Дети Иггдрасиля

Утро после налёта выдалось серым и промозглым — под стать настроению всего Олуха. Солнце, спрятанное за плотной пеленой облаков, едва угадывалось на востоке бледным, размытым пятном. Ветра не было, и дым от ночного пожарища всё ещё висел над деревней — не густой, не едкий, а так, остаточный, как воспоминание о том, чего не исправить. Пахло мокрой золой, горелым деревом и чем-то сладковато-тошнотворным, что Иккинг предпочёл бы не опознавать. Восточный загон — вернее, то, что от него осталось, — являл собой зрелище, от которого даже у привычных ко всему викингов сводило челюсти. Обугленные остовы опорных столбов торчали из земли, как гнилые зубы из дёсен. Крыша пастушьего укрытия провалилась внутрь, погребя под собой всё, что не успело сгореть. Частокол на добрых двадцать шагов был выломан — не пробит, а именно выломан, словно кто-то огромный провёл по нему лапой, не заметив сопротивления. Земля была истоптана, перемешана с золой, щепой и овечьим помётом. И кровью — кое-где уже запёкшейся, почерневшей, кое-где ещё влажной и скользкой под ногами. Женщины, убиравшие мусор, обходили эти места стороной, осеняя себя знаками, отгоняющими злых духов. Стоик Обширный стоял посреди всего этого разора, широко расставив ноги и скрестив руки на груди, — скала среди руин. Лицо его, обветренное и изрезанное морщинами, не выражало ни гнева, ни скорби. Только холодную, деловую сосредоточенность. Вождь не мог позволить себе горевать. Вождь должен был восстанавливать. — Работаем до вечера, — произнёс он, и голос его, низкий и глубокий, как гул прибоя в шторм, разнёсся над притихшей толпой. — Женщины убирают мусор и готовят еду. Мужчины — брёвна, стропила, опоры. Молодёжь — на подхвате. Плевака командует кузнечными работами. Вопросы есть? Вопросов не было. На Олухе не задавали вопросов вождю, когда он говорил таким тоном. Викинги — мужчины, женщины, подростки — разошлись по своим задачам молча, как расходится по палубе команда драккара после команды капитана. Каждый знал своё место. Каждый, кроме Иккинга. Ему, как обычно, не досталось определённой роли. Он просто встал туда, где, как ему показалось, требовались руки, — и оказался в группе молодёжи, которую Плевака отрядил разбирать обгоревшие завалы у восточной стены. Компания подобралась та ещё: Сморкала, Забияка, Задирака, Рыбьеног, ещё пара парней, чьи имена Иккинг знал, но старался не произносить без нужды, и Астрид. Последняя держалась чуть в стороне, но всё же в пределах общего круга, — так, как держится волчица, которая не считает стаю своей, но пока не видит смысла уходить. Работа была грязной и тяжёлой. Обгоревшие доски, обломки брёвен, куски обрушившейся кровли — всё это нужно было растащить, рассортировать, годное отложить в сторону, негодное сбросить в ров за частоколом. Пахло мокрой сажей, которая въедалась в кожу и одежду, забивалась под ногти, оседала в лёгких. Уже через полчаса все были черны, как угольщики, и злы, как потревоженные осы. — Эй, Рыбьеног, — прохрипел Задирака, отбрасывая в сторону обломок доски, — ты там про драконов всё знаешь. Чего они в этот раз такие бешеные были? Раньше хоть овец не трогали, а теперь вон — и скот, и людей... Рыбьеног, который как раз пытался извлечь из-под завала какой-то особенно интересный, с его точки зрения, обломок кости, встрепенулся и поправил съехавший на бок шлем. Глаза его, единственные живые на чумазом лице, загорелись знакомым огнём. — Я как раз разрабатываю теорию, — начал он, и все вокруг немедленно закатили глаза, кроме Иккинга, который, наоборот, прислушался. — Понимаете, драконы не просто так нападают. У них есть циклы. Сезонные миграции, территориальные конфликты, возможно, даже социальная иерархия внутри стаи. То, что мы наблюдали