склоняя колени перед короной.

      Конец августа всегда ощущался волшебно. Лето все еще цеплялось за землю теплыми ладонями, но приближение осени уже заметно начинало читаться в воздухе. Дни становились короче, а ночи — длиннее и прохладнее. Скошенное сено, запах наливных яблок и меда, запах костров вечерами и туманное утро — все это наполняло улицы королевства. Природа отдавала свои последние дары в виде поздних фруктов, отличного урожая пшеницы и овса, а налитой виноград начинали давить на вино, отчего сладковатый запах брожения витал около дубовых бочек, вечерами подхватываемый ветром.       И вечерами в ближайших трактирах зажигались камины и свечи, озаряя светом и давая тепло каждому нуждающемуся путнику, который старался добраться до любого места быстрее, чем ночь настигнет бескрайние поля и безлюдные улицы. Даже рыцари старались быстрее вернуться из летних походов, а торговцы продавали последние крупицы урожая, вечерами с семьями подсчитывая каждую вырученную монету. Конец августа ощущался как граница между двумя мирами — мир выдыхает после знойного лета, но все еще не хочет его отпускать, продолжая медленно готовиться к затяжным дождям и холодам.       Вся прелесть перехода лета в осень заканчивалась ровно за огромными, из массивного дерева и железа, дверьми замка. Туда почти не доносился запах пряных яблок, и камины грели по-другому, словно понимали, что их не ценили настолько сильно, как это делал простой народ. В стенах замка не пахло сыростью земли после дождей и скошенным сеном — лишь едкий запах растопленного воска в свечах, старыми дубовыми дверями и тяжелыми духами придворных дам.       Начало осени для двора было другим: дворяне возвращались со своих летних усадеб, везя с собой в каретах не только хорошие впечатления, но и сплетни, которые уже через несколько дней разнесутся сквозь толстые каменные стены. Герцоги собирались за длинными столами, накрытыми лучшими яствами, чтобы обсудить летнюю охоту, похвастаться новыми привезенными диковинами из чужих стран, а их жены и дочери шептались о том, каких же достойных женихов можно найти не только в этих стенах.       В этот холодный вечер в тронном зале проходила очередная аудиенция у короля. Длинные массивные колонны отбрасывали тени на шлифованный камень пола, создавая собственные причудливые узоры каждый раз, когда слуга нес новое блюдо к столу. Под сводчатым потолком, где едва заметно шевелились гербы королевства, разносились гулкие голоса вельмож и их жен, которые не смолкали уже несколько часов подряд. Мужчины в украшенных драгоценностями камзолах говорили громко, пытаясь перекричать предыдущего, похвастаться своей значимостью перед королем.       В центре сидел король — слегка поседевшие волосы были скрыты массивной короной, а борода знатно закрывала большую часть камзола спереди. Его взгляд был острым, изредка оценивающим и еще реже понимающим. По правую сторону от него сидела она — принцесса, единственная дочь правителя земель. Ее присутствие было скорее обязанностью, нежели собственным желанием. Девушка сохраняла прямую осанку и спокойное лицо, на котором редко дрожал хотя бы один мускул. Всему этому учили с детства, день за днем воспитывая в ней достойную знати особу. Хотя внутри все давно смешалось в усталость и раздражение.       Герцоги обращались к ней с притворной вежливостью, то и дело между строк нахваливая своих сыновей, рассыпались в нелепых комплиментах или пытались завести разговоры, которые обязательно сводились к одному — выгодному браку и союзу именно с их семьей. Но все это было бесполезно, и каждая новая фраза разбивалась о выстроенную стену безразличия. Но особенно настойчив был старый маркиз, бывавший у отца частым гостем последние годы.       – Ваше Высочество, хочу пригласить вас прогуляться по моим виноградникам, и, честно говоря, похвастаться урожаем этого года, – его голос тянулся сладко и вязко, словно мед, тем самым раздражая в несколько раз больше кричащих с другого конца стола. – К тому же мой сын недавно вернулся с войны, с триумфами, и завоевал несколько тысяч миль земли.       