Без названия

Добрый день, уважаемые читатели. Меня зовут Лео, и я хочу представить вам свою книгу. Это альтернативная история, которая начинается в 1812 году — в сожжённой Москве, среди пепла и руин. Главный герой — капитан Юрий Кронхольм, офицер Павловского гренадерского полка. Он ещё не знает, что настоящая война только начинается. Что враг, которого встретит его отряд у Березины, не будет похож ни на одного врага, известного людям. Пролог, который я публикую сегодня, — это знакомство с героем и миром. Действие происходит до того, как вирус вырвался на свободу. Это попытка показать, каким был Юрий до всего. До потерь. До страха. До конца. Помимо пролога я также покажу первые 2 главы в надежде зацепить вас. Я буду признателен за любые отзывы, вопросы и комментарии. Спасибо, что уделили время. Не буду томить, начну: Пролог: Меня зовут Юрий Кронхольм. Павловский гренадерский полк. В Москву я попал не воевать — привёл обозы, попал под раздачу приказов. Город готовили к сдаче, и кому-то нужно было жечь. Кому-то — падать. Мне выпало и то, и другое. Перед штабом я задержался на минуту. Посмотрел на небо. Оно было серым, низким, будто сама Москва нахмурилась перед смертью. Подумал: интересно, запомнят ли меня те, кто останется. И сразу отогнал эту мысль — не время. — Когда начинаем? — спросил поручик Репнин, поправляя кивер. — Как стемнеет. Сначала западные кварталы. От Арбатских ворот до Пресни. Чтобы ветром не перекинуло на центр раньше времени. — А французы? — А что французы? Они в Кремле. Репнин усмехнулся. — Говорят, их император уже не тот. Говорят, он пьёт. — Может, пьёт. Может, молится. А может, карты раскладывает. Или в шахматы играет со своими маршалами. Мне всё равно. Я смотрел на карту, но видел не линии, не кварталы. Видел дома, в которых вырос. Видел улицы, по которым бегал мальчишкой. Дед привёз меня сюда, когда мне было семь. Мы стояли на Воробьёвых горах, и он сказал: «Запомни эту красоту. Она будет с тобой всю жизнь». Он не знал, что я буду тем, кто её сожжёт. Он умер за три года до войны, и я рад, что он не видит этого. Мать я помнил смутно — светлое пятно, запах хлеба, тихий голос. Она умерла, когда мне было шесть. Отец — ещё раньше. От него осталась только фамилия. Кронхольм. Шведская кровь, русская душа. Так говорил дед. Теперь улицы моего детства надо было жечь. Я думал об этом и чувствовал, как внутри что-то тяжелеет. Не страх. Не сомнение. Что-то другое — тягучее, липкое, как дёготь. Стыд? Нет, не стыд. Приказ есть приказ. Но всё равно — тяжело. — Жалко город, — сказал Репнин. — Жалко, — ответил я. — Но приказ есть приказ. Я сам не знал, правильно ли это. Может, правильно. Может, нет. Но я офицер. Я исполняю приказы. И если надо сжечь Москву, чтобы французы не получили ни крыши над головой, ни еды, ни дров, — значит, сожгу. Перед выходом я постоял у колодца, ополоснул лицо. Вода была холодной, почти ледяной. Я посмотрел на своё отражение. Под глазами темно, щетина, брови сдвинуты. Капитан Кронхольм. Тот, кто жжёт свой город. Я сплюнул в воду и пошёл. Штаб остался за спиной. Мы двинулись к Арбатским воротам. Солдаты шли молча — кто с факелом, кто с ружьём, кто просто с пустыми руками. Впереди ждали дома, улицы, переулки. Всё, что мы должны были сжечь. Я шёл и думал. О том, что когда-то бегал здесь мальчишкой. О том, что на этой улице покупал пряники. О том, что за углом жила девушка, в которую я был влюблён в шестнадцать лет. Её дом уже снесли. А теперь я сжигаю то, что осталось. Вечером мы шли по Тверской. Она ещё держалась — окна заколочены, двери на засовах, но дома целы. Людей почти не было. Кто ушёл, кто спрятался. Только патрули и мародёры, которых наши же солдаты отлавливали и разоружали. На углу у Арбатских ворот мы наткнулись на французов. Четверо. В мундирах, но без киверов, без ружей. Сидели прямо на мостовой, прислонившись спинами к стене. Пьяные. Один