно с него.       – Как по мне, уж лучше немного пасмурности. Германское солнце поднадоело.       – А я скучать буду.       – До первого зноя.       – Лиз говорила, здесь это редкость.       – Лиз вообще много чего говорила за всю жизнь – не веришь же ты каждому ее слову?       В насмешливой фразе слышался отголосок усталости, спрятанный за легкостью веселья. Марк не стал развивать тему дальше. Лу – поленилась придумать вразумительный ответ. Понелепее, то есть.       Пальцы на талии сжались немного сильнее, погладили. Глаза сами собой закрылись, легкие расправились широко, наполняясь хвойным ароматом под завязку. Дорога вымотала их обоих – поэтому мозги подвисали, и секунды растягивались, из мимолетных становясь вязкими, длинными. Воздуха было много, голова слегка шла кругом.       Спокойствие нарушил приступ острой рези в ногах. Напряжение в икрах заставило веки распахнуться, переносицу – поморщиться. Лу отняла руки от деревянного парапета, раздраженно прошипела, чувствуя, что посадила глубоко в палец занозу. Отшатнулась. Марк сразу отлип, позволяя осмотреть террасу получше.       С горем пополам проковыляв к одному из тканевых складных стульев, Лу рухнула в него, как мешок, полный кирпичами. Чтобы не растягивать мучение, расстегнула застежки на каблуках и стащила их. Швырнула в сторону, не заботясь о сохранности.       Еще до того, как с губ сорвалось облегченно мычание, Марк поставил второй стул напротив. Занял позицию, надо сказать, не сильно грациознее, чем Лу недавно заняла свою. Ладонями потянулся к ее правой лодыжке, и уже скоро нога плавно вздернулась выше – разместились на его коленях.       Пока он сосредоточенно растирал голеностоп и мышцы над ним, Лу обратила внимание на срез загара, обрывающийся ровной полосой на запястьях. Пожалуй, круглые сутки не вылезая из медицинского халата, Марк приговорил остальную кожу – кроме ладоней – к изоляции от солнца, на которое с таким усердием вот-вот сетовал. Устойчивый, нехолодный ветер трепал ворот светлой рубашки-поло. Местная погода действительно не располагала к обилию света – даже более открытая, чем обычно, одежда не гарантировала, что через время жизни здесь тело его станет на тон темнее. И все равно. Красиво.       Руки на виду. Плечи и в сгорбленном положении рассллабленные, невесомые. Лу предположила, что измотанность мешалась внутри него с надеждой на новое начало – потому что ровно те же чувства обуревали ее саму. Очередная страна. Новый дом. Работенка, правда, старая. Но это хорошо – пока есть возможность продолжать, есть вера, что все, что они потеряли, не исчезло напрасно. Что пережитые наяву кошмары помогли подарить будущее человечеству.       Перед глазами завертелись обрывки прошлых лет. Кровавые брызги на снегу. Багряная луна над силуэтом старой церкви. Ледяной, пробирающий до костей смех, и голос Вальдемара – переходящий из надрыва почти в колыбельную.       Вальдемар. Вальдемар. Вальдемар. Кто такой Вальдемар? Почему вспоминать о нем невыносимо больно? Почему невозможно собрать из кусочков разных отрывков его лицо? Тупая, ноющая резь окутала собой это имя. Не давая подобраться поближе. Не давая прочувствовать отчаяние как следует.       Лу тряхнула головой, отгоняя странный морок. Тяжесть стремительно душила, внутренности скрутило жгутом. Она глянула на почти бескрайние лесные просторы, стараясь прийти в себя. Не надо тонуть в этом, не надо мучений. Ощущение было до того всепоглощающим, что, даже не до конца понимая его природу, Лу отчетливо осознавала, насколько оно опасно.       Внизу торопливые фигурки грузчиков возились около фургона с мебелью. Покрывали друг друга ругательствами на малознакомом языке. Вернее, язык был достаточно знакомый, чтобы разбирать брань дословно выходило на раз два – просто недостаточно привычный слуху, чтобы получалось игнорировать его звучание, будто очередной фоновый шум. Лу подумала, что подтянуть русский хорошо бы не более чем за три месяца, и едва не растворилась в шуме вокруг. Щебет птиц, завывания ветра в вышине елей, гомон людских голосов – все превратилось в часть ее организма, помогло остыть. Концентрируясь на окружающей среде, Лу смогла отступить подальше от пропасти, развернувшейся в душе.       Сенсорное восприятие снова вышло на первый план не только в смысле слуха: саднящая рана пульсировала, напоминая о недавнем казусе. Лу закусила тоненькую деревяшку зубами, резко выдернула ее из подушечки большого пальца. Рассматривая место бывшей занозы, озадачилась: кожный покров почему-то стал прежним поразительно быстро, разобрать, где мгновение назад находилась рана, не вышло. Собственно, Лу тут же решила, что прежде погорячилась – видимо, масштаб трагедии не так уж и велик был изначально.       – Для полной идиллии не хватает собаки с пестрым платком на шее, – раздался через время иронический комментарий, – детских голов штуки три и гриля на заднем дворе.       – Конспирация?       – Она самая.       Лу изогнула губы в улыбке. Подмяла расслабленные ноги поближе, беспардонно натянув платье по самые пятки – как большим полотном пледа, укрывая голые щиколотки. Цветочный узор на нем растянулся: маленькие белые ромашки с яркими сердцевинами превратились из элегантного узора в большие кляксы. Склонив голову вплотную к коленям, Лу честно отметила, что так куда лучше. Уютнее – уж точно.       – Мне Мати́ хватает по горло, – выдохнула, как наяву слыша в ушах звонкий юношеский голос. – Остановимся на одной голове.       – Хотя бы чайник точно лучше купить.       – Чтобы Миша и здесь не давал продохнуть бесконечными чайными церемониями?       – Будет хуже, если он станет приходить со своим. Вообще тогда обустроится у нас в чулане и каждый день к обеду придется поглощать литры живительного напитка… Вообрази, во что превратится наше существование.       Лу не удержала при себе тихого, протяжного смеха. Да уж, скоро все они встретятся вновь: молодые люди прилетят утренним рейсом, а Ганиманы обещали заглянуть под вечер. Михаил, как всегда, разговориться исключительно когда к нему в руки попадет фарфоровое блюдце возрастом постарше, чем он сам. Лиз заливисто захохочет, слушая историю о том, как Марк выпил нерадивого свидетеля в берлинском аэропорту незадолго до того, как оказаться в небе двадцать часов назад. Матиас и Виола сцепятся, споря по пустякам. Привычная до боли картина всего лишь обрастает новым антуражем.       Сердце в груди вдруг зашлось с огромной скоростью. Горло задрало сухостью. Ладони моментально взмокли.       Лу поняла, что не узнает тех, о ком думает. Окидывая внутренним взором лица, манеры говорить, особенности внешности от человека к человеку, не различает личностей из собственного прошлого. Лиз? Миша? Виола и Мати? Что? Кто они?       Отвечая на эти лихорадочные вопросы, мозг подкинул новую порцию случайных кадров: разговоры, полные горячим, эмоциональным шепотом, невзгоды, недопонимания, обиды, радость. Чужие воспоминания, не имеющие к Лу абсолютно никакого отношения, горели внутри нее невообразимо ярко. По необъяснимой причине прошлое превратилось в спутанную субстанцию, казалось фантасмагоричной придумкой. Уверенность, что она не проживала на собственном опыте ничего из этого, не покидала – вместе с тем, всему до мельчайших деталей хотелось верить. Нутро тянулось, цеплялась за нить чудны́х событий.       Стремно сидеть и осознавать, что сходишь с ума. Или как подобное называть? Переутомилась на работе настолько, что стала видеть вторую жизнь, полную придуманными персонажами? Молодец, Рид. Вменяемость на уровне ниже плинтуса.       Верхом абсурда было то, что один герой из всей своры все же значился вполне себе реальным. По крайней мере, Лу с точностью могла сказать – запомнила его еще в декорациях Инквизиции. Доверять кашеобразным мозгам, конечно, выходило с трудом в любом случае, но вроде как полтора года работы на Приора она не наглючила. Или не поняла этого раньше.       А теперь? Американская мечта во всей красе. Дом за городом. Шутки из сборника для супругов в сорокалетнем браке. Марк Жонсьер ей только что массаж ног сделал. Ага, да. Понятно. Фляга светит конкретно, короче.       Не Жонсьер – пыхнуло несогласием изнутри. Это не его фамилия.       Так. Достаточно. Пока противоречия реальному положению вещей не доконали совсем, Лу приказала себе опомниться. Попыталась выровнять дыхание, успела заметить замешательство, промелькнувшие в карих глазах – бывшее там, вероятно, от созерцания чистого ужаса на ее лице; крепко зажмурилась, борясь с липким страхом, вжалась в тканевую спинку плотнее, и…