вчера, — это не хаотичная атака. Это был скоординированный налёт с чётким разделением ролей... — Ты бы ещё лекцию прочитал, — фыркнул Сморкала, не оборачиваясь. — «Социальная иерархия». Ты на драконью задницу посмотри, там вся иерархия. Сразу видно, кто главный. Забияка расхохоталась — резко, лающе, как ворона. Она как раз тащила вдвоём с Задиракой тяжёлую балку и, услышав шутку Сморкалы, едва не выронила свой конец. — Иккинг вон тоже, наверное, теорию разрабатывает, — добавила она, бросив короткий взгляд через плечо. — Он у нас умный. В кузнице сидит, книжки читает. Только почему-то до сих пор ни одного дракона не убил. Может, теория неправильная, а, Иккинг? Иккинг, тащивший охапку обгоревших досок к сортировочной куче, не ответил. Он давно усвоил: отвечать — только подливать масла в огонь. Молчишь — рано или поздно отстанут. Может, не сразу, но отстанут. Он опустил доски на землю и повернулся за следующей партией. И в этот момент Сморкала, проходивший мимо с бревном на плече, нарочно — Иккинг был уверен, что нарочно, — задел его плечом. Удар вышел тяжёлым, поставленным: Сморкала был крепким парнем, коренастым и плотным, как молодой бычок, и бревно на его плече весило явно больше, чем сам Иккинг. Иккинг пошатнулся, споткнулся о валявшуюся под ногами щепу, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, — и рухнул коленями прямо в грязную, перемешанную с золой лужу. Сморкала обернулся. На его круглом, простодушном лице расплылась довольная ухмылка — не злая, а скорее... Туповатая, как у щенка, который опрокинул миску и рад, что получилось громко. — Ой, — сказал он с деланным сочувствием. — Не заметил. Ты такой незаметный, Иккинг. Весь в отца. Забияка прыснула. Задирака заржал в голос — громко, с подвизгом, как жеребец. Даже кто-то из взрослых мужиков, таскавших брёвна неподалёку, хмыкнул в бороду. Иккинг, всё ещё стоя на коленях в луже, почувствовал, как к лицу приливает кровь — горячая, жгучая, предательская. Он поднялся, отряхнул тунику от налипшей грязи и молча двинулся дальше. В спину ему ещё какое-то время доносились смешки, но постепенно они стихли, сменившись общей работой. Астрид, стоявшая в десяти шагах с топором в руках — она обтёсывала новую опору для стропил, — видела всю эту сцену от начала до конца. Её лицо, перепачканное сажей, с прилипшими ко лбу светлыми прядями, осталось неподвижным. Ни улыбки. Ни сочувствия. Ничего. Она смотрела на Иккинга, поднимающегося из лужи, — жалкого, мокрого, в грязной тунике, с бессильно сжатыми челюстями, — и не чувствовала ни злорадства, ни жалости. Только холодное, почти клиническое недоумение. Как можно быть таким? Не слабым — слабость на Олухе не была пороком, если ты умел компенсировать её чем-то другим: хитростью, скоростью, меткостью. А таким... Никаким. Неспособным ни ударить в ответ, ни поставить обидчика на место, ни хотя бы огрызнуться так, чтобы это прозвучало достойно. Она не презирала его — презрение требовало бы слишком много эмоций. Она просто не понимала. И, как следствие, не считала достойным внимания. Она отвлеклась на него ровно на две секунды. Затем её топор снова опустился на бревно — точным, выверенным ударом, от которого во все стороны полетели щепки. У неё была работа. И она делала её хорошо. А Иккинг, сам того не зная, был благодарен ей за это равнодушие. Потому что именно оно позволяло ему оставаться наедине с собой — даже посреди толпы. Он таскал доски. Подносил гвозди Плеваке, который бурчал себе под нос что-то про «криворуких олухов, неспособных отличить молоток от задницы». Помогал укладывать камень в основание новой стены. Делал всё, что говорили, — ровно, безропотно, почти механически. Никто не замечал, что взгляд его был отсутствующим. Что, глядя на обгоревшее