спал, двое о чём-то спорили, перекрикиваясь на ломаном русском, четвёртый просто сидел и смотрел на огни. Я остановился. Смотрел на них. Они пришли в Москву как завоеватели. Думали, война кончена. А теперь сидят в грязи и не могут даже встать. Не враги даже — так, жалкие обломки. Я не чувствовал ни злобы, ни ненависти. Только брезгливость. К ним. К себе за то, что мы оказались по разные стороны. За то, что они — люди. И я — человек. Но мы не можем сесть рядом и выпить чаю, потому что всё это — война. — Победители, — тихо сказал Репнин. — Пьяные, — ответил я. — Иди дальше. — Не трогать их? — Не трогать. Пусть сидят. Может, проспятся. — Я помолчал. — Хотя какая разница? Проснутся — опять будут воевать. Или умрут. Всё равно. Репнин посмотрел на меня, но ничего не сказал. Мы прошли мимо. Один из французов, тот, что сидел и смотрел на огни, вдруг сказал: — Vous avez raison, capitaine. C'est fini. Я не ответил. Не потому что не понял — потому что нечего было ответить. Он был прав. Для этих четверых всё было кончено. Но для нас — только начиналось. Через час мы начали. Первые факелы полетели на крыши Замоскворечья. Солдаты работали молча — без криков, без приказов. Поджигали, отходили, смотрели, как огонь лижет стены. Я шёл по кварталу, проверял, чтобы всё горело ровно. Не слишком быстро. Не слишком медленно. Чтобы французы не успели потушить. Солома под крышами вспыхивала сразу. Избы трещали, стёкла лопались, дым валил в небо. Я смотрел на это и чувствовал пустоту внутри. Не гордость. Не стыд. Просто пустоту. Как будто Москва умирала, и вместе с ней умирала часть меня. Я вспомнил деда. «Запомни эту красоту. Она будет с тобой всю жизнь». Он не знал. Он не мог знать. К полуночи горели Угловская набережная и соседние переулки. К утру — половина Замоскворечья. Я стоял у Арбатских ворот и смотрел, как дым затягивает небо. Рядом — Репнин, ещё несколько офицеров. Молчали. — Иван Великий ещё видно, — сказал кто-то. — Скоро скроется, — ответил я. Я смотрел на колокольню, которая медленно таяла в дыму. И думал о том, что этот город, который мы строили веками, мы сожгли за два дня. И правильно ли это? Не знаю. Приказ есть приказ. Я офицер. Я исполняю приказы. Когда колокольня утонула в пелене, я повернулся к своим. — Уходим. Мы пошли на восток. Москва оставалась за спиной — горела, трещала, рассыпалась. Я не оборачивался. Если обернусь — увижу, что мы натворили. А если увижу — не смогу идти дальше. На привале, уже под утро, я наступил на что-то в грязи. Листовка. Примятая копытами, заляпанная, но ещё читаемая. Адресована «капитану». Без фамилии. «Лазареты переполнены. Раненые умирают быстрее, чем мы успеваем их перевязывать. Трупы некуда девать — складывают во дворах, в подворотнях, в пустых домах. Люди боятся. Не французов — умирать. Если у вас есть люди — присылайте. Помогите вывозить мёртвых, пока не началось повальное заражение. Хотя, кажется, уже началось». Я перечитал. Потом сунул за пазуху и пошёл догонять своих. Впереди была дорога. Долгая. Тяжёлая. Я ещё не знал, что там будет хуже. Гораздо хуже. Глава 1: Снег и кровь На улице была зима, за окном мело так, что фонарей не было видно. В баре «Последний огонь» пахло прогорклым пивом и сосновыми дровами. Камин горел жарко, но до дальнего угла тепло не доходило — там сидели те, кому было всё равно, тепло или холодно. На стенах висели керосиновые лампы — новомодные, с резными абажурами. Никто уже не помнил, когда в последний раз здесь зажигали свечи. Бармен протирал медную стойку, на полках поблёскивали бутылки с яркими этикетками. В дальнем углу, у самого камина, сидел старик. Седая щетина, медаль на груди — потёртая, не застёгнутая. Левая рука лежала на колене. Пальцы время от времени дёргались — старая рана, нервы срослись криво. Иногда он трогал это место. Проверял, не кровит ли. Не кровит уже тридцать лет. Но он всё равно проверял. Когда кто-то