***

      Почувствовала, что на самом деле находится в горизонтальном положении. Лежит – головой на подушке. Укутанная мягким одеялом. Тепло так. Хорошо. Глаз открывать ни капельки не хочется.       Ну и приснится же бред порой – анализировать начнешь, в собственном здравомыслии усомнишься. Оттого, строго говоря, Лу никак развивать мысли про видение не стала. Решила заняться этим потом. Примерно никогда.       Противного дребезжания будильника неслышно. Благодать. Можно понежиться между реальностью и дремотой лишние пару минут.       – Вы меня серьезно достали… Стоять! Ма! Закрывайте дверь. Близнецы несутся к вам!       Непрошенный шум проехался по тяжелой после сна черепушке концентрированным ударом. Нет, лучше бы это был будильник, честное слово. Громкий крик сменился визгами, приближающимся топотом. Почему приятное утро непременно перестает таким быть несправедливо скоротечно? Находя закономерность ужасно гадкой, Лу нехотя шевельнулась, принялась потягиваться. Тогда же открыла, что в кровати не одна.       Поверх левой ноги явно лежала чья-то еще. Принадлежащая не Лу. У нее-то их всего две. Откуда взяться третьей ни с того ни с сего? На груди – рука. Неизвестный облепил Лу, как жвачка, намертво засевшая в волосах. Тепло, приписываемое не прогруженным мозгом постели, оказалось жаром его тела. Что за нахер?       Возмутиться вслух не успела – сосед дел кроватных среагировал на движения рядом, повернулся – осмотрел ее физиономией, которую иначе как «довольный бегемот» не назвать. Дар речи испарился.       Во-первых, до этого Лу не подозревала, что Жонсьер способен выглядеть блаженным. Спокойным, разомлевшим. Как обычный человек, а не как злобный демон, проклинающий все и всех без остановки. Во-вторых – понять, кого скрывал за собой каштановый затылок, походило на инсульт. Инфаркт. Моментальную смерть.       Как вышло? Ну да – Лу вчера знатно пригубила за время посиделки с коллегами. Но так, чтобы не знать, что случилось дальше двери кабинета Иво, порог которого переступила в конце вечера – это сильно.       Сука. Переспала не абы с кем – с Марком, блять, Жонсьером. Надо же было умудриться. Прощайте остатки спокойной жизни на службе. Здравствуй, крик на убийственных децибелах. Сейчас он окончательно придет в сознание, обдумает чистым разумом положение, в котором они очутились, и начнется… А Лу даже противопоставить ему нечего. Не помнит ни шиша: кто кого спровоцировал, как все происходило и обговаривали ли они, на каких правилах разойдутся поутру. Ни одного дельного факта – уязвимое незнание. Унизительное. Досадное. То ли потому, что опасное. То ли потому, что, сложись иначе, память об этом бережно хранилась бы.       – Чего так смотришь? Снова кошмар?       Марк отнял руку от ее ключицы, дотронуться костяшками пальцев до разгоряченной поверхности щеки – лицо мигом зарделось, чтоб его. Лу отчетливо ощутила пылающее волнение, с потрохами выдающее трепет внутренних систем. Оторопение закономерно родилось ответом на неожиданное проявление ласки. Что за волшебный секс она Жонсьеру устроила, что он теперь подобным образом себя ведет? Действенный способ наладить отношения, однако.       Шестеренки в мозгах закрутились, опровергая последний вывод. Секса не было. Хотели, но сил вообще не осталось ближе к полуночи. Лу до восьми торчала на учебе. Забрала малышню от матери, когда смогла. Разогрела на ужин пиццу из морозилки и завалилась без задних ног на диван – залипала вместе со всеми в какой-то СДВГ-шный мульт на галопанели, не следя за происходящим от слова совсем. Через полчаса вернулся Марк, измотанный поездкой в пригород; в итоге взрослая часть коллектива завершила день четырьмя небольшими бутылками пива в приглушенном полумраке гостиной – за рассказами о прошедшей инспекции и особенно нудных лекциях. Никакого тебе корпоратива. Никакого хэллоуинского марафона сомнительных фильмов – лишь обыденные объятья, в которых они с Марком от усталости заклевали носом одинаково – так, что до спальни потом еле-еле добрались.       – Мамуля!       – Мамочка, спаси!       Прерывая роящиеся мысли, на Лу обрушился вес, как от пары десятикилограммовых гантелей. Снаряды были еще и живые: ерзающие, гиперактивные. От них сильно пахло молоком и печеньем, слова вырывались из неугомонных ртов не очень четко, рыжие взлохмаченные волосы мелькали перед глазами яркими пятнами. Ох, – чего доброго – почки отдавят…       – Вы же в курсе, маленькие бандиты, что двое на одного – нечестно?       Нога Жонсьера исчезла. Он устроился на спине, утянул одного из детей себе: после обвинительной фразы, видимо, последовало шутливое наказание. Марк обвил тело мальчика, покрепче прижимаясь руками к его спине, быстро спрятал нос в складах розоватой малышковой кожи, между плечом и головой, пустил в шею струю воздуха, вызывая у ребенка приступ смешливого хрюканья. Точно же – пацаны, как и она сама, до колик бояться щекотки. И такие же турбовеники.       В подтверждение своего статуса, тоддлер, что продолжал сидеть прямо у Лу на животе, пополз выше. Она закряхтела, ухватилась за его бока в попытке остановить. Услышала вблизи голос, звучавший разом удивительно юно и при этом не менее строго, чем у любого умудренного годами человека:       – Филипп, не лезь маме на голову с утра пораньше…       Оглянувшись на звук, Лу узрела Марка Жонсьера в женском обличии – без преувеличения в каждой черте девочки угадывался именно он. В глазах с ореховым отливом. В позе заправского блюстителя дисциплины. В достаточно высоком для подростка росте. Ивонна отпочковалась от своего отца, почти стопроцентно скопировав его генофонд.       – Прости, все утро от меня убегают. Не знаю уже, как управу найти…       Груз в виде брыкающейся мартышки перекочевал к ней на руки. Ивонна занялась воспитанием брата:       – Что я тебе объясняла? Трусишки оставляем только для времени сна. Приличные люди не бегают в одном нижнем белье.       Филипп запратестовал:       – Почему я должен быть приличным людем?       – Человеком, – незамедлительно поправила Ивонна.       – Но все равно зачем?       – Затем мой дорогой, что, не забывая о приличиях, мы и останемся людьми.       – Аааа, – за протяжным комментарием проглядывалось полное непонимание таких сложных, философских понятий. Но чтобы казаться взрослее, мальчик резво закивал.       – Мамочка, говорю же, спаси!       Залипшая на разборки по поводу штанов и совершенно потерянная, Лу не сразу разобрала, что Альфред продолжал вопрошать ее о помощи, до сих пор плененный Марком. Он тоже был одет исключительно в трусы и хохотал так звонко, будто щекотка продолжалась. На деле Жонсьер предпочел гладить его по голове и мерно покачиваться в ленивых объятьях, пока раззадоренный игрой малыш изо всех сил пытался выпутаться.       Лу точно знала все об этом и похожих утрах. Привычный гвалт грел, означал собой синоним спокойствия. К сожалению, слишком много случалось бед, научивших ценить простые житейские мгновения.       Например, она отлично помнила, как мучительно и долго парни появлялись на свет. Как впервые увидела Ивонну на сцене актового зала в детском доме. Как однажды, роковой, безжалостной ночью, чуть не потеряла всех разом, а потом до самого утра не могла перестать рыдать – когда, наконец заснув после перенесенного стресса, дети позволили Лу переключить режим всемогущего, собранного родителя на режим потрясенной, перепуганной до смерти женщины.       Знала она и каждого из тех, кто сейчас находился рядом. Их имена высекались у Лу на подкорке. Мелочи – любые, даже самые мимолетные и незначительные – можно было достать из недр сознания с легкостью. Пожалуйста. Ива боготворит черешню и способна поглощать ее буквально ведрами. Фред частенько путает право и лево. Фил обожает лепетать под нос песни, которые вместе с братом разучивает в развивашке, куда они ходят еженедельно, по вторникам и четвергам. Марка не оттащишь за уши от гольфа, если в редкие свободные часы им двоим удается оседлать байки и примчать на поле для игры. Лу неописуемо, до сердечной аритмии любила этих существ.       И она же была для них чужой. Не Лу часами баюкала маленькие свертки, когда те мучились от колик в младенчестве. Не Лу вытирала малышке слезы после того, как она подралась с надменным соседским мальчишкой. Не Лу лезла вместе с Марком под пули в логове сектантов.       – Какая я вам «мамочка»? Вы кто такие?!       Два одинаковых лица и феминная версия Жонсьера уставились на Лу синхронно. Сам Марк не отставал – вручив дочери Альфреда, чтобы она и на него натянула одежду, вторил остальным. Тяжелая тишина сгустилась в воздухе. Разрезая ее, по паркету со скрежетом прощелкали когти – судя по звуку, массивного зверя.       Глаза бегло прошлись по светлому, незнакомо-знакомому помещению. Три грязные кружки на рабочем столе у окна. Блокноты с записями. На спинке компьютерного кресла – брошенное впопыхах платье в ромашковый узор. В нем Лу вчера высиживала занятия в Семинарии, а нормально убрать на место помешала лень. В противовес – идеально выглаженный китель Жонсьера висел на вешалке с внутренней стороны дверцы приоткрытого шкафа. На комоде рядом – винил. Груда пластинок, увенчивала которую партия Иуды из оперы «Иисус Христос – суперзвезда». На полу у комода – резиновая кость, справа знатно поврежденная; большая бежевая лежанка.       Обстановка немедленно пробудила желание промыть рот с мылом, отвесить по нерадивой голове подзатыльник – в отместку за то, что наболтала всякой чуши. Это не жилой блок в Термитнике. Однако все же ее дом. Здесь ее муж. Ее дети. Ее жизнь.       Или… не нее?       Загадка похлеще вопросика с хитросплетениями предыдущего Викария будет. Разумная разгадка ей находилась всего одна, причем довольно конкретная: Лу так и не проснулась до сих пор. Сон оказался многоуровневый, длинный, запутанный. Наполнивший ее несуществующими чувствами и переживаниями.       Эфемерный Жонсьер и эфемерная дочь Жонсьера обменялись многозначительными долгими взглядами после последних слов Лу. Эфемерный малыш в трусах так и остался в трусах – потому что его сестру стало волновать совсем иное. Ивонна опустила Фреда на пол, медленно обошла кровать, села на ее край. Марк тем временем поднялся, стал рыскать вокруг – Лу вскоре поняла, что в поисках телефона. В какой-то момент, запнувшись о нечто неизвестное, он торопливо проворчал:       – Джулс, подожди… Не путайся под ногами.       Интерес одолел. Изогнув шею, Лу увидела, как в ее сторону вырулило пятнистое облако бело-серо-рыжеватой шерсти. Единый, и правда собака. Спиногрызы. От Жонсьера. Ебаный в рот. Что за странные подсознательные желания облекаются в безумных ведениях?       Пока Лу тупо моргала, не веря своим глазам, Ивонна осторожно взяла ее потную ладонь в свою теплую ладошку. Сострадание отразилось на все еще детском лице гримасой потери – казалось, для девочки неумолимо пошатнулся весь ее надежный, с таким трудом обретенный мир. Видеть в родных чертах боль было невыносимо – невзирая на то, что Лу убеждала себя, что все это ложь, чистая фикция. Так что, когда ее спросили, предпочла солгать.       – Мам, ты… хорошо себя чувствуешь?       – Да… Да, милая. Я устала. Надо просто отдохнуть.       Здравая идея. Поскорее бы заснуть. И проснуться. Чтобы перестать страдать по пустышкам.       На матрас опустилась собачья голова. Ткнулась в сцепление девичьи пальцы. Проскулила. Подняла на Лу сверкающие глазенки, и она увидела в их отражении, что зверек отчетливо понимал всю степень ее растерянной печали.       – Это наш Джулс, – подсказала Ивонна, свободной рукой почесав его за свисающим ухом. – Ты помнишь Джулса, мам? Мы нашли его, еще когда снимали жилье у Льюисов…       – Джулс…       Лу повторила – завороженная. Песель излучал добродушие каждой клеткой своей животной натуры. Коснуться его тянуло до немоготы. Не сдержалась. Погрузив пальцы в шелковистую глубину шерсти на холке, увидела перед глазами изумленного Жонсьера, смотрящего на промокших до нитки искательниц приключений с щенком за пазухой. Увидела, как младшенькие начали ползать, а затем и ходить, пытаясь угнаться за Джулсом. Увидела, как поначалу скептически настроенный к подобному прибавлению в доме, Марк все-таки проникся к этой собаке истинно родительскими чувствами. Стал позволять взгромождаться к себе на колени, подзывая Джулса его обожаемой фразой: «Ко мне, дружок». И со всеобъемлющей любовью игнорировал, что с каждым годом поворачивать трюк выходило все труднее: большой ребенок увеличивался в габаритах чуть ли не со скоростью бамбука, но местечко, полное безусловной заботой, всегда оставалась для него в свободном доступе.       Лу гладила собаку, пытаясь сдержать слезы, предательски вставшие в глазах. Помнится – если и то не выдумка, конечно, – годы назад в телеэфире крутили медицинский сериал про отделение неотложки в доштормовой больнице. Тогда Лу пешком под стол ходила. Главный герой восхищал ее крохой тем, в какой степени бескорыстно, самоотверженно спасал людей. Вероятно, в честь него и…       Почему берет такая глубокая грусть от мысли, что все это несбыточно? Ладно пес – в детстве Лу очень долго хотела завести как раз такого четвероного друга: увесистого, пушистого, непременно пастушей масти. Планировала без устали бегать с ним по полям родной деревни. Увы, мама объяснила, что у папы аллергия, и лучше с желанием подождать, пока не настанет взрослая, самостоятельная пора. Но чтобы остепениться? Да еще с кем? Вряд ли настоящий Марк Жонсьер – образчик вылизаного идеализма во всех сферах жизни – смог бы спокойно сосуществовать с животным в одном пространстве. С Лу же – подавно.       Одна часть сценария противоречила другой. Что только подтверждало: происходящее реальностью быть ну никак не могло.       Шмыгнув, Лу шустро отвернулась от собачки и от Ивонны, украдкой утерла одинокую мокрую дорожку, скользнувшую вниз по щеке. Пробубнила, что попробует подремать немного. Легла набок. Завернувшись в одеяло с головой, почувствовала, как пастель легко кончнулась. Отходя, Ивонна позвала Джулса – и просьба звучала неподъемнее самой скорби:       – Идем, мальчик…       Лу осталась одна. Когда больше всего не хотела и хотела этого. Беззвучно роняла слезы. Слышала за стеной шаги множества ног, растерянное детское: «Папа, папа». Ничего не понимающие близнецы увязались за Жонсьером, как только он отошел, чтобы дозвониться кому-то. Гудки жужжали целых несколько минут.       Сын Кея в год с небольшим уже вовсю называл его папой. Еще через пару лет точно того же удостоился Руфус. С появлением младших детей Лу и Марк, хорошо помня о том, как гордо чувствовали себя Стоун и брат Жонсьера, негласно установили соревнование – кого первым мелочь позовет? Интерес брал. Волнение. А они возьми и выдай почти друг за другом: «Вона» – вполне красноречиво заявляя, что сестра им куда ближе обоих предков.       Ничего не было. Этого не было. Не было… Что ж, если и было, то без нее. Без той Лу, которой она себя считала.       – Жонсьер, – нежданно-негаданно прохрипел из динамиков мрачный тембр Йонаса. От удивления Лу перестала копаться в воспоминаниях. Прислушалась. – Поведай недалекому, на кой ляд ты мне звонишь каждую субботу, как будто я твоя любовница? Задрал. Заранее отвечая на вопрос, который ты мне стопроцентно задашь, – нет, я не пойду бухать с тобой пиво или любые из твоих авторских изысков… Даже не пытайся. Моей печени нужен ощутимый перерыв от таких «свиданий»…       – Можешь подъехать? Сейчас.       – Что случилось? – Йонас мгновенно стал серьезен.       – Лу странно себя ведет. Никого не узнает.       – Я смотрю, вы и без меня конец недели отметили что надо.       Естественно. Лучший друг и новоиспеченный спутник ладят, словно сами братья. Что-то добрая сказка уже начала перегибать с полным отсутствием достоверности.       – Да нет… В смысле, да, выпили. Но чуть-чуть совсем. Тем не менее у нее, похоже, что-то вроде амнезии.       – Так она еще не проснулась, наверное. Ты время видел? Хватит панику разводить. После «суток» я сам порой забываю, кто я и где. А у нас в анамнезе законный выходной. Целых два впереди, вернее. Дай человеку расслабиться.       – Понимаешь, будь ее состояние не настолько подозрительным, я бы не стал тебя беспокоить.       – Окей. Минут через сорок буду.       – Если так сподручнее, вызову Руфуса, и мы доставим ее к тебе…       Лу прижалась к влажной наволочке теснее некуда. Зажмурилась так отчаянно, что обратная сторона век пошла белыми всполохами. Темнота была самым необходимым, самым спасительным вариантом...

***

      По законам мироздания – открыв глаза, Лу получила то, что просила в десятикратном размере. Не зря в старых легендах говорили: «Бойся своих желаний». Запах жухлой травы всего минуту назад успокоил вскипевший разум. Она повела ушами, скрутилась калачиком – от раздирающей все тело боли, от страха. В небесах трепыхался шелест крыльев. Только не это…       Доползти сюда, устроиться под облысевшей вишней, без сил пялиться на мрак лесной глуши – у Лу с горем пополам хватило сноровки ускользнуть от погони. Теперь же он обнаружил ее.       Он привык доводить дела до конца. Привык не оставлять недосказанностей. Или попросту был уверен в том, что отыщет свою сентиментальную жертву в особом месте.       До чего идиотская причина грядущей смерти: неспособность совладать со слабостью, с захлестывающими эмоциями. Сама того не ведая, в беспамятстве яростной агонии приковыляла на убой туда, где прежде без исключений находила убежище.       Не осталось по правде при ней ни ярости, ни обиды. Одна ненависть. И настырное рвение выжить. Пусть на секунду дольше, на ее долю – Лу обязана выжить. Чтобы заглянуть в мерзкие глаза подлеца и убедиться напоследок, что Марк никогда не был другим. Что уже в момент, когда их пути пересеклись впервые, следовало делать ноги. Не играть в геройство. Не вестись на обаяние состязательного противостояния.       Увлеклась. Поверила, что безнаказанно проведет вокруг пальца – как всех прочих дураков до него проводила. Но сама осталась в дураках. Продула по всем фронтам.       Зараза. Мысли и те жалкие. Лапы не держат. Прихрамывая, Лу сделала несколько пробных шагов вперед, сразу поняла, что все тщетно: покоцанный хвост скорее мешал, чем помогал сохранять равновесие. Ладно. Надо перекинуться. Променять лисье проворство, которого пока все равно ноль-повдоль, на массивность человеческого облика. Так ее хотя бы не сразу утащат на допросы – Лу слышала, что Жонсьер явился один.       Все кружил и кружил у ветвей – должно быть, прикидывал, насколько она убогая. Словно они в далеком прошлом, где главной проблемой было поделить территорию возле пресловутого дерева, где оставались годы до полного краха Сопротивления и окончательного превосходства Правительства. Сейчас все это, разумеется, не имело значения. Как-нибудь Лу постарается не даться ему запросто: вцепится в перья, в плоть – без разницы, как он решит прижать. Голыми руками ли, выклював глаза… Она все еще способна отстоять хоть крохи достоинства – если не когтями, то ногтями. Не клыками, так зубами. Оглушит – пусть не воем – криком. Задавит в себе все лишние воспоминания, прямо перед смертью заставит Марка пожалеть, что посмел раскрыть тайну, которую Лу и самой себе боялась доверять. Ему – вручила. Идиотка безнадежная.       Грудная клетка расправилась с трудом – она глубоко, с натугой вздохнула, сокрущаясь с того, как тяжело приходится диафрагме. Шаза не зря учил задерживать дыхание перед превращением: без этого нагрузка на сосуды и ткани ощущалась чистым жжением. Впрочем, со всеми нынешними ранами Лу и так почти свеживала себя. Правильная техника лишь немного притупила мучения.       Лапы стали руками. Узкие глаза с вертикальным зрачками – глазами обычной девушки. Копчик оборвался округлой костью – хвоста как не бывало.       Да, все верно. Его и так быть не должно. За прошлые разы адаптировавшись гостить в своем, однако определено чуждом теле, Лу абсолютно не сомневалась, что смотрит отрывок следующей истории. Нацепив новую личину, познает ее грани.       У этой Лу в прошлом крылось столько подводных камней, что две другие теперь казались разогревом. Уже не хотелось влезать в нить повествования, пытаться как-то повлиять на события; надоело пытаться, точнее. Один хрен гадство получается.       Лу изначальная – по крайней мере, считающая, что отделить ту самую версию от наслоившихся поверх еще возможно, – принялась наблюдать за развитием сюжета. Как зритель и как непосредственный участник сразу. Погружалась в пучину очередного конфликта с надеждой, что поток спектаклей когда-нибудь непременно закончится. Должен же?       Шелест наконец приблизился, у корней на мгновение исчез. Сменился тихими, устрашающими шагами. Она видела его любым. Он ее такой – никогда. Уязвимость пугала больше любого страха. Лу давным-давно перестала бояться инквизиторов. Конкретно этот заставлял кровь в жилах вскипать, наполнял вены желчным отвращением.       Драпай – шептало все ее уставшее нутро – не сдюжишь. Стой – твердило воспаленное, уязвленное самолюбие. Показать трусость низко. И так уже опустилась ниже некуда. Зализывала раны, пока он дал фору. Умница.       Порезы, усыпавшие спину сверху, горели, кожа вокруг них пульсировала. Наконечник стрелы, воткнутый в лопатку, при превращении будто вогнался еще глубже. Древко обломилось во время бега. Интересно, сумеет ли Йонас ее вынуть? Интересно, встретит ли Лу Йонаса снова? Маловероятно.       Жонсьер подступил вплотную. Лу заставила себя впиться в его морду взглядом. Дернула головой, как тесаком – шея заныла. Пусть считает, что она спятила – но видит борьбу, видит в ее лице последствия собственных решений.       Ладони Марка обхватили обнаженные, дрожащие от низкой температуры плечи. Холодное, покрытое потом тело пошло мурашками – прикосновения побежали током по позвонкам. Да как он смеет!       – Мразь.       – Вам нужно обработать все, пока не дошло до заражения.       Заговорили вместе. Лу пустила на волю истерический смешок, зародившийся оттого, что ее короткое оскорбление утонуло в его длинном нравоучении. Как знакомо. Как странно думать, что даже над ее могилой Жонсьер продолжит твердить донельзя правильные вещи, пока призрак Лу, заточенный в гробу, продолжит шипеть и непременно попробует выбраться наружу. Странно – это потому, что смерть неминуемо близко?       – Пусть так. Зато Вы живы.       – Стреляя, Вы тоже о моей жизни пеклись?       – Другие били бы на поражение. Гюлер. Вейн. Мартен. Каждый из них способен попасть в сердце с пятидесяти шагов. Я не мог ничего не делать. Если бы позволил им прийти за Вашими щенками, Вы бы не церемонились со мной.       – У меня никогда не будет детей. И видимо, это дает мне больше мозгов, чем есть у любого из вас. Я не вы. Не стала бы трогать невинных только за то, что они родились на другой стороне!       Напускная собранность испарилась стремительно: Марк первым коснулся темы, неизменно играющей роль минного поля. Увеличивающей пропасть между ними все сильнее. Беспризорники, за которыми Лу присматривает глубоко в подполье, и его мертвая дочь.       Неужели он до сих пор уверен, что это Лу задрала вороненка? Скулы Жонсьера свело оскомой презрительного уничижения. Нет, дело в другом – так обычно реагируют нам свои и только свои недостатки. Дефектный. Полукровка. Опять решил, что проблема кроется в его «неправильном» существовании.       Лу медленно-медленно покачала головой. Ей никогда не было дела до его крови. Она не считала, что девочка благодаря наследственности в чем-то уступала сверстникам. И ей не было смысла ударяться в кровожадную жестокость. Как Лу смогла бы, если любила Ивонну? Сама вскормила, сама отогрела когда-то выброшенное на холод беспомощное тельце. Мучила Кея допросами по поводу первых полетов. На тот момент Небесных малышей под ее ответственность еще не попадало.       После рождения Ивонны для них с Жонсьером все изменилось. Останься она в живых, они сами не умерли бы изнутри. Дрались бы. Нашли бы выход. Любым способом встали бы плечом к плечу. Ради ее будущего, ради будущего следующих поколений.       Пустота разъела все стремления, оставив после себя механическую зависимость от бесконечной войны, от безумных попыток самоубиться в сражении.       Марк потянулся к Лу, развернул, смотрел безотрывно в глаза и каялся-каялся-каялся за то, что не в силах подкинуть кости иначе. Не сказал ни слова и все равно пробрался этим признанием под кожу. Палачи не сожалеют. Инструменты – тупятся.       Простая истина. То, что она в пылу эмоций приняла за бесчеловечную отчужденность, за хладнокровие под стать жнецу смерти всего-навсего было способом сохранить устойчивость в мире, полном угроз и неопределенностей.       Лу ненавидела его? Себя точно. Себя, всех повстанцев, всех церковников. Весь гребанный свет, если на то пошло. Не могла простить Марку предательства и не могла отказаться от него. Понимала каждый извилистый изворот его мыслей – ведь годами только и делала, что плутала в своих.       Сердце переполнилось болью, жалостью. Изнывало от усталости.       Утешение настигло, когда он обнял. Еще проще, чем покрывать друг друга обвинениями. В разы сложнее, чем приоткрыть душевную завесу.       – Господи… – сорвалось придыхание с губ Жонсьера.       Шерсть больше не скрывала алые полосы имеющиеся у Лу. Заглянув за ее плечо, он увидел, в какое мясо спину превратили ветки, через которые пришлось пробираться, унося ноги, и парочка самых проворных инквизиторов, вооруженных хлыстами.       Марк молил бога помочь ей оправиться, шептал на ухо, каких лучше трав собрать в Предгорьи; очень настойчиво просил убедить лекаря поторопиться. Лу, опять же, не была уверена, что Йонас вообще цел. Что ресурсов ее организма хватит, чтобы добраться домой.       Лу понимала – она должна Жонсьера уничтожить. Должна. Или пусть он уничтожит ее – как вариант. Лишь бы все закончилось, так или иначе.       Но, наплевав на принципы враждующих фракций, они жались друг другу в наивной надежде склеиться. Стремились забыть на ничтожно краткий момент, кто они и для чего созданы.       Марк громко дышал в спутанные волосы, избегал беспокоить раны на лопатках. Чудилось, что его сердце колотится вторым пилотом у нее в груди. Лу остервенело царапала смуглую кожу Жонсьера, пытаясь ввинтить пальцы поглубже. Это было не местью – в чем она оставалась уверена десять минут назад – это было мольбой.       Лу тоже молилась. Содрогалась уже не только от холода осени. Мысленно просила не отпускать. Да хоть утянуть в плен прямо сейчас – главное, не уходить больше. Согласилась бы, чтобы шкуру в итоге с нее стянул именно он. Только он. Он может и будет жесток – при этом не лицемерен. Не станет опускаться до излишних пыток, когда смертный приговор для Лу огласят. Останется рядом до самого конца.       Пожалуй, такой роскоши: просто оставаться рядом, чтобы оставаться рядом – они еще ни разу себе не позволяли.       На этот раз – возможно, последний – привычно не вышло. Собачий лай прокатился по окрестностям предупреждающей сиреной. Жонсьер молниеносно осмотрелся, нахмурился. Спешно, совсем чуть-чуть мазнул по ее лбу даже не губами – их отголоском.       Отошел быстрее, чем до этого наградил лихорадочным, отчаянным жестом. Больше не глядя на Лу, Марк с разбега взмыл в небо. Конечности преобразились прямо в прыжке.       Лу хотелось сделать больше, поклясться отыскать повод увидеться вновь, несмотря ни на что.       Слова так и не вылетели из глотки – Жонсьер раскрыл клюв. Плевался птичьим клокотом, не давая вклиниться. Без остановки. Кар. Кар. Кар.       КАР!       Иначе говоря, беги. Убирайся. Исчезни.       Спасись.       Она невообразимо промахнулась. Марк пришел не чтобы убить Лу – чтобы с ней попрощаться.       Собрался отвлечь на себя соратников и не потерпел бы самовольного протеста. В текущем состоянии задумывать подобное было бессмысленно – просто сама мысль подставить его претила.       И все же она понеслась вдаль, оперевшись на четыре когтистые опоры. За время в человечьей шкуре вестибулярка немного пришла в себя, от скорости тошнило меньше.       Овраги и ущелья мелькали под лапами безостановочно, смазано. Лу не видела дорогу – упорно твердила себе одно и то же. Он убедительный. Его не раскусят. Не закуют в цепи. Ни за что. Он будет жить.       Лу скакала по лесу так, словно на ней не осталось никаких ран. Волнение поглотило с головой. Тормоза отключились.       Следующий обрыв оказался круче и подлее предыдущих: слишком узкий выступ на свесе скалы никак не помог замедлить движение. Маленькое звериное тело закрутилось по оси, набирая ускорение. Лу летела, кружилась, а перед глазами стояло лицо Жонсьера, полное всепоглощающим нежеланием ее покидать.       Вскоре удар о бетонную гладь быстротечной реки отобрал этот образ. Все померкло.