Она слушала вполуха, изредка посматривая на крепко закрытые двери, будто кого-то ждала. Закат, отдавая последние краски небу, медленно перетекал в сумерки. А сильно поднявшийся ветер стучал по разноцветным окнам, которые тянулись от пола к самому потолку, изредка донося раскаты грома, тонущие в красках неба и предвещающего ливень. И почему-то ей захотелось сейчас быть там — на бескрайних полях, обдуваемой холодным ветром, чувствуя первые капли дождя, а не сидеть в этом гуле, словно попала в улей пчел, и чувствовать себя лишь очередной драгоценностью королевства, выставленной напоказ всему двору.       Шум не стихал еще долго. Герцоги спорили с маркизами, их дамы прикрывали лица веерами в надежде, что их красных от выпитого лишнего вина щек никто не заметит. Темы перетекали от портов и земель к замужеству, от замужества к новым диковинам и так по кругу. В этом душном, казалось бы на первый взгляд огромном зале, становилось мало воздуха, золотые украшения гостей застилали взгляды настолько, что глазам просто больно, а слова превращались в бессмысленный гул.       Принцесса уже не слушала, бездумно водила пальцем по позолоченной резьбе подлокотника, а ее рассеянный взгляд то и дело следил за каждым темным силуэтом, вошедшим в двери. Словно она надеялась кого-то найти. И только когда король тяжело поднялся со своего места, в зале стало тихо, а ее взгляд приобрел былую ясность.       – На сегодня хватит, – произносит он усталым баритоном, и в его нотах слышалось раздражение. – Продолжим в другой раз.       С этими словами он развернулся к выходу, даже не оборачиваясь на гостей. Шум и скрип стульев отзывался эхом, когда придворные начали суетиться и быстро покидать теплые насиженные места, боясь упасть в немилость королю. Аудиенция закончилась так же холодно, как и начиналась, оставляя после себя в воздухе запах тяжелого парфюма и крепкого алкоголя. И вмиг дворец начал погружаться в тишину, лишь тихие шаги стражи и слуг еще долго разносились эхом среди высоких стен, колыша огонь в настенных факелах.       Когда дверь в комнату принцессы закрылась с глухим стуком, весь шум и посторонний мир остались за пределами. Она сделала пару шагов, ощущая на коже тепло, исходящее от камина. В нем тихо потрескивали поленья, отбрасывая причудливые узоры на ковер, тяжелые шторы и резную мебель. Несколько свечей догорали у зеркала и ее кровати, создавая мнимый уют хотя бы на ночь. Принцессе казалось, что она наконец смогла остаться одна. Но это было лишь ее желание, которому не суждено было сбыться.       У высокого окна, наполовину скрытого плотной тканью, стоял придворный шут, практически скрытый в полумраке. Он будто сам являлся частью темноты. На его лице играла легкая, давно знакомая ей полуулыбка — слишком насмешливая для обычного слуги, но слишком спокойная для того, чье присутствие пугало во дворе меньше всего. Сейчас мужчина смотрел на нее так, как никто никогда не осмеливался: дерзко и без почтительности. Может… именно поэтому их отношения были слишком неправильными для этих стен.       Принцесса не должна была искать его фигуру весь вечер, а он не должен был даже мечтать появиться в ее покоях так поздно ночью. Не должна была мечтать услышать пару колких фраз после каждой аудиенции отца, не должна была чувствовать внутреннее спокойствие после его появления в комнате. Слишком много «не должна». А шут… Шуту и вовсе не положено смотреть на нее дольше нескольких секунд. Но вот она подходит к краю кровати, чтобы присесть, а он смотрит на нее слишком открыто, искривляя губы в улыбке.       – Слышал, сегодня была шумная аудиенция у его Величества? – бархатный голос мужчины прозвучал в тишине громче раскатов грома за окном. – По вашему лицу видно, принцесса, как вы были рады слушать очередные слова лести в ваш адрес.       – Ты, позволив себе такое поведение, пришел сюда глумиться надо мной?       – Ваше Высочество, как вы могли так низко думать обо мне? Я — шут, мое призвание — веселить людей! А мои баллады и навыки помогают расслабиться после удручающих аудиенций.       – Я не нуждаюсь, – усталость в ее голосе была выше положенного ей по статусу.       – Я знаю множество способов это сделать. Разве вам не интересно?       Девушка ничего не отвечает, будто и не смотрит в его сторону, а лишь устало снимает пару золотых колец и тяжелое ожерелье, освобождая длинную шею. Откидывает небрежно на край кровати, и они со звоном падают вниз. Тишина длилась секунды, ровно перед тем, как всю комнату озарила вспышка молнии. Шут слегка вздрогнул, и звук бубенцов утонул в шуме за окном, смешиваясь с раскатами грома. Она сделала вид, что не заметила этого, только следила, как его высокий силуэт озарился на миг синевой.       Мужчина оторвался от стены, плавно шагая по мягкому ковру, отчего пламя в камине дрогнуло от сквозняка, озаряя его лицо, делая его еще темнее, еще неузнаваемее. Он остановился в двух шагах от кровати, перекрывая вид в окно принцессе, заставляя полностью смотреть на него. Почему-то на губах его мелькнула слегка расстроенная улыбка, которую он быстро сменил на привычную — насмешливую, за которую любого другого уже казнили бы. Но не его.       – Если ты явился сюда глумиться, то я уже дала понять, что мне не интересно, – она всячески отводила взгляд на, до тошноты привычный интерьер, лишь бы не встречаться с его взглядом.       – А жаль, – его голос был хриплым, бархатным, совершенно отличаясь от тех тошнотворных. Он раздавался эхом рядом. – Старый маркиз почти признался вам в любви вместо сына. Я уже побоялся, что свадьбу сыграете раньше зимы.       – Ты сейчас выглядишь мерзко.       – Но вы продолжаете мне разрешать приходить, ваше Высочество. Смотрите на меня такого мерзкого.       Шут подошел вплотную, теперь полностью возвышаясь над ней. Закрывая своей фигурой мерцание молний в окне, оставляя лишь теплый свет от камина и заставляя смотреть только на себя. От исходил запах дождя, масляных факелов и чего-то особенного, невыносимо болезненного, такого родного — запретного. Он был так близок и одновременно так далеко.       Их отношения давно стали за гранью дозволенного. Перестали иметь хоть какой-нибудь смысл. Начавшись задолго до этой дождливой ночи. Сначала случайные взгляды, мимолетные разговоры где-то в тени — за колоннами замка. Опасные шутки, которые заходили порой так далеко, что можно было казнить в тот же миг. Никто из них до сих пор так и не понял, в какой момент это превратилось в нечто запретное, слишком личное для каждого. Быть может, когда их руки впервые задержались в ладонях друг друга дольше положенного? Или когда он перестал кланяться при встречах? Или когда впервые оказался вот так — перед ней.       – Ты продолжаешь смотреть на меня так, словно приберег еще худшие слова, – она наконец подняла на него взгляд, встретилась с его изумрудными глазами.       – Разве мне на это нужно разрешение, принцесса?       Девушка хотела ответить, собиралась выставить его за дверь, позвать стражу и приказать наказать. Но не успела. Все слова и мысли растворились в тот миг, когда его лицо оказалось так близко. Она чувствовала его горячее дыхание, опаляющее кожу, вызывая мелкую дрожь во всем теле. Воздух застыл где-то на уровне горла, стоило ему скользнуть влажными губами по виску, вмиг спускаясь за ухо. Легкий, невесомый след на коже заставляет ее сердце биться быстрее, а ладони сжиматься на ткани нарядного платья. Он вдохнул, смакуя пьянящий запах вина и тех самых любимых духов.       Отстраняясь, упираясь ладонью об край кровати возле ее бедра, Шут в тот же миг припал к ее сладким губам — медленно, без спроса и с привычной уверенностью, присущей только ему. По правилам замка он знал, что ему давно не должны позволять такое, но она позволяла. Закрывая глаза, отвечала с робостью в каждом движении. Мужчина сминал ее упругие губы, проводя языком по нижней, толкаясь языком чуть вперед. И закрывал глаза от удовольствия.       В этом всегда было что-то неправильное — до боли запретное. Слишком опасное для наследницы трона, слишком безрассудное для придворного шута.       Когда поцелуй разорвался, он вновь задержался близко дольше положенного, упираясь лбом в ее вспотевший висок, наслаждаясь возникшей между ними тишиной. А затем медленно, не отрывая изумрудного взгляда от нее, опустился на колени у ее ног, прямо на мягкий ковер у края кровати. Теперь Шут смотрел на нее снизу вверх — и в его глазах это выглядело почти насмешливо. Даже стоя перед ней, казалось бы, в такой униженной позе, он никогда по-настоящему не склонит колен перед ней.       Он осторожно провел кончиками длинных пальцев по краю тяжелого шелка, медленно собирая его, ощущая нежность запретного — кожи под ним. Мужчина делал это без спешки, смакуя каждым выдохом над головой, что издавала принцесса. Он наслаждался дозволенной близостью, снисхождением от будущей королевы этого замка.       Принцесса наблюдала за ним сверху вниз, и он мог поклясться — она закусила губу. Казалось, впервые за вечер в ее глазах пропала надменность и колкость, сменяясь предвкушением наступающей ночи. Глаза изучали его движения, а мозг пытался предугадать все, что последует после таких распутных действий Шута.       – Ты ведешь себя слишком…       – Ваш подданный устал слушать вашу колкость и видеть очевидное молчаливое желание, поэтому позволил себе слишком многое, – он едва заметно усмехнулся, не отрывая взгляда от кромки платья.       Задирая вверх тяжелую ткань, его голова качнулась вниз, и губы коснулись тонкой щиколотки. Движение было нежным, спокойным, молитвенным. Его пальцы скользнули выше — медленно, ожидая, что ему запретят, оттолкнут. И сам он прикрыл глаза, будто даже это легкое прикосновение приносило ему удовольствие. Словно она была настолько запретной, в сторону которой ему нельзя было даже дышать, не то что просто прикасаться. Шут запоминал каждый раз так, словно он был последним.       Пламя камина вспыхнуло за их спинами, освещая золотистым отблеском его черные волосы и серебряные тонкие кольца на мужских пальцах. Тишина в комнате была почти осязаемой каждой клеточкой кожи, а их дыхание казалось громким, прерывистым и тяжелым. Принцесса чувствовала, как кровь подступает к бархатной коже лица, звоном отдаваясь в ушах.       – Не обязательно переступать настолько «слишком»… – ее голос стал тише и немного дрожал.       Шут медленно оторвал взгляд от ее кожи, которую поедал глазами всего мгновение назад. На губах играла усмешка, а в глазах читалась та самая преданность, появляющаяся лишь в такие моменты. Но от которой тяжелее было дышать им обоим.       – Я хочу, – спокойный голос коснулся кожи ноги. А следом еще один поцелуй, уже более настойчивый, правильный. – Я хочу сделать слишком много «слишком».       Принцесса отвела взгляд к окну, и ему показалось, что она хмыкнула. За плотным стеклом ветер качал темные ветви сада, которые неприятно царапали его, напоминали о том, что за окном есть мир — другой и жестокий. Ее здравый смысл давно пытался убедить, что между ними нет ничего серьезного, что все это — ошибка, плохая привычка, которая перерастает в настоящую зависимость. Но Шут продолжал смотреть на нее так, словно видел глубже положенного, дальше нужного. Его взгляд проникал далеко под кожу, цеплялся за косточки, дотрагивался до самого сердца.       Она медленно опустила ладонь на его лоб, зарываясь в челку пальцами, не останавливая — наоборот — притягивая ближе, позволяя ему не только остаться меж ее ног, но и продолжить. И тогда мужчина подался вперед, раздвигая девичьи ноги, касаясь щекой острой коленки. С его головы наконец слетела шутовская шапка, упав куда-то за спину. Оставляя перед принцессой не подданного, а мужчину, возжелавшего ее не только физически, но и душевно. Тихий звон бубенцов смешался с ее первым едва слышным стоном — таким тихим, будто сама принцесса не хотела проявлять эту слабость.       Но Шут услышал, конечно же, он обязан был это услышать. Его губы расплылись в улыбке, а после стали подниматься выше по ее нежной, почти фарфоровой коже. Он покрывал поцелуями колено, поднимался к бедру, огибая его с внутренней стороны, где уже присоединялся горячий кончик языка. Шут рисовал им узоры, тут же ощущая мурашки, которые возникали от контраста прохлады и его горячего дыхания. Пока его ловкие пальцы продолжали собирать бордовую ткань, поднимали ее выше, открывая ему все больше и больше доступных мест.       В каждом поцелуе, каждом касании было столько терпения, что любой другой мужчина не выдержал бы — сорвал все и сделал все никчемне дела. Но он был другим — терпеливым, даже слишком для того, кого каждый во дворе считал просто объектом насмешек. Еще один стон. Она снова не хотела этого, но тело требовало большего, давая мужчине это понять через звук, через тяжелое дыхание и сжавшиеся пальцы в его волосах.       И камин снова отбросил яркое пламя, окрашивая его бледное лицо, зарытое практически в складках платья, когда он спускался поцелуем по второму бедру. Мужчина прикрывал глаза, наслаждаясь, казалось, этим сильнее, чем самым вкусным вином на балах или новой сплетней среди придворных.       – Вы слишком красивы, ваше высочество, – тихо выдохнул он в кожу, прикусывая прямо у запретного места.       Обычно такие слова вызывали у нее лишь раздражение, хотелось поставить сказавшего сразу на место, потому что притворные комплименты от герцогов и маркизов звучали как шум, сливаясь с общим потоком. Но от него это звучало иначе… Просто потому что он говорил это не ради выгоды, он произносил это так, будто сам верил каждому слову. А она хотела верить ему.       – Все эти льстецы не видят вас настоящую… Такую прекрасную, такую уставшую, – продолжил он бормотать прямо в кожу, продвигаясь языком все выше. – Делают комплименты вашей тяжелой короне, не видя за ней ничего другого.       Она невольно сдвинулась ближе к нему, упираясь свободной ладонью в мягкость перины, пока пальцы сильнее сжимались в его волосах. От его голоса по коже проходила новая дрожь сильнее, чем от каждого поцелуя. Принцесса начала позволять себе расслабляться, а ему — делать все, что он пожелает.       – А ты, значит, успеваешь это заметить? – тихо спросила она, стараясь сохранить остатки той отстраненности, пока грудь вздымалась все чаще, издавая тихие выдохи.       – Всегда.       Шут поднял на нее взгляд ровно в тот самый миг, когда его руки проворно подняли ткань, открывая самое сокровенное, такое желанное и одновременно запретное место принцессы. И в его взгляде, в этих изумрудных глазах читались все его мысли — до кончиков пальцев болезненные. От его ответа дыхание принцессы сбилось сильнее, чем от любых его поцелуев.       И пока она старалась держать самообладание, его пальцы медленно поползли к нижнему белью — тонкому мягкому шелку, расшитому мелкими полевыми цветами, совершенно не похожему на все ее наряды. Будто два разных мира, которые она позволяла увидеть только ему — шуту. От этого мужчина шумно выдохнул, упираясь лбом в ее бедро, стараясь собраться с мыслями. А затем снова поднял голову, встречаясь с ее глазами, такими туманными в данный момент. Он не спрашивал разрешения, просто запустил горячие пальцы под резинку и аккуратно спустил ткань вниз, освобождая прекрасное перед собой.       Он был слишком близко, смотрел так преданно, словно дворцовый пес у ног хозяйки. Особенно сейчас, сидя на коленях у ее раздвинутых ног, облизывая губы и глотая вязкую слюну, что застревала в горле. Шут закинул ее ногу на свое плечо, прижался к коже щекой и нежно потерся. Он давно потерял голову от девушки, сидевшей так открыто перед ним, позволяющей больше, чем кому-либо. А ведь он никогда не должен был и пальцем касаться ее.       – Ты… Ты смотришь так, словно готов впервые честно преклониться передо мной.       – Толко сейчас.       Его голос тонул в ее коже, когда он наклонился, вдыхая. Прикрывая глаза, наслаждаясь дрожью девичьего тела, а ведь он даже не начал. Принцесса двигала бедрами, не в силах сдержаться, но он был сильнее желаний. Хотел насладиться — вдруг это был их последний раз? Последний из тех, где грань между короной и подданным стиралась так сладко, интммно.       Сжимая ее упругую кожу и удерживая в таком положении, зная, что она может сдвинуть колени, пальцы другой руки отпустили подол платья, спускаясь по ноге ниже, касаясь самых желанных частей. Раздвигая мягкую плоть, он наслаждался открывшимся видом перед глазами и тихо сам застонал. Этот вид вскружил ему голову окончательно, стирая последнюю здравую мысль об отступлении.       – Принцесса, – поцелуем оставляет это слово на бусине перед тем, как накроет ее своими губами.       – Д-да? – дрожащие губы раскрылись в сладостном стоне, отдающем эхом по комнате.       Мужчина скользнул пальцами по мягкости, теряясь в складках, собирая на кончиках выступившую влагу. Пока поцелуи один за другим покрывали кожу вокруг, а язык повторял движения пальцев. Он вбирал в себя все. Все, что она позволяла себе дать ему, и он брал все до единой капли. Каждое движение было медленным, изучающим все в сотый раз. Пальцы раздвигали, прокладывали путь для дальнейшего действия.       Шут то целовал, то всасывал в себя каждую складку, спускаясь ко входу и поднимаясь обратно. Тяжелое дыхание мужчины смешивалось с ее громкими стонами, которые она уже перестала скрывать. Его пальцы скользнули ко входу, нежно и медленно скользя в жар. Она поглощала его, обволакивая длинные пальцы мышцами, сжимаясь вокруг. Двойное наслаждение, которое мог доставить лишь он.       Девушка старалась смотреть лишь в окно, на камин, в потолок — и все для того, чтобы не потеряться в этом моменте, оставить хоть каплю здравого смысла. Она пыталась корить себя за эту запретную связь, но он словно чувствовал — всасывал бусину сильнее, водил языком отвлекая от непрошеных мыслей. Шут умело справлялся с каждым движением, дарил ей ласку, вкушал каждый стон.       – Молю вас, принцесса, взгляните… Молю, подарите мне взгляд, – отрываясь, давая ей отдохнуть от волны ощущений, чуть ли не стонет слова.       – Ты…       – Исполните просьбу вашего верного подданного…       И она исполняет, опускает глаза и видит его умоляющий взгляд, который съедал ее душу. Он имел храбрость возжелать ее, подарить ей такую волну наслаждений. И хватило ему мужества, чтобы пальцы задвигались чаще, согнувшись в ней пару раз, надавив на нужную точку. Возвращаясь лицом в самое сладкое, утопая в ней, целуя в такт каждому движению пальцев.       – Шут… – это было и стоном, и той тихой мольбой, вырванной из самого сердца.       Внутри все сжалось, замедляя движение пальцев, и спина стала словно струной — натянулась, слегка изогнулась, пропустив через себя миллионы раскатов, похожих на те, что звучали за окнами комнаты. Она была близка к падению в бездну и совсем не боялась падать в ту темноту, что появлялась перед глазами. Зажмурившись, закусила губу до крови, ее пальцы с силой сжались в его волосах.       Она машинально придвинулась ближе, не давая ему отступить. Громкий стон — почти крик — сорвался с губ ровно в тот момент, когда за окном вновь ударила молния, поглощая этот крик, забирая следом с собой. Принцесса не решалась отпустить его волосы, ослабив лишь хватку у самых корней. Но он был не против, хотел вобрать в себя все: каждую каплю, каждый вздох, каждый тяжелый стихающий стон.       Его губы прошлись по ней в последний раз, медленно переходя со сладости к коже, успокаивая, давая время выгнать его после такого. Они давно перешли черту дозволенного, отдаваясь запретному чувству. Он сидел на коленях, смотрел на нее взглядом верного пса, который наконец решил склониться перед короной. И сейчас не знал места лучше.