входил в бар, старик провожал его взглядом до самого столика. Не потому что ждал опасности. Просто привычка. В его время любая дверь могла выпустить смерть. Он не пил. Просто смотрел в кружку. Бармен бросил взгляд в его сторону, но ничего не сказал. Знал — если человек сидит тихо, значит, ему не нужна помощь. Через какое-то время к старику подсел молодой парень. Кивнул на медаль. — Отец, а что это за награда? Я таких не видел. Старик поднял голову. Посмотрел на парня. На медаль. Потом снова в кружку. — Тебе такое, сынок, не понять, — сказал он. Не зло. Просто устало. — Это не из той войны? — спросил парень. — Из двенадцатого года? — Из той, — сказал старик. — Так там же с французами воевали, — парень усмехнулся. — Газеты писали, что это просто голодные солдаты сбесились. Болезнь там какая-то. Старик посмотрел на него. Долго. — Газеты, — сказал он. — Газеты потом писали, что мы все выжили. А мы — нет. Он помолчал. Потом повернулся к камину, будто искал там что-то. — Поймёшь, если расскажу, — сказал он не то парню, не то сам себе. — Пойму, — ответил парень. Старик ещё помолчал. Бармен поставил перед ним новую кружку — не просили, но он принёс. Старик кивнул, не глядя. — Ну, садитесь все поближе, — сказал он. К нему подсели и парень, и бармен, и ещё несколько человек, которые до этого делали вид, что не слушают. Старик откашлялся. Потёр левую руку. Посмотрел на огонь. – Ну, начну. Когда Москва была сожжена, мне вручили письмо с приказом. Печать была свежей, бумага — ещё пахла дымом и воском. В нём говорилось, что мне и нескольким полкам надлежит немедленно выступить на запад. Наша задача была чёткой: перехватить французские части, бежавшие через Березину, и не дать им свободно уйти дальше. Нас не распустили и не отправили по домам. Напротив — отряд спешно собрали, доукомплектовали тем, что удалось найти, и велели выступать без промедления. Вопросов не задавали: приказ был ясен, а время — на вес золота. Мы покинули Москву на рассвете. Город остался позади — чёрный, выжженный, молчаливый. Впереди была дорога, о которой никто из нас не знал почти ничего. В те дни я впервые услышал, что среди войск появилась странная болезнь. Говорили, что первым с ней столкнулся Кутузов — тот самый, что оставил столицу врагу, чтобы спасти армию. Через несколько дней наш путь оборвался у Березины. Я был там с Павловским гренадерским полком, вместе с пленными французами. Мост на другую сторону оказался взорван — когда и кем, уже никто не знал. Мы были одеты не по зиме, а снег пошёл внезапно, тяжёлый, липкий. Я взял командование на себя: первую часть отправил на осмотр берега, вторую — разжигать костры, третью — за дровами, четвёртую — наводить временный мост. Чтобы ускорить работу, мы развязали троих французов. Они сбежали. Спустя время вернулся только один. Он был весь в крови, в царапинах, с безумными глазами. Ружья при нём не было. Он твердил одно и то же: — Люди напали на нас… Я нахмурился: — Сколько их было? Француз мотал головой. — Множо. Они… они не кричали. — Они стреляли? — спросил я. Он посмотрел на меня так, будто я сказал глупость. — Нет. Они… — он замолчал, сглотнул. — Они рвали. Зуб. Тогда я вспомнил странную записку, которую нашёл днём в полуразрушенном почтовом доме, ещё до Березины. Она была от фельдмаршала: "Отмечены массовые случаи поедания людей в районах, прилегающих к Москве и западным дорогам. Свидетельства противоречивы, однако повторяются. Нападавшие действуют группами, не используют огнестрельного оружия, проявляют нечувствительность к боли. Причины неизвестны. Возможна форма безумия, вызванная голодом, холодом или болезнью." Среди вороха бумаг, найденных в почтовом доме, был обрывок со знакомой печатью. Почерк был старческим, дрожащим, но слова — как ледяная вода за шиворот. «...