***

      Потом Лу продолжила лететь. Падала, тонула, вязла. То ли в воде, то ли в смоле. Притом одновременно – пространство было свободнее любого ей известного. Дрейфовать здесь напоминало левитацию – какая окутывает, когда витаешь по юности в облаках, мечтаешь. Или спишь.       Лу пришла в сознание сразу, как ухватилась за последнюю мысль. Растерянно замахала руками и ногами, не ощущая никакой опоры под собой. Втянула носом побольше воздуха. То есть не втянула – попыталась. Вокруг не было кислорода. Даже намека на него. Однако каким-то чудом мозг голодания не испытывал. Да и кости не постигла незавидная участь прошлого – болезненного столкновения не случилось.       Собственно, так Лу постигла нелогичные, лишенные привычных ориентиров, условия: всюду царила бездна. Ни неба, ни земли. Чувство падения смелость понимаем: никуда она не падает. Банально висит – посреди слабо мерцающей, тусклой, голубовато-синей простыни пространства.       Тут же – хоба. Ухнула вниз. Устремилась сама по себе. Пятой точкой села на прозрачное подобие пола – глядя в зазор между скрещенных ног, убедилась, что обозначение существует условно. Ниже и ниже, и ниже продолжало распространяться ничто.       Прямо напротив Лу вспыхнул белый овал-окошко. Вытянутый, рябящий. Ослепив ненадолго, портал открыл взору залу, полную разодетыми под графов и графинь людишками. В толпе особенно выделялись двое. Невзирая на маски, скрывающие личности, Лу знала, что дама в бронзовом – ее точная копия. Мужчина в красном – безошибочно Жонсьер. Наверняка могла сказать, что весь готический антураж – напускное, а алые бокалы полны до верхов совсем не вином. Что вынужденное наблюдение друг за другом издали для этих двоих сравнимо с мучением. Но еще Лу знала: в открывшейся сцене они пока не готовы признаться себе и другому, как сильно по ним ударила долгая разлука.       Слева от первого разместился разлом, ведущий прямиком в серию комедийного ситкома. Летний зной, накрывший тихий пригород. Тихий – за исключением одного участка. У черного внедорожника, стоящего на выезде, столпился неугомонный народ. Супруги яростно перекрикивали один другого. Передавали из рук в руки пузатую мелочь – чтобы помочь забраться в салон, – параллельно не закрывая ртов. Настолько же бесстыжие, насколько и рыжие головы юных злых гениев, впрочем, находили забавным просто спрыгивать обратно наземь через открытую настежь дверь с другой стороны и возвращаться к исходной точке. Мол, поднимите-поднимите, ужас, самим никак. Увлеченные отстаиванием единственно верной правоты, ни Лу, ни Марк подставы упорно не замечали. Кей, пакующий неподалеку удочки, подослал Эллиота приостановить конфликт. Не учел, правда, что мальчугану тоже, конечно, захотелось принять участие в авантюре. Вместо двух обманщиков через автомобиль по кругу стало просачиваться уже три. Руфус зыркнул из-за набитого всякой всячиной багажника на своего воспитанника, хмыкнул в брюнетистые усы. Подмигнул ему. Весело покрутил пальцем у виска, безмолвно подсказывая, что думает о родном брате и его женушке. Ивонна молча переместила со лба на глаза солнцезащитные очки, вздохнула, села за руль.       Ну а справа от центральной «галопанели» позитивом сроду не пахло. В комнатушке едва ли больше, чем метр на метр на старый деревянный стол рухнула папка, набитая бумагами. Тот, кто ее принес, смотрел недоверчиво. Собственная нагота не смущала его нисколько. В отличие от принятого решения, в котором он, судя по всему, до боли сомневался. Лу стояла неподвижно, не шелохнувшись. Да, назначила встречу с церковником. Но разглагольствовать о правильном и неправильном, о верности идеалам не собиралась – у обоих в любом случае останутся свои. Ей требовалась исключительно информация. Жонсьер не задержался перед столом дольше полуминуты, развернулся на пятках, стремительно забрался на распахнутое окно. С него взмыл птицей в воздух. Ветер, струящийся через форточку, всколыхнул уголки листов с личными делами и платье Лу, усыпанное ромашками.       В том, что туда можно при желании шагнуть, убеждало окружение. К каждой картинке одинаково тянуло. Таинственное пространство самой своей сутью шептало, просило, советовало:       Оглянись.       Видишь, это ты. И он.       Ты.       И он.       Везде.       Ну как, подмывает подумать? Прямо головой. Давай-давай. Вперед. Сердцем тоже желательно.       Лу действительно окружило разнообразными комбинациями ее с Жонсьером теней. Не только теми, в каких она успела побывать. Неизведанными в том числе.       Вот Марк почему-то тащит ее едва живую, бессознательную на себе по коридорам лаборатории в заброшенном заводе за Периметром. На носу – ресторатор. В храмой поступи – сталь.       Вот его грудь пронзает свинцовая пуля. И Лу, сидящая в полной безопасности по другую сторону экрана, проглотила такой большой ком, как будто стрелок следом навел оружие прямо на нее. Нет. Нет. Зябко. Жутко. Невыносимо. Пусть не вздумает дохнуть у Лу на глазах в любой из реальностей!       К счастью, скоро кадр сменился. Вот он – уже живой и невредимый – сам стоит у надгробия с ее инициалами. Скорби в глазах не видно предела. Светло-карие радужки укрыты густым слоем непробиваемого мрака. Лу поправила себя: счастья в этом мало. Наблюдать за тем, кто страдает из-за тебя, поскольку ты недостаточно бережно к отведенному времени относился, чуть ли не больнее, чем самому терять. Дорожишь кем-то – вручаешь ему свою жизнь. Отбирать которую преждевременно – полный пиздец.       После ночи Переворота Жонсьер не выходил на связь ни с кем семнадцать часов. Лу чуть с ума не сошла. Заснуть кое-как вышло, только когда выяснилось, что он очухался контуженный в каком-то задрипанном госпитале на окраине города. Все пять месяцев, истекших с того времени, она питала железную уверенность, что корень мучительной бессонницы сидел главным образом во вселенской усталости, в запуганности из-за пережитого на поле битвы стресса. Сейчас согласилась с оценкой одной из своих версий на все сто: безнадежная идиотка.       Образы из реального мира напомнили Лу, что она здесь лишняя. Случайно выпавшая в изнанку между параллелями. Напомнили, что пора домой. Нужно выбрать, где отныне ее дом, шагнуть на одну из страниц просмотренных повестей. Лу понимала, нет ничего естественнее: в каком-то смысле все эти девушки с медными волосами и острыми ледяными взглядами – одно целое. Только у каждой своя дорога. И как бы не горько давалась истина: ее ждала та, на которой нет Марка Жонсьера. Точнее, он там не тем образом, каким хотелось бы.       На плечо опустилась рука. Лу угадала владельца по тяжести, по тому, как сомкнулись пальцы вокруг сустава. Мурашки решили обосноваться на шее. Она чувствовала, что позади Жонсьер. Не представляла, как объяснить, однако верила ощущению безоговорочно. Настоящий. Прямиком из яви. Пришел, чтобы начать новый черновик. Пришел за ней.       Не успела оформить растянутые в несуразной, несдержанной, довольной улыбке губы в нечто приличное. Плевать. Голова уже начала разворот. Лу торопилась. Всей душой стремилась увидеть Марка…