бревно, он видел чёрную чешую. Что, слыша стук топора, он вспоминал утробный рёв, отражающийся от каменных стен каньона. Что руки его, занятые грубой работой, на самом деле перебирали невидимый список: верёвка, рыба, нож, ткань, самогон. Стрела. Она всё ещё в крыле. Торчит там, в перепонке, и при каждом вдохе причиняет боль. Надо вытащить. Надо обработать рану. Надо накормить — дракон наверняка голоден, он со вчерашнего дня ничего не ел. И надо сделать так, чтобы никто не узнал. Никто не заметил. Никто не пошёл следом. Он так глубоко ушёл в свои мысли, что не сразу услышал окрик Плеваки: — Эй, парень! Ты оглох или уснул? Я сказал — принеси скобы из кузницы. Левая полка, второй ряд. Живо! Иккинг моргнул, возвращаясь в реальность, и заторопился к кузнице. Это было даже кстати. Заодно присмотрит, где лежит верёвка. День тянулся долго. Тяжело. К пяти часам пополудни, когда солнце наконец пробилось сквозь облака и залило деревню косым, усталым светом, работа была почти закончена. Загон стоял — не такой, как прежде, но уже похожий на себя: новые опоры, свежие доски, крепкие стропила. Частокол залатали. Землю утрамбовали. Стоик, обойдя стройку, кивнул — скупо, по-отцовски, — и отпустил людей до завтра. Иккинг, у которого ныла каждая мышца, а спина напоминала один сплошной синяк, направился было к дому, но у кузницы свернул в сторону. Плевака как раз запирал двери. — Куда? — буркнул он, подозрительно прищурившись. — Забыл... Э-э... Свой чертёж, — соврал Иккинг. — Новый зажим для тетивы. Я его утром на верстаке оставил. Плевака посмотрел на него долгим, изучающим взглядом — слишком долгим для простого вопроса, — но в конце концов махнул рукой: — Забирай и уходи. Только свет не жги, масло экономить надо. Иккинг проскользнул внутрь. В кузнице было темно и душно, пахло остывшим металлом и углём. Он быстро, на ощупь, нашёл на левой полке моток пеньковой верёвки — добротной, смолёной, достаточно длинной, чтобы хватило до дна каньона. Сунул за пазуху. Потом, поколебавшись мгновение, взял с верстака кувшин с самогоном — ячменным, — и тоже спрятал под тунику. Красть было стыдно. Но стыд — это роскошь, которую он не мог себе позволить. Следом — доки. Улов был скудным: после налёта рыбаки не рисковали выходить далеко в море. Но пара некрупных тресковых тушек, оставленных на разделочном столе для засолки, лежала без присмотра. Иккинг завернул их в тряпицу и сунул в заплечный мешок, который предусмотрительно прихватил из дома. Туда же отправились острый нож — не тот, что на поясе, а другой, с узким лезвием, позаимствованный из кухонного ящика, — и старая шерстяная накидка, которую он собирался пустить на повязки. Мешок получился тяжёлым. Ноша оттягивала плечо, но Иккинг почти не замечал этого. Он шёл к воротам — быстро, стараясь не привлекать внимания, хотя в деревне, измотанной дневной работой, всем было не до него. Люди расходились по домам, предвкушая ужин, тепло очага и короткий, беспокойный сон перед новым днём. Никто не смотрел вслед щуплому парню с мешком за плечами. Кому он был нужен? Лес встретил его тишиной — и на этот раз Иккинг был ей рад. Он знал дорогу. Знал каждый поворот, каждый ориентир. И знал, что там, впереди, за скалами, у кромки воды, его ждёт дракон. Живой. Чёрный. С простреленным крылом. Иккинг ускорил шаг. За спиной у него садилось солнце, а впереди сгущались сумерки — и в этих сумерках ему предстояло сделать то, чего не делал ни один викинг. Помочь дракону. Не убить. А просто — помочь. Потому что иначе было нельзя. Потому что он обещал. Потому что там, в каменном мешке, лежало существо, которое прикрыло собой другого, — и Иккинг до сих пор не знал, что это значит, но чувствовал: это важно. Он шёл к каньону. Второй раз за сутки. Теперь — с целью.