ввиду крайней опасности, предписывается любой ценой избегать рукопашных схваток с означенными субъектами. Солдатам, вступившим в близкий контакт, надлежит немедленно проходить осмотр у полковых лекарей. В случае проявления признаков — изолировать. В случае нападения... действовать как с бешеными собаками». Я перевернул лист. Там была только приписка, второпях: «Господи, спаси Россию». Мы видели голодных. Видели сумасшедших. Но чтобы люди… Я сложил бумаги и убрал их в сумку. Нам было не до страшных сказок. Из темноты раздался первый крик. Из-за сараев выбежали фигуры, в лохмотьях, без шинелей, с голыми руками. — Стой! — крикнул кто-то. — Свои! Они не остановились. Один бросился на француза, сбил с ног и вцепился ему в шею. Француз закричал, но выстрела так и не прозвучало. Мы поняли — это не обычные люди. Они не дерутся. Они едят. Вокруг воцарился хаос. Я пытался перезарядить пистолет, когда со спины раздался внезапный глухой рык. Солдат, которого я считал своим, рухнул на меня — его глаза были стеклянными, движения резкими и странно быстрыми. Он атаковал меня, и я едва успел увернуться. Это был первый раз, когда я видел заражённого бойца так близко. Руки, изувеченные, хватались за всё вокруг, а дыхание было тяжёлым и прерывистым. Это было не как у обычных ходячих — он был сильнее, опаснее, непредсказуем. В отчаянии я всунул пистолет ему в рот и надеялся на чудо. Оно случилось: рядом гвардеец проткнул штыком нападавшего и, схватив меня за рукав, резко поднял на ноги. — Рано ещё умирать, — бросил он и сунул мне в руки винтовку, лежавшую рядом. Мы держались, но оставалась тревога: кто следующий? Я замолчал, глядя на огонь камина. В баре было тихо — только дрова потрескивали. — А дальше? — спросил кто-то. Я усмехнулся. — А дальше, сынок, было хуже. Глава 2: Мы не первые Вокруг разгоралась паника. Инженеры таскали брёвна — пальцы примерзали к мокрой коре, на рукавицы намерзал лёд. Кто-то сорвал голос, команды переходили в хрип. Но они не останавливались. Не могли — ходячие лезли со всех сторон, и каждая доска, уложенная в настил, отодвигала смерть на шаг. У церкви лекарь сжимал пилу, но пока не резал. Сидел в углу, курил, смотрел на раненых. Потом переводил взгляд на огонь, который солдаты подбрасывали, чтобы отвлечь ходячих. Не помогало. Твари шли на тепло и звук, а не на свет. Руки у лекаря тряслись. Он не вставал. Я выдохнул. Пар застыл на воротнике. Перезарядил винтовку — пальцы не гнулись, пришлось дуть на них, чтобы хоть как-то согреть. Потом стрельба стихла. Не потому что мы победили — потому что нападавшие кончились. В ушах звенело. Кто-то сел прямо в снег, уронил голову на колени. Кто-то стоял и смотрел в одну точку. Я слышал, как один солдат, молодой совсем, плакал — тихо, в кулак, чтобы никто не слышал. Ко мне подошёл гвардеец. Молодой, но взгляд уже не молодой. Он не смотрел по сторонам, как остальные. Смотрел на меня. — Капитан, — сказал он. Голос сел, говорить было тяжело. — Если эти твари полезут из леса ещё раз… патронов у нас только на то, чтобы застрелиться. Он не ждал ответа. Кивнул, развернулся и пошёл к инженерам. Схватил бревно, шагнул в ледяную воду по пояс — посинел, но не выругался. Только зубы сжал так, что желваки заходили. Тем временем мы построили пленных. Французы сидели на снегу, прижимаясь друг к другу. Я велел раздать им топоры — для работы у моста. И ружья — для охраны. — Если сбежите, — сказал я. — Мы вас искать не будем. Они кивнули. Один, старый, с седыми бакенбардами, посмотрел на лес и перекрестился. Никто не сбежал. — Убедитесь, что никто не уйдёт, — сказал я офицеру. Он кивнул. — Капитан, — сказал он. — Мы хотим пройти в лес. На разведку. Разрешите? — Идите. Но если через час не вернётесь — мы не придём. Он понял. Ушли. Я отошёл к остаткам сгоревшего сарая. Носок сапога зацепил что-то под снегом. Я разгреб наст — на меня смотрело лицо. Мёртвое. Французский офицер. Кожа серая, глаза закрыты, но не спокойно — будто он умер, стиснув зубы. В его пальцах, окоченевших, сведённых судорогой, был зажат чёрный переплёт. Я потянул — пальцы не отпускали. Пришлось отгибать один за другим. Мёрзлая кожа хрустела под пальцами. Я старался не смотреть на то, что остаётся от человека после того, как его вытаскивают из-подо льда. Сел на бревно, открыл тетрадь. Страницы промёрзли, некоторые слиплись. Когда я их отрывал, они хрустели, как сухие листья. Один из пленных французов, тот, что стоял ближе, посмотрел на тетрадь. Побледнел. Потом тихо, почти шёпотом, начал переводить. Голос его дрожал — то ли от холода, то ли от того, что он узнал почерк. День первый. Мы вышли к Березине к вечеру. Моста нет. Снег вокруг утоптан, будто здесь стояла целая армия. Командир приказал разбить лагерь. Говорят, мост взорвали русские, чтобы задержать нас. Я не верю — слишком поспешно. Ночью слышал крики со стороны леса. Решили, что волки. День второй. Волки не носят рваные шинели. Сегодня нашли Пьера. Он был без оружия. Горло… я не хочу это описывать. Мы стреляли. Они падали. Потом вставали. Один из раненых не умер. Он лежал с утра и дышал, но глаза были пустыми. К вечеру он попытался укусить лекаря. День третий. Мы жжём тела. Они не всегда горят сразу. Иногда кажется, что они шевелятся. Я больше не верю, что это люди. Но если это не люди — то что? День четвёртый. Нас осталось мало. Патроны заканчиваются. Я слышу шаги даже днём. Если кто-то найдёт это — не стойте здесь. Не стройте мост. Уходите. Француз замолчал. Сглотнул. Отступил на шаг. Никто не сказал ни слова. Я закрыл тетрадь и сунул за пазуху — к сердцу. Чтобы не промокла. В церкви лекари перевязывали раненых. Тот, с пилой, всё ещё сидел в углу. Не курил уже — просто сидел и смотрел в стену. В очаге трещали дрова, но тепла почти не было — дым вытягивало в пролом крыши. Кто-то стонал. Кто-то молчал. Кто-то смотрел в потолок и ждал. Когда мы вернулись к реке, инженеры всё ещё работали. У одного лопнула мозоль на ладони, он перемотал руку тряпкой — тряпка сразу промокла и потемнела. Другой стоял по пояс в воде — губы синие, он уже не дрожал, что хуже всего. Солдаты таскали доски. Кирасиры рубили лес — молча, тяжело, будто усталость давно стала их вторым дыханием. Из-за реки потянуло туманом. Сначала никто не придал этому значения. Потом один из кирасиров замедлил шаг, поднял голову. Из дымки вышли двое. Французские кирасиры. Вернее, то, что от них осталось. Кирасы вмяты, лица серые, глаза пустые. Шли ровно, будто в строю. Только шагов не было слышно — только шарканье подошв по мёрзлой земле. — Заражённые, — сказал кто-то. Выстрелы грохнули сразу. Один упал. Второй сделал ещё шаг — гвардеец, тот, что был в воде, выскочил на берег и добил его штыком. Первый удар прошёл насквозь. Второй — для верности. Штык застрял в рёбрах, пришлось упереться сапогом в грудь мертвеца, чтобы вытащить сталь. Тишина. Кирасиры переглянулись, перекинулись парой слов — и снова взялись за брёвна. Под вечер к берегу подошла толпа. Небольшая — человек двадцать, хотя этих существ уже нельзя назвать людьми. Бой был коротким и вонючим. Стреляли, били прикладами, кто-то заорал, когда ходячий вцепился ему в рукав — не прокусил, повезло. Я добил того, кто лез на меня, и тут же услышал сбоку хруст — гвардеец вырывал штык из чьей-то грудной клетки, матерясь сквозь зубы. Когда всё стихло, я прошёлся вдоль настила. Мост был далёк от завершения, но стоял. Доски ещё ходили ходуном, балки скрипели, но он держался. Ночь опустилась быстро. Мы расставили патрули, зажгли костры — не столько для тепла, сколько для света. Я сел у огня, достал тетрадь. Перечитал последнюю строчку. Уходите. Я закрыл тетрадь. Посмотрел на реку. Березина молчала. Только лёд у берега трещал так, будто река пыталась что-то сказать, но не могла пробиться сквозь корку льда и застывшую кровь. Мы выжили сегодня. Но, глядя на этот берег, я всё яснее понимал: мы здесь не первые. И не последние.