***

      Увидела… потолок. Металлический. Серый. Прореженный стальными балками. Да уж, дизайнеров Инквизиция наняла – высший класс. Сперва очень нравится свеженький лофтовый ремонт. Бесплатный, тем более. Увы, чем дольше Лу в нем варилась, тем больше понимала, что холодная пустота имеет много общего с безумием. Теперь вообще тошно стало до ужаса.       Циферблат наручных часов, оставленных на прикроватной тумбе, светился неутешительным временем: поздняя ночь. Пффф, сна ни в одном глазу.       После всего, что довелось без сознания испытать, Лу спать не планировала еще лет десять минимум. Ну нафиг такие эмоциональные качели. В бошку вкачали килотонны информации, обрабатывая которую она сломанной куклой скиталась из комнаты в комнату.       В ванной умылась ледяной водой, на кухне выдула полпачки молока прямо с горла; долго стояла у распахнутой дверцы холодильника и залипала на мигающую внутри лампу. В глуби Лу точно так же коротило. Клыков во рту – ни вампирских, ни лисьих – понятное дело, не наблюдалось. Еще немного, и мозг грозил взорваться от контраста привычного и фантасмагоричного.       В жилой зоне открыла поверху окно, взгромоздилась на подоконник. Закурила. Мегаполис за стеклом сиял, но не озарял размышления. Легче не становилось.       Залипнув в телефоне, Лу перебирала странности, пытаясь сопоставить их с реальностью. У Кея нет и никогда не было сына. Судьба маленького Эллиота в руках ученых и службы опеки вроде как. Более того, Кей – последний человек, который мог бы, по ее впечатлению, встречаться с мужчиной. Ноль осуждения: каждый дрочит как он хочет. Дело скорее в том, что напарник Лу никогда не давал поводов думать, что ему подобное может быть интересно.       Идея отучиться на инквизиторскую должность выглядела соблазнительно. Лу ведь, по сути, уперлась в потолок, выбрав устроиться секьюрити. Оставалось повышать ступени пси до тех пор, пока не иссякнут. А их не безграничное количество. Существенная загвоздка вряд ли позволила бы провернуть задумку в обозримом будущем: женщины не служили инквизиторами. Куда там до женщин-псиоников. Чтобы убедить Совет пересмотреть систему образования в этой области, Приору тысячу часов пришлось бы провести на собраниях. Возможно, в понедельник стоит поинтересоваться, что он думает по поводу хотя бы вероятности? Лу поставила себе мысленную галочку на теме.       Так какого лешего с ней приключилось? Вскрылись интересные подробности сверхъестественной природы? Чистейшая, неразбавленная чушь. Вот они, фотки с корпоратива: веселые, хмельные лица, распиханные по кабинету Иво тыквы; трезвый, потому откровенно не вписывающийся в действо Жонсьер на заднем фоне. Никаких следов, подтверждающих, что Лу довелось пережить внетелесный опыт.       Даниэль недавно вспомнила про любимого режиссера из старой эпохи. Предложила добавить атмосферы празднику, убедив, что специфика работ маэстро прекрасно сочетается с тематикой мероприятия. Приор позволил натянуть от угла до угла полотно белой простыни, организовать проектор и закуски. Довольно камерной компанией посмотрели парочку фильмов – сколько успели, пока не стемнело, и не засобирались по домам. Лу не понравилась ни одна картина. То ли жанр не ее, то ли смущало, что сценарии и постановка выглядели недожато. Претензий никаких не высказала: для чего, если с друзьями по-любому весело?       Там и сомнительный вампир был по имени Барнабас Коллинз. И диковатый демон Битлджус, устраивающий нелепые проказы направо и налево. Сюжеты сегодняшних снов отдавали его почерком. Понято, проще говоря, чем все навеяно.       Спектр фарса, который смог сгенерировать мозг, поражал. Тина, к примеру, часто делилась, что ей порнография снится, если западает на кого-то. Лу в похожих обстоятельствах взяла да отличилась. Тяготы, приключения, драма – полный набор классической эпопеи. И как все по полочкам разложить? Невыполнимая задача, крэп.       Чтобы отвлечься, Лу зашла в сеть. Ржала над мемами. Отправила Йонасу пост с депрессивно курящим котом. Лаконично подписала послание: «Мы». Выйдя из чата, заметила рядом с аватаркой Жонсьера, висящей в самом низу экрана, зеленый кружок. Неужели не спиться с призраком мертвой жены над постелью? Бедняжка.       Как бы ощутив сквозь километры расстояния издевку Лу, Марк мгновенно отозвался. Прислал сообщение. Опа, в такой час это что-то новенькое. «Вы там живы? Изволите появиться на тренировке?»       А, нет. Старенькое. Родное зубоскальство. Печатая слова в тон, Лу почувствовала, что тоже оскалилась, взъерошилась. Было в том, чтобы бесконечно собачиться с Жонсьером, удовольствие маньячного рода.

«Вы так о каждом перепившем коллеге печетесь, что ли?»

«Лично за вас мне приор голову открутит в случае чего. Зная о вашей тяге соваться в неприятности, предпочту лишний раз уточнить».

«Думала «откручивать головы» больше по вашей части».

«Пока Иво бумажками занимается в основном».

«Думать, я смотрю, вы вовсе не умеете. Не слишком ли фривольно отзываетесь о главе Инквизиции?»

«Че вы мне мозги компостируете в четыре утра?»

«Разумеется. Лучше, как вы, делать это с девяти до девяти. Ровно по рабочему графику».

«Слабенько, Жонсьер. Теряете хватку».

«Идите спать».

«Лузер».

«Хамка. Десять кругов сверху пробежать заставлю».

«Ого. Не сильно больше того, что я накручиваю, пока пытаюсь вашей кислой рожи по коридорам избегать».

      Ответ от Марка не последовал. Славно. Как и предполагалось: «один» в ее копилку, «ноль без палочки» – в его.       Вот будет умора, если завтра поймает Лу на повороте к столовой и выдаст тираду из серии: «Рид. Надо обсудить вчерашнее. Я знаю, что Вы знаете, о чем я. Не имею представления, какой рационализацией это доказать, но я там тоже был».       Ерунда. Прочь уже из головы, Жонсьер хренов.

***

      Так Марк Лу и послушал – как шелковый прямо. Десять раз. Всю субботу она спотыкалась, чертыхалась. Роняла ругательства и всевозможные вещи – сбитая с толку недосыпом и тем, что стало его источником. Никаким усилием не могла перестать вспоминать о надуманных прикосновениях, обещаниях. О лживой близости, которой сама себя загнала в ловушку.       Как малолетка – помешалась на фантазиях. Что дальше? Анонимные валентинки? Сталкерство? Тьфу.       Со временем дискомфорт перерос в устойчивое напряжение, а тот – в неподдельную злобу. Ближе к вечеру Лу разгорячилась настолько, что сносила все на своем пути. Не церемонясь ни с дверными косяками, ни с некоторыми людьми. По первоначальной задумке должна была помогать маме с продажами, но к закрытию скорее отгоняла покупателей, чем обслуживала.       Энн никак состояние дочери не прокомментировала – просто вручила в конце контейнер с домашними маффинами и обнимала на прощание небывало долго.       Вкусняшка на самом деле подействовала успокаивающе. Жаль кратковременно. В дороге до байка, уплетая третье пирожное по счету, Лу умудрилась изгваздать белые брюки шоколадной начинкой.       Спокойствие резко сменилось прежним штормом. В Термитнике она натянула бесформенную толстовку. Принялась торопливо сбрасывать нужные шмотки в спортивную сумку. Перед тем как захлопнуть шкаф, заметила краем глаза силуэт треклятого платья. С ромашками.       Пули в висок для пущего эффекта мало.       Лу не помнила толком, откуда оно в гардеробе появилось. То ли Ирма подарила лет в семнадцать еще. То ли сама, среагировав на невероятно привлекательную скидку, уцепилась за него в секонде однажды – неизвестно зачем и почему. Никогда же «рюшечек и милостей» не переваривала. По возвращении надо бы сжечь.

***

      Инквизиция к половине десятого походила на фильмы ужасов, сбежавший со вчерашнего корпоратива: искаженная, гнетущая. Пустые коридоры наполнились эхом шагов Лу, встречные лица проскальзывали мимо беззвучно. Давали деру отсюда даже редкие работяги-трудоголики, взявшие сверхурочные днем ранее. Оно и понятно – любой хотел поскорее отдохнуть. И только Лу направлялась вглубь здания.       Баретти запихнул их с Кеем в «Программу усиленной подготовки младших специалистов» – как только та замаячила на горизонте четыре недели назад. Естественно, Лу никто не спрашивал, хочется ли ей тратить свои кровные часы и денежки на всякую ерундистику. Гектор оставался непреклонен. Начальник охраны как никак. Со своими принципами. «Беречь Приора должны лучше кадры. Совершенствование – неотъемлемая часть профессии».       Хорошо, что хоть друг всегда был рядом. Каждый вечер понедельников и сред после смены Лу и Кей спускались из приемной Иво в крыло со спортзалами. В субботу ползли до работы вместе, сокрушалась, что жалко пропускать платные занятия.       Сейчас Лу приходилось топать одной. Второй день Кей отсутствовал в городе. Отпросился навестить бабушку – Ребекка свалилась с ангиной. Что в ее возрасте, конечно, было опасно. Лу уважала беспокойство Кея. Но, надо сказать, невольно чувствовала себя брошенной.       Особенно гнустно стало, когда позади раздался гогот компании молодых людей, держащих путь туда же, куда и она. Заводила их Лу не нравился: слишком позитивный, слишком правильный. Святой – до скрежета зубов аж. Голос свиристели. Улыбка добряка. Всем по душе. Набор казался искусственным и потому отталкивал.       Лу ускорила шаг – не дай Единый окликнут. Поддерживать светскую беседу, при учете что душа требовала накинуться на кого-нибудь с кулаками, она не сумела бы.       В женской раздевалке Лу встретили пятеро. Айва – заводная, суетливая пирокенетичка – прилипла с расспросами по поводу Кассена. Не видела ли Лу его по дороге.       Никогда прежде ложь не ощущалась так приятно. Во-первых, потому что в пекло этого Кассена. Во-вторых, потому что, получив неудовлетворительный для себя ответ, девушка мигом отстала.       Вскоре трель свистка согнала всех к началу тренировки. Входя внутрь зала, святоша ловким небрежным жестом собрал локаны, свисающее ниже плеч, в хвост – чтобы не мешались, очевидно. Дамы, недавно поступившие так же с шевелюрами друг друга, чуть не попадали штабелями. Лу со своими каре, глядя на представление, гадала: то ли длинные волосы мозги разжижают, то ли влюбленность.       – Построились.       Ответ нашелся скоро, ровно с появлением в поле зрения Жонсьера: второе. Он выбрался из тренерской каморки, глазами блуждая по списку в рабочем планшете. Начал перекличку. Лу без шансов залипла. Поблизости ни Кея, который отвлекал бы тихими разговорами, ни остатков самообладания, испарившихся по щелчку после веселой ночки. На Марке были не брюки с острыми стрелками – простые серые спортивки. Легкие кроссовки. Белая футболка. Стилек: «Обнять и трахнуть».       Вроде видела уже не раз. Вроде ничего особенного. В целом Жонсьер сменил одну униформу на другую – требуемую условиями. Но до того это поражало, что у Лу чуть голова не отлетела в тартарары. Все, что он прятал под кителем, все, по чему топтался каблуком туфель, открывалось, проступало отчетливо. Тело обычного мужчины, отдышка после бега, испарина на лбу в конце занятий.       Когда Лу перед самым первым в раздевалке познакомилась с Айвой и узнала у нее, что инструктором назначен Марк Жонсьер, испытала однозначное желание развернуться и исчезнуть. А потом он меньше чем за две минуты преодолел полосу препятствий, на своей шкуре показывая, чего желает добиться от подопечных. Несмотря на весомые травмы, заработанные в ночь свержения Жан-Франсуа, двигался, как ниндзя. Орал, орал, без конца на всех орал. Однако через полтора часа недовольных не было: каждый младший инквизитор, боец и псионик видел результат. Поверил, что нагрузка стоит того. Марк возвысился над молодняком авторитетным примером, превратился в стимул к росту.       Лу захотела приходить. Захотела достичь его уровня. Наплевав на раздражение, природа которого кусалась все сильнее изо дня в день. Юношеский максимализм уступил место зрелому, непростому решению – попробовать усмирить себя, чтобы через десять лет не сожалеть. Мол, был шанс, а по глупости Лу его отфутболила.       Что ж, усмирить не получалось. Зато получилось прокачаться, привить дисциплину, стать чуточку лучше.       Жонсьер коротко вскинул голову, когда Лу отозвалась на свою фамилию. Промелькнуло мимолетное удивление. Сразу скрылось за равнодушием.       Как бы сказать… Равнодушие привиделось. Спустя двадцать минут она уяснила, что за выражением морды крылась расчетливость садиста. Группа за этап разминки пробежала пятнадцать кругов. Лу досталось двадцать пять. Исполняя былую угрозу, Марк в какой-то момент велел срезать на середине зала и продолжать, используя половину.       На второй расположились остальные. Качали пресс. Отжимались. Словом, сменили вид деятельности. Пока ей одной от нескончаемого, изматывающего процесса думалось, что она скоро помрет. Задыхалась. Бочину кололо.       – Не сбавляйте темп, Рид. Кардио – отличное противоядие от похмельного синдрома.       Сам не расслаблялся толком, теперь еще измывается! Вот же дерьма кусок. Лу назло ему заставила себя бежать быстрее.       – Ниже, Кассен. Можете лучше.       С другой стороны – то и дело проплывающая перед глазами картинка, радовала. Прилетело всем по очереди.       Выскочка, правда, воспринял упрек под стать гадкому характеру: как лишний повод покрасоваться. Растянул губы в ухмылке, закинул одну руку за спину прямо во время подхода и начал поднимать-опускать корпус, опираясь только на правую ладонь. Подбородок его почти касался пола. Хуже всего – Жонсьер нашел упорство удовлетворительным. Удостоил юнца одобрительным кивком.       Лу особенно возликовала, встав в спарринг с Кассеном во второй части тура. Легальный способ надавать неприятелю, врученный ей Жонсьером, который взял за привычку случайными образом назначать соперников для борьбы, помог силам воспрянуть.       Из телефона Марка, лежащего на скамье у дальней стены, всю дорогу играла ритмичная мелодия. Создавая, – как он это называл – «необходимый психологический фон». Сегодня фон внезапно прервался вереницей гудков.       Не отрываясь от того, чтобы поправлять стойку Айве, Жонсьер отдал устройству голосовую команду принятия вызова.       – Ты скоро дома будешь? – взлетел на воздух такой же громкий, как музыка, детский голос. – Я поднялась на этаж от машины и поняла, что при мне нет ключей…       – Не думаю, что скоро, солнышко! – крикнул Марк в ответ. – Сейчас напишу Руфусу, он за тобой вернется. Переночуй у дяди, ладно?       – Океееей, – на этом громкая связь прервалась.       Жонсьер моментально отлетел от псионички, которой до этого с наставничиским усердием уделял внимание. Приблизился к лавке. Застучал пальцами по экрану смартфона.       Лу, наблюдая за ним сквозь мельтешащий перед носом силуэт Кассена, боролась с оторопением. У Марка реально в наличии брат. Реально «Руфус». Ни какой-нибудь «Жак», «Поль», «Сэм». Руфус – и все тут.       Как-то она попыталась Жонсьера подстебнуть. С посылом – зачем такой важной шишке вшивая подработка инструктором? Он был короток: «Я не только за себя в ответе». Подразумевая необходимость иметь стабильную финансововую подушку. Тогда Лу вспомнила, что Иво упоминал мимоходом: Марк забрал дочь из приюта.       Ночью этим знанием и объясняла часть сновидений. В реальности-то ни разу девочку не видела, не знала, как зовут, и вот – здрасте-приехали – испытывала уверенность, что голосок тот самый – из комнаты с собакой, винилом и двумя клонами ее самой. Из бункера у горного хребта. Из деревушки с футбольным полем во дворе. Ивонна Жонсьер – собственной персоной.       Назад вернулась мелодия для тренировки. Лу под нее эпически шмякнулась на землю, сбитая с ног подсечкой.       – Жульничаете, – плюнула недовольно.       – Правильно использую Вашу невнимательность, – проворковал Кассен.       В противовес фразе протянул ладонь. Лу от помощи отказалась.

***

      Водные процедуры получились тяп-ляп. Общественный душ – территория недружелюбная. С напором, отвратительно регулирующимся. С разъяренной очередью, каждой участнице которой позарез требовалось, чтобы Лу быстрее освободила нужник. В общем, головная боль.       Однако вот фокус: облачившись в мотокуртку, Лу поняла, что больше не испытывает отвратительной смеси самых гнусных эмоций. Теперь просто – ровно.       Дышалось легко, руки отпустил тремор. Физнагрузка и ополаскивание под контрастными струями, похоже, обнулили режим берсерка. Красота.       Она закинула сумку на плечо, живенько почапала из раздевалки, уже чувствуя потоки холодного ночного ветра, что обнимут тело при высокой скорости байка. Закрыла за собой дверь.       Сделала три шага навстречу свободе и захотела закрыть еще и уши.       – Рид, постойте.       О нет. Только не разговоры про параллельные миры. Спасите-помогите. Каждая мысль отныне будет облекаться в реальность? С тяжелым сердцем Лу готовилась принять вероятность чего угодно: и что крыша окончательно поехала, и что совпадения – безжалостный народ, и что Жонсьер, как всегда, скажет пару ласковых да отпустит.       Развернулась. Марк запирал спортзал на ключ. Поверх футболки он накинул зеленую рубашку – вроде из флиса. Спортивки заменил на синие джинсы. Джекпот, невероятное везение – «смотри, я еще и такой бываю». Лишнее подтверждение, что Жонсьер – среднестатистический человек, такой же, как Лу, Иво, Кей, Кассен – будь он неладен – возродило зачатки злости.       Они похожи. И все равно разделены такой громадной пропастью, что никакие фантазии, никакое количество совместных заданий не изменят неприятельственные отношения.       – Нахера Вы ко мне цепляетесь вечно?       Брови Марка изобразили сторону овала.       – Вам кажется, цепляюсь?       – Я это знаю. Не просто цепляетесь. Придираетесь. Обругиваете. Приятного мало. Я от Вашего: «Рид» вся гусиной кожей по самое не балуй покрылась. Что опять Вам нужно?       Дурость. Распространилась зачем-то. Как обиженная девчонка. Наверное, потому что это в самом деле обидно. Лу привыкла из кожи вон лезть, всегда выкладываться по полной. А он – гордец, индюк! – не замечает стараний, достижений. Не замечает… ничего.       Жонсьер разглядывал ее ровно четыре секунды: столько Лу сосчитала в уме, ожидая пулеметной очереди из оскорблений. Лицо напротив из удивленного стало суровым. В последний миг – задумчивым.       – Я вижу потенциал. Вижу способности и рвение. Если я не помогу их развивать, если не подтолкну противиться моим оценкам, то какой из меня старший по званию? «От противного» результат самый эффективный, Вы не замечали? Может быть, это и не играет мне на руку в смысле репутации, но позволяет обеспечивать нашу организацию кадрами, которые способны пройти вопреки всему хоть огненное море. Верно, Лив? Что скажете о моих методах?       Из мужской раздевалки выглянула голова Кассена. Лу заметила ее уже после того, как монолог Марка завершился. Потребовались значительные усилия, чтобы разобрать его наполнение. В сущности, Лив полноценно возник в текущей картине мира, лишь когда заговорил сам:       – Скажу, что они отвратительны, Месье. И в этом их прелесть.       Обосновался у косяка со скрещенными на груди руками. Мокрые волосы стягивала в тугую гульку на затылке черная резинка. Взгляд скользнул с Марка к Лу, окутал – чуть меланхолично, с ноткой ностальгии.       – Невозможно достоверно описать, сколько раз я прочувствовал их на себе. Поэтому замечу прямо: недовольство Ваше более чем понимаю. Не отходя далеко – советую превратить его в топливо для следующих свершений. Под началом Месье Жонсьера мне довелось отработать два года – прямо с выпуска из Семинарии. И что же? Вот-вот подам документы на подтверждение второй ступени. Когда менее везучим требуется не менее пяти-семи лет для подготовки. Великий человек, – он вновь зыркнул на Марка, – превращает всех вокруг себя в великих профессионалов.       – Красноречию Вы точно не от меня нахватались, юноша, – хмыкнул Жонсьер.       – Это уже мое, заводское. От природы.       Ого. Ну и подробности. Кассен значился кем-то вроде протеже Марка. Кроме того, он, считай, прямо указал, что Лу также подходит под эту категорию.       – Прикажите, – предположила с издевкой, – рассыпаться перед Вами конфитюром, великий человек?       – Я бы попросил хотя бы выслушать для начала, отодвинув в сторону преждевременный накал эмоций. Далее – Вы вольны реагировать, как Вам заблагорассудится. Приму удар в любой форме.       Лу поморщилась, смолчала. Показала тем самым – мол, валяй, пусть начнется шоу. Увиденное доставило впечатления похлеще тех, когда наблюдаешь за лихими гимнастами, крутящими кульбиты под куполом цирка – сердце кувыркнулось, будь здоров, сжалось, зашлось, спятило.       Жонсьер приблизился. Достал из кармана джинсов бумажный прямоугольник. Вручил Лу.       – Вчера я не заметил, чтобы Вас впечатлили картины, выбранные Вейсс. В целом разделяю мнение. За одним исключением: крест на режиссерских способностях Тима Бертона рано ставить до ознакомления с его мультипликацией. Живая отъемка, по видимому, очень ограничивала творца. А вот в кукольной анимации ему нет равных. Смыслы, ракурсы, музыка – все хорошо.       В руках Лу покоился билет в кино. Датированный завтрашним вечером. Глянцевый, приятный на ощупь. Изрисованный жутковатыми иллюстрациями. Вероятно – героев.

«ТРУП НЕВЕСТЫ

Начало сеанса: 18:30

Конец сеанса: 19:53»

      Да, штука явно вполне в духе режиссера – судя по специфике прошлых кинолент. Безрадостный заголовок немного поумерил скорость сердцебиения. Тонкий намек от вселенной, что Лу даже не стоит пытаться – иначе пополнит ряды печально известных дам из прошлого Жонсьера? Или он целенаправленно проворачивает какую-то подлость? Пф, черт ногу сломит с этим мужиком.       – Хотите сказать, Вы, как Даниэль, фанат подобной мрачнятины?       – Отчасти. Когда был моложе, находил привлекательной и завораживающей тему смерти.       – Что изменилось?       – Из-за работы ее вокруг меня стало слишком много. Очарование испарилось. Но вещь правда стоящая. Сходите. Кинозал находится на улице Сент-Экзюпери. Рядом с муниципалитетом.       – Странно. Джентльмены обычно предлагают в дополнение к такому предложению свою компанию.       – Вовсе не странно. Джентльмены способны додуматься, когда и кому их компания не принесет радости.       – Думать не устали?       – Вы уж, – Марк склонился к щеке Лу. Выдохнул следующие слова ей прямо в ухо; горячо, щекотливо шепча: – если беретесь кокетничать, то делайте это с должной сноровкой, Мадемуазель Рид. Или мне Вас до скончания времен вообще всему обучать?       Он отпрянул с видом: «Ничего провокационного я не говорил». Ничего животрепещущего. Ничего, что стоило бы скрывать от посторонних слушателей. Практически.       Лу охренела. Жонсьеру произведенный эффект пришелся по вкусу. Деловито улыбнувшись – что делал он в принципе крайне редко – Марк попрощался с подчиненными и удалился.       Так это были ухаживания? Все время. В подозрительном поначалу приглашении. Во внезапных ночных сообщениях. В том, что Жонсьер приставил к ее фамилии «Мадемуазель» тоном, который другие используют, провозглашая: «Выходи за меня замуж!»       Лу стиснула билет онемевшей ладонью. На голову сама себе взгромоздила воображаемый позорный колпак – за то, что соображалка, как у планктона, крохотная; за то, что изводилась месяцами попусту; за то, что отвратительно сохранила лицо перед Кассеном. Лив до мельчайших деталей ситуацию прочел: в глазах мысли об этом отражались. Однако на лице улыбка по-прежнему – всепрощающая, всепонимающая, вседозволяющая.       – Будьте злее хоть иногда – пошла в нападение самостоятельно. – Учитесь отбивать внимание кумира.       – Не стоит. Я же вижу прекрасно: ниша, так сказать, занята…       – Не отчаивайтесь, Месье. Всегда можно рассмотреть вариант совместного досуга. Сообразить на троих, так сказать.       – О, замечательно. Предпочту сидеть в кресле рядом и наблюдать.       Лу недоверчиво повела бровями, не ожидая ответов на свои дерзости. Сродни отзвучавшим – уж точно. Вот как мы можем, значит. Кто там в тихом омуте водится? Светлые, очаровательные мальчики, видимо.       Оскал Лу расправивлся, выливаясь в более расслабленное, искренние выражение. Надо же: он ничего – нормальный на самом деле. Оправдывает репутацию не потому, что мудак, замаскированный под харизматика. Знает, как с себе расположить.       – Только наблюдать?       – Не оставляете мне шансов на загадочность, да? Не думал, что столь предсказуем.       – Хватило мне сегодня загадочности, Кассен.       – Лив.       – Лив, – на автомате кивнула, исправляясь. – Впредь предпочту раскусывать подвохи сразу.       – Что случилось, не расскажите?       – Едва ли Вы мне поверите.       – Вы даже не рискнули пока. Наблюдая за Вами на прошлых занятиях, я пришел к выводу, что рисков Вы не боитесь.       – Тогда, может, по бокалу пропустим?       – Охотно соглашусь.       Кассен обогнул Лу. Галантным, джентльменским жестом пригласил пройти впереди себя. Она подыграла: отвесила подобие книксена, сделала вид, будто теряет сознание. С большим усилием сохранила крайне серьезную мину, стараясь не выйти из образа.       Билет незаметно скользнул в боковой отсек спортивной сумки. До завтра требовалось сохранить его в целости.       Глаза Лива смеялись. Это было заразительно.       В конце-то концов, если Лу решилась дать шанс очевидно самоубийственной романтической игре после психологической взбучки через другие измерения, то почему бы, помимо прочего, не завести нового товарища, когда он сам падает в руки? Не страшно, больше ничего не страшно. Подумаешь – поторопилась с предварительной оценкой личности малость. Полжизни самые близкие связи только так и зарождались.       Жонсьер – настоящий венец закономерности.