FREEDOM

Ночной Монако никогда не спит, но дышит он по-разному. Для туристов и завсегдатаев Казино Монте-Карло — это блеск шампанского и стук фишек. Для тех, кто живет в подбрюшье города — это рев форсированных движков, эхом разносящийся по извилистым серпантинам района Ла-Кондамин. Именно в этом подбрюшье, на заброшенном паркинге порта Фонвьей, и родилась легенда о гонщике Форе. Ландо Норрису было девятнадцать, когда он впервые сел за руль чужого Porsche 911 GT3. Не ради наживы — ради того, чтобы доказать, что какой-то мажорный блогер понятия не имеет, как управлять машиной, на которой заработал грязные деньги. Ландо выиграл тот заезд с отрывом в три корпуса, оставив машину у дома владельца с полным баком и запиской: «Отличная тачка. Жаль, хозяин — придурок». С тех пор прошло пять лет. Сейчас ему двадцать четыре. Его прозвище «Фор» — это быстрое погоняло, которое расшифровывается, как «Четыре стороны свободы». Север, Юг, Запад, Восток — он уходит в любом направлении. Четыре колеса — его единственная верность. Четыре секунды форы, которые он непременно даёт — столько ему нужно, чтобы превратить любой автомобиль в продолжение собственного тела. Он не был классическим угонщиком. Угонщики — это грязные дельцы, разбирающие чужие машины на запчасти в темных гаражах. Ландо был... виртуозом. Он угонял машины исключительно у тех, кто, по его мнению, их не заслуживал. У тех, кто купил гиперкар как украшение для гаража. У тех, кто нажил состояние на сомнительных сделках. У тех, кто считал, что деньги дают им право на всё. А потом он их возвращал. Всегда. Это была его визитная карточка. Машина возвращалась на место до рассвета, с полным баком, а иногда — в зависимости от настроения Ландо — с небольшой царапиной на кузове, которую невозможно было заметить сразу, но которая будет раздражать владельца неделями. Или с забавной наклейкой на заднем бампере. Или с записью телеметрии, показывающей, что кто-то выжал из машины на двадцать процентов больше мощности, чем сам хозяин. Подпольные форумы его боготворили. Полиция — ненавидела, но не могла поймать, хотя попытки были. Владельцы — молчали, боясь позора. Кто признается, что какой-то парень в капюшоне обошел их систему безопасности за три минуты сорок семь секунд? В тот вечер всё пошло не по плану. Точнее, всё пошло по плану, но этот план сам по себе был безумием. Всё началось в баре «Le Piston», приютившемся в подвале старого дома на улице Гримальди. Заведение держал бывший механик Жан-Пьер, и это было единственное место в Монако, где подпольные гонщики могли обсудить дела, не опасаясь прослушки. Ландо сидел за дальним столиком, закинув ноги в потертых кроссовках на соседний стул. Перед ним стояла бутылка дешевого пива — он терпеть не мог всё то шампанское, которым упивались его клиенты, и демонстративно пил только масс-маркет. Компанию ему составляли двое: Кассе, механик, его частый компаньон в баре и Филипп, бывший напарник, а ныне букмекер подпольных гонок. Разговор шел о новостях. А новость дня была одна. — Ты видел инстаграм этого засранца Пиастри? — Кассе протянул Ландо свой телефон. — Он купил McLaren F1 GTR Longtail. Двадцать три миллиона евро недавно отдали на аукционе. И поставил её в свой гребаный бункер. Теперь эта малышка никогда не вылетит на трассу. Ландо лениво скосил глаза на экран. Фотография была сделана с идеальным вкусом: коллекционный McLaren F1, окрашенный в темно-серый металлик «Magnesium Silver», стоял в стерильно чистом гараже под мягким светом. Ни пылинки. Ни намека на то, что эта машина когда-либо касалась асфальта. — Двадцать три миллиона, — повторил Ландо задумчиво. — И она стоит там как набитое чучело. — Не просто стоит, — Филипп подался вперед, его глаза горели. — Говорят, у него лучшая система безопасности в Европе. Piastri Tech же занимается киберзащитой! Ну, ещё они делают прибалдуи для тачек, но это не главное! Главное, что они создают то, что нам нужно научиться взламывать. Его особняк — это гребаный Форт-Нокс. Там даже у садовника есть биометрический допуск. — И что? — Ландо сделал глоток пива. Кассе усмехнулся, протирая руки ветошью. Даже в баре он умудрялся пахнуть машинным маслом. — А то, что Филипп заключил пари. Ландо медленно опустил бутылку на стол. В баре повисла тишина. Где-то на заднем плане играл старый блюз. — Какое еще пари? Филипп отвел глаза, внезапно заинтересовавшись этикеткой своего стакана. — Ну... я случайно упомянул в чате клуба ,что Фор может угнать что угодно. И один тип, Мик, ну, ты его знаешь, тот немец при деньгах... он сказал, что коллекция Пиастри — это святая святых, что туда невозможно попасть. — И ты сказал, что я смогу... — Я сказал, что ты — лучший, — поправил Филипп. — И что для тебя нет невозможного. Слово за слово... На кону двести тысяч евро. Ландо поперхнулся пивом. — Ты спятил?! — Двести тысяч, Ландо! Ты представляешь, что это такое? Ты сможешь закрыть тот дурацкий долг перед Доменикали. И еще останется. Мы все сможем подняться! Долг перед Доменикали был самой большой проблемой Ландо. Полтора года назад он взял деньги у местного криминального авторитета на покупку тачки для участия в полулегальной серии. Машину разбил во время самой гонки. Страховки не было — в их мире страховка не работает. С тех пор сумма выросла с учетом процентов, и Доменикали начал терять терпение. Последнее предупреждение прозвучало неделю назад: либо Ландо возвращает деньги до конца месяца, либо его найдут в багажнике собственной машины на дне порта. — Нет, — твердо сказал Ландо. — Это самоубийство. Ты хоть знаешь, что такое система безопасности Piastri Tech? А я знаю! Я пытался взломать её чисто из любопытства, когда было скучно. Это очень сложно, если не невозможно. — «Невозможно» — твое любимое слово, — Кассе неожиданно поддержал Филиппа. — Помнишь, ты говорил то же самое про систему слежения за Maybach Exelero? — Это другое... — Нет, не другое. Ты просто боишься. Ландо уставился на друга. Кассе никогда раньше не позволял себе таких слов. — Я не боюсь. Я имею голову на плечах. — Ты боишься, — повторил Кассе тихо, но твердо. — И я понимаю. Пиастри — это не просто богатый мажор. Под ним ходит весь Монако, если не вся Европа. Это человек, который может купить и продать всех нас, даже не заметив. Если ты попадешься... — Я не попадусь. Слова вырвались раньше, чем Ландо успел их обдумать. Филипп расплылся в довольной улыбке. Парень за соседним столиком смотрел на Ландо с восхищением. А Кассе... Кас вдруг отвел глаза, и Ландо показалось, что в них мелькнуло что-то странное. Что-то похожее на план. Но эта мысль ушла так же быстро, как и появилась. — Отлично! — Филл хлопнул ладонью по столу. — Значит, решено. Угоняешь McLaren F1, делаешь круг почета по ночному Монако, мы снимаем на видео, как ты выжимаешь из неё двести семьдесят по набережной, а потом возвращаешь на место. Доказательство — запись с твоей камеры. Она будет транслироваться мне на ноут. Срок — до субботы. Доменикали сказал, что придет в воскресенье. — Стоп, какое к черту видео?! — Без видео нет доказательств. Мик сказал, что должен быть пруф. Иначе деньги не отдаст. Ландо закрыл лицо руками. Всё становилось только хуже. Видео означало улику. Улика означала риск. Риск означал... Ландо опустил руки и посмотрел на свою полупустую бутылку пива. Где-то в глубине души, в том самом месте, где жил чистейший адреналин и любовь к идеальным линиям гоночного трека, он уже знал: он сделает это. Не из-за денег. Не из-за долга. А из-за того, что где-то в стерильном гараже стоит великолепный McLaren F1 и ждет кого-то, кто покажет ему, зачем его создали. И обратно он его... возможно, вернет. А возможно, и нет. В конце концов, контракт с Доменикали требовал денег, а двадцать три миллиона евро могли бы решить все его проблемы. Но это была мысль для другого вечера. Сейчас его ждала работа. --- Оскар Пиастри ненавидел совещания. Не в том смысле, в каком их ненавидят обычные люди — скука, потеря времени, дурацкие вопросы. Нет, Оскар ненавидел их, потому что на совещаниях ему приходилось притворяться, что ему не скучно слушать людей, которые знают меньше него. Он сидел во главе длинного стола из цельного куска стекла, в конференц-зале на пятьдесят восьмом этаже башни Piastri Tech. За окнами, от пола до потолка, раскинулась панорама Монте-Карло: бирюзовое море, белые яхты, красные крыши старого города. Но Оскар не смотрел в окно. Он смотрел в экран своего планшета, который лежал перед ним на столе, и выражение его лица было нейтральным настолько, что даже ближайшие советники не могли понять, слушает ли он доклад финансового директора или читает сводки с биржи. На самом деле он не делал ни того, ни другого. — ...и, согласно прогнозам аналитического отдела, слияние с Aston Martin принесет нам контроль над двадцатью тремя процентами рынка luxury-электроники в Азиатско-Тихоокеанском регионе... Финансовый директор, Маркус, вещал уже сорок минут. Его голос был ровным, как гул серверных стоек в подвале здания. Оскар помнил, что когда-то он сам утвердил Маркуса на эту должность — за педантичность и неспособность к импровизации. Но сейчас эта педантичность его душила. Оскару было двадцать пять лет. Он стал генеральным директором одной из крупнейших технологических корпораций Европы в двадцать один, когда его отец, основатель компании, скоропостижно скончался от сердечного приступа. Все ждали, что юный наследник провалится. Вместо этого Оскар за два года удвоил прибыль, вышел на рынок кибербезопасности и лично разработал архитектуру защиты данных, которую потом купили три правительства и Ватикан. Пресса называла его «Снежным королем». Холодный, безупречный, недосягаемый. Ни одного скандала. Ни одного случайного комментария. Каждое появление на публике было просчитано. Каждый костюм — от «Савил-Роу», каждая деталь — идеальна и гармонична. Он был не просто богат. Он был неприлично богат! Состояние семьи Пиастри оценивалось в 7,8 миллиарда евро, и с каждым годом эта цифра росла. Но в отличие от своих сверстников-миллиардеров, Оскар не тратил деньги на яхты, частные самолеты или острова. У него была только одна страсть, одно слабое место, о котором знали все, но говорили шепотом. Автомобили. Не просто автомобили. Гиперкары. Редчайшие экземпляры ручной сборки, каждый из которых был не средством передвижения, а произведением искусства. В его гараже стояло двадцать семь машин общей стоимостью около четырехсот миллионов евро. Bugatti La Voiture Noire, единственный в мире экземпляр. Pagani Zonda HP Barchetta — одна из трёх. Ferrari 250 GTO 1962 года выпуска — автомобиль, за который он заплатил на аукционе 48 миллионов, даже не торгуясь. И недавнее приобретение — McLaren F1 GTR Longtail, та самая машина, которая выиграла 24 часа Ле-Мана в 1997 году. Оскар никогда не водил их сам. Никогда! Эти машины были созданы, чтобы украшать зал и радовать взгляд. Коллекционные автомобили Оскара Пиастри были его тайной, его единственной непродуктивной тратой, его... слабостью. Он не водил их, потому что боялся, что не справится. Боялся, что идеальный механизм подведет его, или он подведет идеальный механизм. Они стояли в специально построенном гараже-бункере под его особняком на холме Сен-Роман, обслуживаемые командой из пяти механиков, и никогда не покидали своего убежища. Они были выставлены как в музее. Как напоминание о том, что даже у идеального Оскара есть свои привязанности. — ...мистер Пиастри, ваше мнение? Оскар моргнул. В конференц-зале повисла тишина. Десять пар глаз смотрели на него с ожиданием. Маркус замер с лазерной указкой в руке. — Продолжайте, Маркус, — холодно произнес Оскар, даже не пошевелившись. — Я слушаю. Маркус кивнул и вернулся к слайдам, а Оскар снова перевел взгляд на планшет. Красное уведомление все еще пульсировало в углу экрана. Периметр безопасности гаража. Оскар дотронулся до иконки. Система запросила биометрическое подтверждение — отпечаток пальца, сканирование радужки. Через секунду на экране развернулось окно видеотрансляции. Он смотрел один — планшет был настроен на приватный режим, и даже сидящий рядом вице-президент по развитию не видел, что происходит на экране. На видео был его гараж. Камера 8K, угол обзора — сто восемьдесят градусов, ночной режим, цветопередача, близкая к дневному свету. И в этом свете, прямо перед воротами гаража, стоял человек. Оскар едва заметно прищурился. Человек был одет в свободное черное худи с капюшоном, низко надвинутым на лицо, но система уже анализировала доступные данные. Рост — примерно 177 сантиметров. Телосложение — худощавое, атлетичное. Одежда не брендовая, без опознавательных знаков. На ногах — кроссовки, потертые, но явно дорогой модели, что странно сочеталось с дешевой тканью худи. И самое главное: этот человек не суетился. Воры всегда суетятся. Оскар видел записи ограблений — даже профессионалы двигаются быстро, дергано, постоянно оглядываясь. Этот же двигался так, словно у него было всё время мира. Он подошел к рольставням гаража — массивным, из армированной стали, способным выдержать взрыв — и остановился. Оскар ждал, что незнакомец достанет хакерский планшет, попытается взломать код, или, возможно, использует взрывчатку. Незнакомец не сделал ничего подобного. Вместо этого он обошел ворота по периметру и остановился у неприметной коробки сбоку — распределительный щит аварийного питания. Этот узел был старым, еще от первоначальной постройки, до того, как Piastri Tech установила свою «умную» систему. Оскар лично распорядился оставить его как резервный канал на случай полного отключения энергии. Парень в капюшоне это знал. Он открыл щит, и на мгновение камера потеряла его руки из виду. Затем раздался тихий механический звук, и рольставни дрогнули. Не распахнулись — электроника по-прежнему не работала, — но приподнялись на несколько сантиметров, освобождая доступ к ручному механизму подъема. Парень просунул пальцы в щель и с усилием потянул вверх. Металл заскрежетал, и массивная дверь поползла вверх медленно и неумолимо. Оскар замер. В его гараже никто не пользовался этим ручным механизмом. Никто, кроме инженеров, которые его устанавливали. Никто, кроме них и...видимо, этого парня. Как он узнал о его существовании, Оскар отлично спрятал его нахождение? И как он так точно знал, что именно нужно сделать? Профессиональный взломщик? Ответов не было. Их и не могло быть. Когда проем стал достаточно широким, парень нырнул внутрь. Камеры внутри гаража автоматически переключились, сопровождая его движение. Оскар увидел знакомый ряд автомобилей: Bugatti, Pagani, три Ferrari, два Porsche, Koenigsegg. Незнакомец прошел мимо них, даже не замедлив шага. Лишь на мгновение он задержался у Porsche 917 — ещё одна "звёздочка" Ле-Мана семидесятых годов. Его рука дернулась, словно он хотел прикоснуться к кузову, но сжалась в кулак. В этот момент Оскар понял: это не вор. Вор бы уже нажимал кнопки, снимал бы чехлы, оценивал бы стоимость. А этот... Этот пришел за конкретной машиной. И сейчас Оскар просто узнает, за какой... За McLaren F1. Парень подошел к серебристому гиперкару. Остановился. И впервые за всё время камера поймала его лицо — точнее, нижнюю его часть. Капюшон скрывал верхнюю половину, но камера зафиксировала линию челюсти, угол губ. Парень улыбался. Это была не жестокая усмешка грабителя и не нервный оскал. Это была улыбка чистого, детского восторга. Улыбка человека, который увидел чудо. Затем он достал инструмент — что-то маленькое, металлическое, похожее на гибрид отмычки и электронного ключа. Три секунды — и дверь McLaren открылась. Оскар почувствовал, как его пальцы, лежавшие на стеклянной столешнице, сжались в кулак. Он не понимал, что чувствует. Ярость — да, определенно. Но было что-то еще. Что-то, что заставило его сердце биться чаще. Парень сел в машину. Двигатель McLaren F1 ожил с низким, грудным рычанием, которое камеры передали в идеальном качестве. Это был звук, от которого у любого автолюбителя побежали бы мурашки по коже. Парень замер на секунду, слушая мотор. И эта секунда сказала Оскару больше, чем все предыдущие. Он наслаждается. Машина сорвалась с места. Не резко, не с визгом шин — плавно, уверенно, словно пилот делал это тысячу раз. Прежде чем выехать из гаража, он притормозил у выезда и оглянулся. Прямо в камеру. В этот момент Оскар впервые увидел его глаза. Не цвет — камера не передавала цвет в таком разрешении, оно было большим, но недостаточно, — но выражение. Это был взгляд человека, который точно знает, что за ним наблюдают, и которому на это наплевать. Взгляд, полный дерзости и вызова. А потом McLaren исчез в ночи. В конференц-зале кто-то задал вопрос. Оскар не ответил. Кто-то повторил вопрос. Оскар медленно поднял голову и оглядел присутствующих. Выражение его лица не изменилось ни на йоту, но что-то в его глазах заставило Маркуса запнуться на полуслове. — Совещание окончено, — произнес Оскар ледяным тоном. Голос его звучал так же ровно, как всегда, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Маркус, подготовьте финальный отчет к четвергу. Остальные свободны. Он дождался, пока последний из участников выйдет из зала. Затем достал телефон — не смартфон, а защищенное устройство собственной разработки, которое соединялось напрямую со спутником. Один гудок. Второй. На третьем ответил начальник службы безопасности: — Мистер Пиастри? Что-то слу... — Найдите его. Пауза. Начальник службы безопасности, Маттео, работал на семью Пиастри пятнадцать лет, слышал сотни приказов, но никогда — такого. — Кого, сэр? — Парня, который только что угнал мой McLaren F1. — Оскар говорил медленно, чеканя каждое слово. — У вас есть запись с камер. У вас есть все ресурсы Piastri Tech. У вас есть связи с полицией. Найдите его. К утру. И, Маттео... — Да, сэр? — Если с его головы упадет хоть один волос, вы уволены. Это ясно? Снова пауза. Дольше предыдущей. Маттео явно пытался переварить услышанное: босс только что приказал найти угонщика, но запретил причинять ему вред. — Так точно, мистер Пиастри. Оскар положил трубку. Встал. Подошел к окну. Внизу, в огнях ночного Монте-Карло, где-то там, на извилистых улочках, McLaren F1 несся в неизвестном направлении. А за рулем сидел парень в капюшоне, который посмел украсть у Снежного короля его самую дорогую игрушку. И почему-то, глядя на эти огни, Оскар думал не о машине. Он думал о той улыбке. О том движении руки, которое едва не коснулось Porsche 917. О том, как парень замер, слушая двигатель. Эта улыбка говорила: «Я понимаю, что это такое». И за все двадцать три года жизни Оскар никогда не встречал человека, который понимал бы то же, что и он. Это было странное, незнакомое, пугающее чувство, от которого перехватывало дыхание. Словно кто-то взял и провел смычком по струне, которая была натянута где-то в самой глубине его души. Оскар Пиастри хотел вернуть себе не машину. Он хотел вернуть себе этого парня. --- Ландо выехал за ворота особняка Пиастри ровно через четыре минуты после того, как проник на территорию. Четыре минуты — секунда в секунду, как он и планировал. Таймер на его левом запястье пискнул, подтверждая попадание в график. План был идеален. Или, по крайней мере, настолько идеален, насколько может быть план, основанный на взломе периметра человека, который создал самую продвинутую систему кибербезопасности в мире. Ландо не был идиотом и прекрасно понимал, что Оскар Пиастри может отследить его в любой момент — собственно, он на