***

Каньон встретил его тишиной — совсем не такой, как утром. Тогда, на рассвете, здесь звучал болью раненый дракон, и утробный рёв его метался между каменных стен, как пойманный зверь. Теперь было тихо. Так тихо, что Иккинг слышал собственное дыхание — неровное, сбивчивое, слишком громкое для этого места. И стук сердца. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в пальцах рук, которыми он до побелевших костяшек сжимал лямку заплечного мешка. Он стоял на том же скальном выступе, что и утром, и смотрел вниз. Дракон был там. Лежал у кромки воды, всё в той же позе — подогнув раненое крыло, вытянув хвост, прижав ушные пластины к черепу. Он не спал. Глаза его — два зеленовато-жёлтых огня в полумраке каньона — смотрели прямо на Иккинга. Не мигая. Не отводя взгляда. С тем же холодным, оценивающим вниманием, что и утром. Дракон ждал. И от этого ожидания Иккингу становилось только страшнее. Он опустил мешок на землю и вытер вспотевшие ладони о тунику. В голове, точно назойливые мухи, крутились обрывки чужих голосов — тех, кому он привык верить. Вернее, тех, кого привык слушать. Отец: «Дракон — враг. Запомни это, сын. Дракон не станет тебе другом, не станет союзником. Он либо убьёт тебя, либо ты убьёшь его. Третьего нет». Плевака: «Если увидишь Ночную Фурию — молись. Только это тебе и останется». Забияка, смеющаяся над ним в кузнице: «Ты даже от Змеевика не убежишь, куда тебе до настоящего дракона». И его собственный внутренний голос — тихий, дрожащий, но настойчивый: «Что ты творишь? Зачем ты здесь? Ты же не воин. Ты не охотник. Ты никто. Ты даже нож толком держать не умеешь. Вернись. Пока не поздно». Но он не вернулся. Потому что был и другой голос. Не голос даже — так, слабый отзвук, эхо собственных мыслей, которое он впервые услышал прошлой ночью, когда увидел, как чёрный дракон прикрыл собой маленького. «Это неправильно. Драконы не делают так. А этот сделал. Значит, они не просто звери. Значит, есть что-то ещё». И этот тихий, слабый голос перевешивал все остальные. Потому что он был не о страхе. Он был о правде. О той правде, которую Иккинг искал всю свою жизнь — в чертежах, в книгах, в наблюдениях за драконами, в попытках понять то, что все вокруг считали понятным. «Дракон — враг». Слишком просто. Слишком удобно. И неправда. Он перевёл дыхание и посмотрел вниз. Дракон всё ещё смотрел на него. Взгляд не изменился — ни угрозы, ни мольбы. Только ожидание. Терпеливое, почти вежливое. Как будто дракон понимал: человек наверху решает что-то важное. И не торопил. — Ладно, — прошептал Иккинг сам себе. — Ладно. Ты за этим сюда пришёл. Давай. Просто... Давай. Он размотал верёвку, проверил узел — морской, двойной, Плевака учил, — и закрепил её вокруг массивного каменного выступа, который выглядел так, словно простоял здесь тысячу лет и собирался простоять ещё столько же. Дёрнул пару раз, проверяя надёжность. Верёвка держала. Ещё бы — он сам её смолил. Работа на совесть. Ирония заключалась в том, что его собственная работа теперь должна была помочь ему спуститься к дракону, а не бежать от него. Он перекинул мешок через плечо, взялся за верёвку обеими руками и начал спускаться. Первые несколько метров дались относительно легко. Скала здесь была неровной, с естественными трещинами и выступами, за которые можно было цепляться ногами. Верёвка, натёртая смолой, не скользила в ладонях, и Иккинг, при всём своём страхе, был достаточно лёгок, чтобы собственный вес не тянул его вниз слишком быстро. Он спускался медленно, методично, как учил Плевака: сначала найти опору для ноги́, потом переместить руки, потом снова но́ги, не смотреть вниз, дышать ровно... Не смотреть вниз. Легко сказать. Он всё-таки посмотрел. И тут же пожалел. Дно каньона было далеко — гораздо дальше, чем казалось сверху. Метров тридцать, не меньше. Озерцо внизу поблёскивало тусклым, свинцовым блеском, камни казались мелкими, как галька на берегу, а дракон... Дракон смотрел на него. Теперь уже не сверху вниз, а прямо — или почти прямо, — потому что Иккинг висел на верёвке примерно на середине спуска, и расстояние между ними сократилось вдвое. И это расстояние всё меняло. Теперь он видел детали. Видел, как подрагивает от боли простреленное крыло. Видел, как тяжело вздымается грудная клетка дракона — рёбра проступали под натянутой чешуёй, и Иккинг вдруг осознал, что дракон не просто ранен. Он истощён. Он голоден. Он провёл в этом каменном мешке целую ночь и целый день — без еды, без возможности двигаться, без надежды выбраться. И всё это время он был в сознании. И всё это время он ждал. Чего? Смерти? Помощи? Или просто — исхода, любого исхода, который положил бы конец этому медленному тлению? Иккинг сглотнул. Ладони, сжимавшие верёвку, вспотели, несмотря на холод. Ноги дрожали, упираясь в неровный скальный выступ. Он висел на высоте пятнадцати метров над каменистым дном и чувствовал себя совершенно, абсолютно беззащитным. Если дракон решит напасть сейчас — он не успеет даже отдёрнуться. Одно резкое движение — и всё. Конец саги. В Вальхаллу с позором. Он открыл рот. Сам не зная зачем. Может, чтобы заполнить тишину. Может, чтобы убедить не столько дракона, сколько самого себя, что всё будет хорошо. — Эй, — произнёс он тихо. Голос дрожал, срывался на шёпот, но в замкнутом пространстве каньона был слышен отчётливо. — Эй, ты. Я... Я не причиню тебе вреда. Слышишь? Я не враг. Я просто... Я хочу помочь. Дракон дёрнул ушными пластинами. Это было едва заметное движение — но оно было. Он услышал. Он реагировал. Не на слова — на интонацию. На тон. На голос — тихий, неуверенный, но не враждебный. — Я знаю, что ты меня не понимаешь, — продолжал Иккинг, нащупывая ногой следующую опору и медленно смещаясь ниже. — Ты вообще, наверное, никогда не слышал человеческой речи. Ну, кроме криков «убей дракона» и «берегись». Но я... Я не это. Я другое. Я просто Иккинг. Меня так зовут. И я, честно говоря, сам не знаю, что я здесь делаю. Он спустился ещё на пару метров. Дракон не сводил с него глаз. Теперь Иккинг видел его морду — не просто очертания, а выражение. Если у драконов вообще бывает выражение. Челюсти были сжаты — видимо, от боли. Ноздри чуть подрагивали, втягивая воздух. Ушные пластины то прижимались к черепу, то слегка приподнимались, словно дракон пытался что-то расслышать в его голосе — что-то помимо слов. — Ты ведь тот самый, — сказал Иккинг. — Тот, кто прикрыл маленького Змеевика. Я видел. Ты его спас. Зачем ты это сделал? Вы же... Драконы же не делают так. Вы звери. Так все говорят. Но ты не зверь. Я видел. Ты не зверь. Дракон моргнул — впервые за всё время. Медленно, тяжело, словно движение век тоже причиняло боль. Иккинг замер на верёвке, ожидая ответа, которого, разумеется, не последовало. И тут дракон издал звук. Не рёв. Не рык. Короткий, низкий, горловой выдох — что-то среднее между стоном и ворчанием. Он смотрел на человека, висящего на верёвке, и в этом звуке слышалась не угроза. Предупреждение. «Я слаб, но я ещё жив. Не подходи близко. Я могу защищаться». — Я понял, — прошептал Иккинг. — Я тебя понял. Я не подойду близко. Пока. Но я спущусь. Хорошо? Я просто спущусь и положу кое-что на камень. А ты решишь, что с этим делать. Договорились? Он не ждал ответа. Просто продолжил спуск — теперь уже быстрее, потому что страх высоты отступил перед другим, более сильным чувством. Перед странным, почти неестественным спокойствием, которое пришло на смену панике. Дракон не нападал. Дракон слушал. Дракон ждал. И этого было достаточно. Ноги коснулись каменистого дна. Иккинг разжал руки, отпустил верёвку и на негнущихся ногах сделал несколько шагов назад — прочь от дракона, к противоположной стене каньона. Он не сводил глаз с рептилии. Та не сводила глаз с него. Расстояние между ними составляло шагов десять-двенадцать — достаточно, чтобы успеть отдёрнуться, если что. И недостаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности. Иккинг медленно, очень медленно стянул с плеча мешок и достал рыбу — две тресковые тушки, уже начавшие неприятно пахнуть. Он положил их на плоский камень, ближе к середине разделяющего их пространства, и отступил обратно. — Это тебе, — сказал он. — Еда. Ты, наверное, голоден. Я бы на твоём месте точно был голоден. Я вообще-то всё время голоден, если честно. Плевака говорит, что я расту, но мне кажется, он просто шутит. Дракон не двигался. Его ноздри дрогнули, втягивая запах. Глаза скосились на рыбу — всего на мгновение, — а затем снова вернулись к Иккингу. Он не понимал. Или не доверял. Или и то, и другое. — Да, я знаю, — вздохнул Иккинг. — Ты не понимаешь, что я делаю. Я сам не понимаю. Но рыба свежая. Ну, почти. Бери. Ешь. Я не отравлял. Честное слово. Дракон не пошевелился. Крыло — простреленное, с всё ещё торчащим обломком стрелы — не позволяло ему двигаться свободно. Любое движение отдавалось болью. Иккинг видел это по тому, как дракон чуть вздрагивал каждый раз, когда пытался перенести вес на здоровую сторону. Он не мог подползти к рыбе. Не мог приблизиться. Он был прикован к месту собственной раной. И тогда Иккинг понял, что должен сделать. Он снова сглотнул. Сердце забилось быстрее — теперь уже не от страха, а от осознания того, что сейчас произойдёт. Он поднял руки — открытые ладони, жест мира, который не нуждался в переводе, — и сделал шаг вперёд. Потом ещё один. И ещё. — Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста, не убивай меня. Я просто... Я просто хочу помочь. Я положу рыбу ближе. Хорошо? Я положу её прямо перед тобой. А ты просто... Просто не убивай меня. Ладно? Пожалуйста. Дракон напрягся. Чешуя на загривке — Иккинг только теперь заметил, что она может приподниматься, как шерсть у собаки, — встала дыбом. Ушные пластины прижались к черепу. Хвост, лежавший на камнях, чуть шевельнулся. Но дракон не зарычал. Не оскалился. Не сделал ни одного угрожающего движения. Он смотрел на приближающегося человека — маленького, щуплого, с дрожащими руками и побелевшим лицом, — и в его глазах читалось что-то, чего Иккинг не ожидал. Не ярость. Не страх. Даже не недоверие. Удивление. Глубокое, почти человеческое удивление существа, которое привыкло видеть в людях только врагов — и вдруг встретило нечто иное. Иккинг сделал последний шаг и замер в трёх шагах от драконьей морды. Он чувствовал тепло, исходящее от тела дракона. Чувствовал запах — странный, мускусный, с примесью крови и металла. Видел каждую чешуйку на носу, каждую царапину, каждый шрам на чёрной, матовой шкуре. Он протянул руку — не касаясь, просто показывая, что в ней ничего нет, — и медленно, очень медленно присел на корточки, становясь ниже, уязвимее, беззащитнее. — Вот, — прошептал он, положив рыбу на камень перед самой мордой дракона. — Это тебе. Ешь. Пожалуйста. Дракон не шелохнулся. Его глаза — огромные, светящиеся, с вертикальными зрачками — смотрели прямо на Иккинга, не мигая, не отводя взгляда ни на мгновение. В них не было угрозы — но не было и благодарности. Только всё то же холодное, изучающее внимание, какое Иккинг видел утром со скалы и час назад с края каньона. Дракон словно бы ждал. Ждал чего-то — но чего именно, Иккинг понять не мог. Он чувствовал себя неуютно под этим немигающим взглядом, как бабочка, приколотая булавкой к пергаменту, — рассматривают, изучают, но не торопятся делать выводы. Прошло несколько долгих, томительных секунд. Иккинг не двигался, дракон тоже. Тишина в каньоне стояла такая, что Иккинг слышал, как где-то наверху, за краем обрыва, ветер шелестит кронами деревьев. И вдруг он понял. Осознание пришло не как мысль, а как смутная догадка, почти интуиция: дракон не притронется к рыбе, пока он, Иккинг, стоит так близко. Не из страха — Ночная Фурия не выглядела напуганной. Из осторожности. Из нежелания оказаться уязвимой в присутствии человека. Она не доверяла ему. И не собиралась принимать пищу из рук, которые — кто знает? — могли держать нож. — Ох, — выдохнул Иккинг. — Точно. Ты... Ты ждёшь, чтобы я отошёл. Он поспешно, едва не споткнувшись о собственную пятку, попятился назад. Отступил на два шага. Потом на три. Потом ещё дальше — туда, где начиналась каменная осыпь и где он чувствовал себя в относительной безопасности. Теперь между ним и драконом было шагов десять — достаточно, чтобы дракон не чувствовал угрозы, и достаточно, чтобы Иккинг мог наблюдать, не вторгаясь в чужое пространство. Дракон проводил его взглядом. Затем, медленно, словно всё ещё сомневаясь, перевёл взгляд на рыбу. Его ноздри дрогнули — раз, другой, втягивая запах. Треска была не первой свежести, но для голодного дракона, судя по всему, это не имело значения. Кончик хвоста, лежавшего на камнях, слабо шевельнулся. Ушные пластины, до того прижатые к черепу, слегка приподнялись — Иккинг уже начинал понимать, что это, кажется, признак интереса или любопытства. Дракон склонил голову набок, изучая угощение. В его движениях не было жадности — только осторожность, граничащая с подозрительностью. Так дикий зверь, никогда не знавший человеческой доброты, впервые сталкивается с тем, что ему не угрожают, а предлагают. И не знает, что с этим делать. Иккинг, притаившись у скалы, затаил дыхание. Дракон открыл пасть. Это произошло медленно, почти церемонно: челюсти разошлись, и Иккинг увидел два ряда дёсен — бледно-розовых, совершенно беззубых, если не считать нескольких мелких, почти незаметных бугорков по краю. Никаких клыков. Никаких кинжальных резцов, которыми, по рассказам охотников, драконы перекусывают кости. Пусто. Гладко. Почти беззащитно. — Так у тебя нет зубов, — прошептал Иккинг. Слова сорвались с губ сами собой — тихие, изумлённые, лишённые всякой опаски. Он смотрел на беззубую пасть Ночной Фурии — легендарного дракона, чёрной смерти, самого смертоносного вида во всём архипелаге, — и не мог поверить своим глазам. Ночная Фурия, которую боялись поколения викингов, оказалась беззубой. Как младенец. Как дряхлый старик. Как... Он не успел додумать. Потому что в следующий миг пасть дракона изменилась. Мгновенно. Почти неуловимо для глаза. С тихим, влажным щелчком, от которого у Иккинга кровь застыла в жилах, дёсны словно бы раздвинулись изнутри — и из них выдвинулись зубы. Не просто зубы — клыки. Два ряда острейших, загнутых назад, идеально белых кинжалов, которые возникли из ниоткуда, как лезвия потайного механизма. Верхние и нижние челюсти ощетинились смертоносным частоколом в одно мгновение — без предупреждения, без перехода, без малейшей задержки. Иккинг отскочил. Не отступил — именно отскочил, как вспугнутый заяц, вжавшись спиной в холодную скалу и едва не выронив из-за пазухи карту. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле, мелко и часто, как у пойманной птицы. В глазах на мгновение потемнело — то ли от страха, то ли от резкого движения, то ли от того и другого разом. Он прижал ладонь к груди, пытаясь унять колотящееся сердце, и уставился на дракона во все глаза. А дракон — как ни в чём не бывало — взял рыбу. Просто взял её зубами, аккуратно, почти деликатно, и одним движением челюстей отправил в глотку. Хрустнули кости — негромко, буднично, как ломается сухая ветка под ногой. Дракон моргнул, сглотнул и перевёл взгляд на вторую тушку. Иккинг стоял, вжавшись в скалу, и смотрел. Страх всё ещё бурлил в крови, но к нему уже примешивалось чувство, которое он испытал в лесу прошлой ночью и на скале сегодня утром. Благоговейный ужас. И восторг. И жгучее, неутолимое любопытство исследователя, который только что обнаружил нечто, не описанное ни в одном бестиарии. Зубы Ночной Фурии не были обычными зубами. Они были выдвижными. Скрытыми. Как когти у кошки — только у кошки когти на лапах, а тут... Тут целая челюсть, трансформирующаяся за долю секунды. Никто на Олухе не знал об этом. Никто. Ни один охотник, ни один скальд, ни один старик, рассказывающий байки у очага. Потому что никто никогда не видел Ночную Фурию так близко. Живым — никто. — О боги, — выдохнул Иккинг. — Ты... Ты просто невероятен. Дракон доел вторую рыбину — так же быстро и аккуратно, — и зубы его снова исчезли. Так же мгновенно, как появились. Пасть сомкнулась, и перед Иккингом опять была гладкая, беззубая морда Ночной Фурии — словно никаких клыков и не было вовсе. Только сытый, чуть более расслабленный взгляд и едва заметное движение хвоста — теперь уже не слабое, а почти... Довольное?

***

Рыба исчезла. Дракон, доев вторую тушку, облизнулся — длинным, раздвоенным на конце языком, который мелькнул в воздухе и тут же спрятался обратно в пасти, — и теперь просто смотрел на Иккинга. Взгляд его, сытый и чуть более расслабленный, чем прежде, всё ещё оставался взглядом хищника: холодным, изучающим, лишённым всякой сентиментальности. Так смотрит зверь, который пока не голоден, но ещё не решил, считать ли стоящего перед ним человека угрозой, добычей или чем-то третьим — чем-то, чему нет названия в его «драконьем» мире. Иккинг стоял напротив, в десяти шагах, и не знал, что делать дальше. Тишина, повисшая между ними, была не враждебной, но и не дружеской. Она была... Выжидательной. Как затишье перед грозой — вроде бы ничего не происходит, но воздух уже наэлектризован до предела, и малейшая искра может всё изменить. Иккинг переминался с ноги на ногу, чувствуя, как под подошвами хрустит каменная крошка, и лихорадочно соображал. Рыба — это только начало. Стрела всё ещё торчала в крыле. Рана всё ещё кровоточила — он видел это по тёмным, влажным пятнам на чешуе, по тому, как дракон то и дело чуть вздрагивал, когда дыхание задевало повреждённую перепонку. Медлить было нельзя. Но и приближаться — страшно. Он перевёл взгляд на стрелу. Обломанное древко, покрытое запёкшейся кровью, торчало из перепонки наискось — не глубоко, кажется, но и не так, чтобы можно было просто выдернуть одним движением. Вокруг раны чешуя потемнела, вздулась, и Иккинг, никогда не изучавший анатомию драконов специально, понял: воспаление. Если не вытащить стрелу сейчас, завтра может быть поздно. В кровь попадёт инфекция, дракон ослабеет окончательно, и тогда... Он снова посмотрел дракону в глаза — и по спине пробежал холодок. Нет, взгляд не был угрожающим. В нём не было ни ярости, ни голода, ни даже того предупредительного рыка, который дракон издал, когда Иккинг только спустился в каньон. Но это был взгляд хищника. Спокойный, уверенный, оценивающий. Такой взгляд не принадлежал жертве. Такой взгляд принадлежал тому, кто привык быть на вершине пищевой цепочки, — и даже сейчас, раненый, обессиленный, прикованный к месту собственной болью, он не собирался уступать это право. «Я слаб, — говорил этот взгляд, — но я не беспомощен. Помни об этом, человек». Иккинг помнил. Очень хорошо помнил. Особенно после того, как увидел, во что превращается беззубая пасть за долю секунды. Прошла минута. Потом другая. Потом третья. Тишина затягивалась, становилась всё более гнетущей, и Иккинг почувствовал, как внутри начинает подниматься волна неловкости, знакомой с детства, когда стоишь перед толпой и не знаешь, куда деть руки. Он перекатился с пятки на носок. Обратно. Снова с пятки на носок. Надул щёки — неосознанно, просто чтобы чем-то занять рот, — и с шумом выдохнул воздух. Звук получился громче, чем он ожидал, и дракон чуть дёрнул ушными пластинами. — Ладно, — сказал Иккинг вслух. — Ладно. Ты... Ты наверное, думаешь, что я дурак. Ну, в смысле, ты, наверное, вообще не думаешь такими словами. Но если бы думал, ты бы точно подумал, что я дурак. Потому что я стою тут уже пять минут и ничего не делаю. А надо что-то делать. Потому что у тебя в крыле стрела. И она тебя убивает. Медленно. И если я ничего не сделаю... Он осёкся. Дракон моргнул. Медленно. Терпеливо. Ждал. Иккинг сглотнул и начал говорить — теперь уже не столько для дракона, сколько для самого себя. Слова текли спокойно, тихо, сопровождаемые успокаивающими интонациями, с какими говорят с испуганными детьми или ранеными животными. — