На вкус как Camel

Когда становишься зависимым от быстрого дофамина, забываешь существование на чистую. Общаешь себе бросить это гадство, хихикаешь на глупые предупреждения в рекламе алкоголя, из уст врачей и близких, не воспринимая взаправду. Это всегда всего "одна сигарета", "одна таблетка", "одна банка". Затем "последняя сигарета", "последняя таблетка", "последняя банка". А потом? "Что меня держит в этой жизни, если не это?". Иногда дофамин – это не только сигареты. Становление зависимым от быстрого дофамина не занимает много времени и усилий. Это никогда не сложно и всегда нужно. Усталый подросток скитался между дворов многоэтажек. В пачке Camel мятных осталось две штуки, одна из была пристроена между губ и кончик уже выразительно загорелся оранжевым. Потом придется думать, как достать следующую, но это же потом, а значит не важно. Медленная затяжка и летний ветер ввели его в псевдоэйфорию, от чего в солнечном сплетении стало живее. Вечер начинал приобретать краски. Мысли отошли на второй план, жужжали на фоне, как включенный телевизор в полусне. Как внешний мир в любимые моменты. Антон выдохнул облако дыма, отпуская некоторые переживания, лишь на время. Как-то в последнее время навалилось все подряд, как те проблемы, что не поддаются решению, так и те, что задержались просто, чтобы высосать всю душу в конец. Стыд, угнетение, тревожность. Было поздновато, а значит темно, и это было ему на руку — ни мама, ни потенциально угрожающие на вид знакомые лица не смогут увидеть его бесстыдно курящего, идущего по улице с относительно довольной миной. В 17 лет - не приговор, но опасно. Путь до подъезда оказался донельзя быстрым, когда в пачке осталась только одна сигарета, ибо вторая уже несколько минут как валялась истлелым бычком на асфальте. И соблазн "быстренько покурить" напоследок превышал должные дозы. Стоя у двери подъезда, держась за ручку и борясь с искушением, Антон достойно проиграл эту борьбу, не особо стараясь. Желание взяло вверх, так как поднявшись в квартиру не произойдет ничего интересного — душ, пустота, сон. Утро. Школа. Одиночество. Угнетение. Мерзость. Когда-то такого не было. Так что парень поднес зажигалку, поджег, выругался матом себе под нос, так как огонь на долю секунды затронул его палец. Затяжки пошли лучше, чем нужно. Легкий андреналин от понимания, что возле дома курить опасно, что могут заметить, и спешка с едва незаметным тремором. Шастун усмехнулся, издав тихий смешок, увлекаясь этим делом, пока звуки почти не слышных шагов не вырвали из довольства. Парень опустил руку с папиросой ниже, чтобы дыма не было видно, в случае чего. Вокруг пусто, как бы старательно он не вертел головой, в поисках виновника. Самое распространенное оправдание — ветер. Хорошо. Для спокойствия душевного, пусть это будет ветер. Антон потянулся за быстрой затяжкой, успев вобрать достаточно дыма. – стыдно должно быть, Шастун. Парень дернулся, моментально выкинув источник дыма на землю, подальше. Разворачиваясь всем корпусом к особи, он успел вспомнить все, и одновременно ничего из возможных оправданий. Родители прибьют его, если узнают. Господи. Он было открыл рот, дабы начать себя выгораживать, но тут же вскинул брови, узнав в силуэте не представляющего угрозу человека. – блядь, Арс, — начал Антон, потирая переносицу, — какого черта ты убиваешь последние нервы? Арсений не был его близким другом. Точнее так: Арсений Попов был хорошо знаком с ним в школе. Очень хорошо, почти близко, но всегда недостижимо. Тот на два года старше, от чего он и подсадил друга в никотиновую яму. Будучи выпускником, совершал безумные вещи, говоря "на прощание", но за Антона всегда трясся, как за себя самого, если бы имел инстинкт самосохранения. Пока общение не потеряло прежнюю искренность; у обоих в жизни расстелилась огромная черная полоса, от чего весь круг общения, помимо самых стойких, пошел под откос. У Антона "стойких" не было. Они с Поповым лишь курили на старой лестнице за школой, постоянно одну и ту же пачку Camel мятных. Только они. Только адреналин от понимания того, что заметить могут, наругать, отчислить, в конце концов, но нарушить эту стабильность никто не мог. И внешний мир снова застилает знакомое чувство. Закрывает обзор, ограничивает возможности и открывает новые. – ты не меняешься, — усмехается собеседник, переводя взгляд с выброшенного окурка на глаза Шастуна. Уже студент. Тот лишь может растерянно хмыкнуть, непроизвольно растягиваясь в легкой ответной улыбке. Серая помятая толстовка, темные свободные джинсы. Ты тоже не меняешься. Слова от чего-то застревают в горле, от чего-то ускоренный пульс не замедляется. – я должен компенсировать, – Попов, не медля, выуживает из заднего кармана джинс знакомую пачку. Сигареты. – покурим, как в старые? – невольно спрашивает Шастун. – покурим, как в старые, — вторит ему парень. ** В подъезде, на лестнице, прохладно сидиться, то и дело хочется устроится поудобнее. И это точно не от чужих пар глаз, никак не от них. На три этажа выше, под выходом на крышу, в позднее время никто не ходит. Разве что такие же подростки, как и они, с целью спокойно подымить. Попов не тормозит, в отличии от Антона. Достает сигарету, как только сели. Раньше, в то время, Арсений поджигал ее только тогда, когда она находилась между губ Шастуна. Прикрывал ладонью, чтобы ветер не мешал. Антон смотрел. Антон смотрел и сейчас. Ждал, как поступит тот. Наверняка он уже забыл про все обычаи, ностальгия тут ни к чему. Но когда Попов подносит сигарету к губам парня, то он уже не думает. Принимает, придерживая средним и указательными пальцами. Зажигалка щелкает и кончик загорается неизменным ярким цветом, подчеркивая странный блеск в зрачках. Антон невнимателен и делает слишком глубокую затяжку, после пытаясь подавить кашель. Боже, он что, влюбленная шестиклассница? Сигарета переходит с его губ к пальцам Арсения. Он улыбается уголком губ. Все смотрит и смотрит. Видит, зараза. Невозможный зрительный контакт. "Ты не меняешься" – фраза повторяется в голове, перекручиваясь во всех возможных смыслах. – ты тоже, — тихо вырывается у Шастуна. – что? Вот блядь. – ты не меняешься тоже, – пытается увереннее повторить, но выходит лишь на пол тона громче. Попов мягко улыбается, и все сыпется внутри, оживая, как год назад. Как год назад. Не как тогда, когда все умерло. Когда "друг" перестал для него существовать. Немой вопрос застывает на губах, прежде чем Антон решается озвучить его. Но он не успевает. Уголка его губ касаются чужие губы. Родные губы. Едкий запах дыма и запах его духов. Его серая толстовка позже будет пахнуть сигаретами. Рядом с солнечным сплетением трепещет, Шастун молча радуется, застывает в немом шоке, как маленький ребенок, который дождался своего дня рождения. И будь этот день днем рождения, он бы непременно отметил, что это лучший подарок. Но от метафоричности не остается и следа, когда Арс повторяет настойчивее. Дымящийся окурок валяется на ступеньку ниже, а над ним целуются два влюбленных придурка.