это и рассчитывал. Ему нужно было видео. Ему нужен был пруф для Мика и его денег. А для этого он должен был не просто угнать машину. Он должен был устроить шоу. McLaren F1 GTR Longtail — это не просто автомобиль. Это легенда. В конце девяностых эти машины доминировали в гонках на выносливость, и именно этот экземпляр, под номером 24R, выиграл Ле-Ман в своем классе. Двадцать три миллиона евро — цена, которую Оскар заплатил за него на аукционе, — казались почти скромными, учитывая, что это был не просто гиперкар, а часть истории. И Ландо сидел за его рулем. Первые несколько минут он ехал медленно, привыкая к машине. Даже для него, человека, который перепробовал всё, от Ferrari до Bugatti, McLaren был особенным. Центральное расположение сиденья — пилот сидит в середине, как в болиде Формулы-1, с пассажирскими креслами по бокам и чуть сзади. Это давало совершенно другое ощущение дороги, словно ты — продолжение машины, а не просто водитель. Руль на механике, жесткий, требующий усилий. Отсутствие электронных ассистентов — ни ABS, ни traction control в привычном понимании. Только ты, двигатель V12 и дорога. — Боже, — прошептал Ландо, и его голос чуть дрогнул. — Ты прекрасна. Он свернул с шоссе на серпантин, ведущий к вершине холма. Это был старый маршрут ралли Монте-Карло, известный своими крутыми поворотами и узкими проездами. Идеальное место, чтобы показать, на что способен McLaren — и на что способен он сам. Первая сотня километров в час набралась за три секунды. Вторая — еще за четыре. К третьей Ландо уже полностью слился с машиной, чувствуя каждую вибрацию, каждый намек на занос. Камера на его шлеме фиксировала всё, и он знал, что Пьер сейчас смотрит трансляцию, затаив дыхание. Первый крутой поворот он прошел в управляемом заносе — не ради эффекта, а потому что только так можно было удержать машину на траектории. Задняя часть McLaren пошла вправо, и Ландо инстинктивно скорректировал рулем и газом, возвращая контроль над автомобилем. Через секунду он уже выжимал газ на выходе из поворота, и сердце его билось где-то в горле. — Вот как ты должна жить, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь. — Не в гараже. На дороге. Он проехал еще два километра, прежде чем заметил в зеркале заднего вида две пары фар. Они приближались быстро, слишком быстро для обычных машин в это время ночи. Служба безопасности Пиастри. Или полиция. Или и то, и другое. Ландо не удивился. Он ожидал, что его начнут искать. Но он не ожидал, что так быстро. Прошло всего... он бросил взгляд на таймер... восемь минут. Восемь минут с момента выезда из гаража. Это означало, что тревогу подняли почти мгновенно, возможно, еще до того, как он сел за руль. Камеры. Конечно, камеры. Система должна была отправить уведомление сразу, как зафиксировала движение. А значит... А значит, Оскар Пиастри видел всё. Эта мысль вызвала у Ландо странную смесь страха и возбуждения. Он вспомнил всё, что знал о Пиастри. Холодный. Безупречный. Опасный. Ходят слухи, что он лично присутствовал на допросах сотрудников, заподозренных в промышленном шпионаже, и что после этих допросов люди уходили седыми. Ходят слухи, что его система способна найти человека в любой точке мира за пятнадцать минут. Это, конечно, рекламный трюк — но что, если нет? — Ладно, Снежный король, — пробормотал Ландо, бросая взгляд в зеркало. — Покажем тебе, как работает Фор. Он нажал на газ. Двигатель взревел, и McLaren буквально прыгнул вперед. Дальше начался тот самый танец, ради которого Ландо жил. Серпантин в тридцать три поворота, каждый из которых нужно было пройти на пределе, чувствуя машину так, словно она была продолжением его тела. Он знал эту дорогу наизусть. Знал каждую кочку, каждый камешек, каждое место, где можно обогнать, а где — нет. Он гонял здесь столько раз, что мог бы проехать этот маршрут с закрытыми глазами. Фары преследователей то появлялись в зеркале, то исчезали. Они не могли угнаться за McLaren на серпантине — их машины были быстрыми, но недостаточно маневренными, а их водители, при всем своем профессионализме, не знали эту дорогу так, как Ландо. Однако вместо того чтобы оторваться и скрыться, Ландо... замедлился. Да, именно. Он сознательно сбросил скорость, позволяя преследователям приблизиться. Ему нужно было видео, а какое видео без погони? Пьер ждет зрелища — он его получит. Ландо подпустил первую машину почти вплотную, так, что в зеркале стал виден логотип Piastri Tech, а затем снова ускорился, ныряя в слепой поворот, который его преследователь прошел с большим трудом. Это был не просто угон. Это был перформанс. И где-то на пятьдесят восьмом этаже башни Piastri Tech Оскар Пиастри наблюдал за этим перформансом. Потому что, сам того не зная, Ландо всё еще был в прямом эфире. McLaren F1 был оборудован GPS-трекером и камерами, которые Оскар активировал удаленно. Он видел всё: скорость, траекторию, перегрузки в поворотах. Он видел, как Ландо управляет машиной, и это было... захватывающе. Оскар не был гонщиком. Он никогда не сидел за рулем ни одного из своих гиперкаров. Но он знал теорию. Он понимал, что такое «поздний апекс» и «управляемый занос». И глядя на то, как незнакомец в капоре проходит повороты, он понимал: этот парень не просто опытный водитель. Он гений. Он не боится. Совсем. Ни скорости, ни погони, ни самого Оскара Пиастри. Это было... ново. Все вокруг Оскара всегда боялись. Сотрудники, партнеры, конкуренты. А этот парень в капюшоне играл с его службой безопасности, как кошка с мышью. И именно тогда Оскар впервые осознал: он не хочет, чтобы этого парня поймали. По крайней мере, не так. Не как преступника. --- Ландо вёл McLaren сквозь ночной Монако уже двадцать семь минут. Двадцать семь минут чистого, ничем не разбавленного божественного вождения, ради которого он, наверное, и родился. Каждый поворот, каждый подъём и спуск серпантина, каждый тоннель, где рёв мотора V12 отражался от стен, превращая звук в симфонию, — всё это было его стихией. Но адреналин, как любой наркотик, имеет свой срок действия. Он почувствовал это на набережной, когда в четвёртый раз ушёл от преследователей, нырнув в узкий переулок. Раньше в такие моменты его сердце заходилось в бешеном ритме, а губы сами растягивались в ухмылке. Сейчас же он просто механически переключал передачи и думал о том, что стрелка уровня топлива уже несколько минут как упрямо лежит на красной зоне. Бензин. Чёртов бензин. Он так увлёкся представлением, что забыл о самом приземлённом. Ландо бросил взгляд на навигатор, который по-прежнему транслировал карту местности. Система McLaren была древней, ещё до эры GPS, но Оскар, видимо, установил современный трекер, который Ландо не стал отключать — он сам хотел, чтобы его нашли, но не так скоро. Теперь этот трекер работал против него. Преследователи перегруппировались. Спереди, сзади, слева — везде, куда он ни смотрел, маячили фары машин Piastri Tech. Чёрные электрические седаны без опознавательных знаков, быстрые и бесшумные, как акулы. Они не пытались его таранить или блокировать. Они просто методично закрывали все возможные пути отхода, словно загоняя дикого зверя в клетку. Ландо вырулил на набережную и понял: это конец. Впереди был только тупик — строительная площадка, огороженная бетонными блоками. Слева — море, чёрное и равнодушное. Справа — отвесная стена старого города. Сзади — три машины, перегородившие въезд. Двигатель McLaren чихнул. Стрелка тахометра дрогнула. Ландо физически ощутил, как падает давление в топливной системе. Он заглушил мотор. Тишина навалилась внезапно, как глухая стена. Только шум прибоя и отдалённый гул вертолёта — или это уже шумело в ушах? Адреналин уходил, оставляя после себя свинцовую усталость. Пальцы, сжимавшие руль, начали дрожать — мелко, противно. Ландо разжал их и посмотрел на свои руки. Они были грязные, в ссадинах от контакта с механизмом ворот гаража, и совершенно чужие. Через лобовое стекло он видел, как из чёрных седанов выходят люди. Четверо. Все в одинаковых тёмных костюмах, с одинаковыми бесстрастными лицами. Ни оружия на виду, ни грубой силы — только спокойная, уверенная поступь профессионалов, которые делают свою работу. Старший из них, высокий мужчина с проседью на висках (тот самый Маттео, начальник службы безопасности), подошёл к McLaren и постучал костяшкой пальца по стеклу. Жест был настолько будничным, словно он просил водителя опустить стекло, чтобы уточнить дорогу. Ландо усмехнулся про себя. Вот так, значит. Без сирен, без вертолётов, без полицейского спецназа. Тихая и эффективная работа Оскара Пиастри. Как и всё в его империи. Он мог бы заблокировать дверь, сделать какую-нибудь глупость, но сил не осталось. Азарт схлынул, оставив только пустоту и странное облегчение. Двести тысяч евро, долг Доменикали, бравада перед Филиппом — всё это вдруг показалось мелким и неважным. Важно было только то, что он только что проехал на легендарной машине так, как не ездил никто, и это чувство полёта никто у него не отнимет. Ландо открыл дверь. Он вышел сам, стараясь держать спину прямо, хотя ноги были ватными. Капюшон по-прежнему скрывал его лицо — он не хотел, чтобы эти люди видели его страх, усталость или что там сейчас отражалось в его глазах. «Ты — Фор, — сказал он себе мысленно. — Держи марку». — Руки, — коротко произнёс Маттео, но в его голосе не было угрозы. Только инструкция. Ландо поднял руки, демонстрируя пустые ладони. Никакого оружия, никаких фокусов. Он ждал, что его сейчас скрутят, наденут наручники, возможно, приложат лицом о капот — стандартная процедура задержания. Он уже напряг мышцы, готовясь к боли и унижению. Но ничего не произошло. Маттео едва заметно кивнул, и двое его подчинённых просто взяли Ландо под локти — не грубо, но крепко — и повели к ближайшему седану. Никто не заламывал ему руки. Никто не бил. Никто даже не сдёрнул капюшон, чтобы взглянуть в лицо. Это было настолько неожиданно, что Ландо на мгновение растерялся. — Эй, — вырвалось у него, когда его усаживали на заднее сиденье. — А где «вы имеете право хранить молчание»? Маттео, садившийся на переднее пассажирское сиденье, обернулся. На его губах мелькнуло что-то похожее на улыбку. — У нас другие инструкции, мистер Фор. Или вы предпочитаете, чтобы вас называли Ландо? От этого обращения — вежливого, почти официального — у Ландо по спине пробежал холодок. Они знали. Конечно, они знали. У них была его биометрия, его отпечатки, его лицо, которое камеры наверняка зафиксировали ещё до того, как он подошёл к воротам гаража. В империи Piastri Tech не существовало анонимности. — Можете называть меня Ваше Величество, — ответил он, стараясь сохранить браваду, но голос прозвучал глухо и неубедительно. Маттео ничего не ответил. Машина тронулась с места плавно, как лимузин. За тёмными стёклами проплывали огни ночного Монако. Ландо откинулся на спинку сиденья и впервые за вечер позволил себе закрыть глаза. Он понятия не имел, куда его везут. И, если честно, ему было уже всё равно. Видео было записано, Фил или Кассе его видели. --- Особняк Пиастри, расположенный на холме Сен-Роман, вблизи выглядел ещё более неприступным, чем на спутниковых снимках, которые Ландо изучал при подготовке. Белый камень, строгие линии, панорамные окна, мягко светящиеся в темноте. Никаких кричащих элементов, никакой показной роскоши — только спокойная, холодная роскошь человека, которому незачем что-либо доказывать миру. Ландо ожидал, что его поведут в подвал. Или в комнату для допросов. Или, на худой конец, запрут в гараже, как украденную машину. Но вместо этого его провели через просторный холл, пахнущий деревом и чем-то ещё — сандалом? Бергамотом? Запах был сдержанным, но запоминающимся, под стать владельцу. Затем вверх по лестнице, на второй этаж. Коридор, устланный ковром. Дверь из тёмного дерева. — Входите, — сказал Маттео, открывая дверь. Ландо вошёл. И замер на пороге. Это была не камера. Не допросная. Это была гостевая комната. Просторная, с высоким потолком, кроватью королевского размера, застеленной белоснежным бельём, дубовым письменным столом, мягким креслом у окна и дверью в отдельную ванную. На столике у кровати стояла бутылка воды Voss и корзина с фруктами. Всё было выдержано в приглушённых тонах: серый, бежевый, тёмно-синий. — Распоряжение мистера Пиастри, — произнёс Маттео, заметив замешательство Ландо. — Вы останетесь здесь до его возвращения. Еда и вода в вашем распоряжении. Если понадобится что-то ещё — позвоните, — он указал на кнопку у двери. — Прошу вас не пытаться покинуть комнату. Охрана будет дежурить в коридоре. Это для вашей же безопасности. — Для моей безопасности, — эхом повторил Ландо, и в его голосе прозвучала ирония. — Конечно. А то вдруг я упаду с лестницы и подам на вас в суд. Маттео проигнорировал сарказм. Он закрыл дверь с той стороны, и в замке мягко щёлкнул электронный механизм. Ландо остался один. Он стянул с головы капюшон — наконец-то. Провёл рукой по спутанным каштановым волосам. Огляделся. Комната была красивой, но она была клеткой. Хоть и позолоченной. Ландо подошёл к окну. За прозрачным стеклом, без решёток, раскинулся сад — аккуратные газоны, выложенные камнем дорожки, кипарисы. До земли было метра три с половиной. Не так уж высоко. Под окном шёл декоративный карниз — достаточно широкий, чтобы поставить ногу. А дальше — газон, обещающий мягкое приземление. Ландо усмехнулся про себя. «Они серьёзно думают, что я буду сидеть и ждать?» Он не знал, зачем Оскар Пиастри приказал запереть его в гостевой спальне, а не в полицейском участке. Возможно, хотел лично допросить. Возможно, планировал что-то более изощрённое. А возможно... возможно, Снежный король просто не считал его угрозой. Эта мысль была унизительной. И потому Ландо решил бежать. Не потому, что у него был план. Не потому, что он знал, куда бежать. А просто потому, что он не мог позволить себе сдаться вот так, без боя. Фор всегда уходил на все четыре стороны. И сейчас не время изменять себе. --- Он подождал ровно час. Час, за который в доме стихли все шаги, а за дверью перестали переговариваться охранники. Затем бесшумно поднялся с кровати, на которой сидел, и подошёл к окну. Замок рамы был стандартным — Ландо справился с ним за секунду, используя край кредитной карты, найденной в собственных джинсах (да, его не обыскали). Окно открылось беззвучно — петли были хорошо смазаны. Тёплый ночной воздух коснулся его лица. Пахло морем, соснами и чем-то сладким — жасмином? Внизу, в саду, горели тусклые фонари, отбрасывая длинные тени от деревьев. Ни души. Ландо перекинул ногу через подоконник, нащупал карниз. Камень был прохладным и шершавым, давал хорошее сцепление. Он двигался медленно, прижимаясь к стене, перебирая руками по выступам. Один шаг. Второй. Третий. Карниз пошёл под небольшим уклоном, но Ландо удержался. Добравшись до угла здания, он оценил расстояние до земли. Метра два с половиной. Прыгать можно. Там, внизу, росли какие-то кусты — розы? — но выбирать не приходилось. Ландо присел на корточки, готовясь к прыжку, и вдруг замер. Внизу кто-то стоял. Фигура, застывшая на гравийной дорожке, подсвеченная мягким светом садовых фонарей. Высокий, худощавый силуэт в безупречно скроенном тёмно-синем костюме. Руки заложены за спину. Лицо обращено вверх — прямо к нему. Оскар Пиастри. Ландо замер на карнизе, как пойманный в свете прожектора зверь. Сердце пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что он испугался, как бы его не было слышно отсюда. Оскар смотрел на него снизу вверх, и даже в тусклом свете фонарей Ландо различил выражение его глаз — спокойное, изучающее, ничуть не удивлённое. — Добрый вечер, — голос Оскара прозвучал негромко, но в ночной тишине был слышен отчётливо. Тон — ровный, почти светский. — Не рекомендую прыгать в розы. У них острые шипы, а сорт «Раубриттер» отличается особой агрессивностью. Садовник предупреждал меня, а теперь я хотел бы предупредить вас. Ландо застыл, вцепившись пальцами в шершавый камень. Он ничего не ответил — слова просто застряли где-то в горле. Он чувствовал себя глупо, смешно, пойманным с поличным, и эта неожиданная светская забота о розах выбивала из колеи сильнее, чем любой крик или угроза. — Слезайте, — продолжил Оскар тем же ровным тоном, но теперь в нём прорезался металл. — Обратно через окно. Тем же путём, каким вылезли. Я подожду вас внутри. Он повернулся и неторопливым шагом направился к входной двери, исчезая в тени колоннады. Ландо проводил его взглядом. У него был выбор: спрыгнуть сейчас и попытаться бежать через сад, рискуя быть настигнутым (а в том, что его настигнут, он уже не сомневался), или подчиниться и вернуться в комнату. Первый вариант был проигрышным. Второй — унизительным. Он выбрал унизительный. Через пять минут он снова стоял посреди гостевой комнаты, а дверь открывалась. Вошёл Оскар. Без охраны. Вошёл и закрыл дверь за собой, прислонившись к косяку. Вблизи, в мягком свете комнатных ламп, он выглядел моложе, чем на фотографиях в прессе, — но холоднее. У него было лицо человека, который привык анализировать и никогда не привык прощать. Тёмные глаза, острые скулы, губы, сжатые в тонкую линию. Он окинул Ландо взглядом — от всё ещё мокрых от пота волос до грязных кроссовок. И усмехнулся. Только уголками губ. Но это была усмешка. — Свободны, — бросил он, даже не оборачиваясь. И Ландо понял, что это адресовано охране за дверью. — Я сам разберусь с этим мальчишкой. За дверью послышались удаляющиеся шаги. Ландо остался один на один со Снежным королём. Тишина в комнате стала плотной, как вода на глубине. Оскар сложил руки на груди и чуть склонил голову набок, рассматривая Ландо с тем же выражением, с каким, наверное, разглядывал свои драгоценные гиперкары — холодно, оценивающе, с долей собственнического интереса. — Ну, здравствуй, Ландо, — произнёс он медленно, пробуя прозвище на вкус. — Или ты предпочитаешь «Фор»? Ландо молчал, сжимая кулаки. Он чувствовал себя загнанным в угол, но сдаваться окончательно не собирался. Капюшон валялся на полу, и прятаться было не за чем. Его глаза — ярко-голубые, сейчас потемневшие от усталости и злости, — встретились с тёмными глазами Оскара. — Я предпочитаю, чтобы меня оставили в покое, — огрызнулся он. Оскар тихо рассмеялся — сухим, коротким смешком. — Боюсь, это уже невозможно. Ты угнал мою машину. Ты проник в мой дом. Ты попытался сбежать через окно в моем доме. — Он сделал шаг вперёд. — Ты привлёк моё внимание, Ландо. Этого ты хотел? А когда ты привлекаешь моё внимание, покой — это последнее, что тебе светит. Он остановился в метре от Ландо. Между ними повисло напряжение, которое можно было резать ножом. И где-то в глубине этого напряжения, под слоями гнева и страха, Ландо почувствовал странный, извращённый трепет. Словно он, сам того не зная, ввязался в игру, правил которой не понимает, но которая его затягивает. — И что теперь? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. Оскар улыбнулся — впервые по-настоящему, хотя улыбка эта была холоднее арктического льда. — А теперь, — сказал он, — мы с тобой поговорим. Долго. Обстоятельно. И ты расскажешь мне всё. Кто ты такой, как ты это сделал и, самое главное... — Он выдержал паузу, наклоняясь чуть ближе. — ...почему я должен вернуть тебя в прежнюю жизнь? Ландо сглотнул. Вот теперь началось. И у него было стойкое ощущение, что из этой комнаты ему просто так не выйти. Ни через дверь, ни через окно. Снежный король захлопнул ловушку. И он, Ландо, в неё попался.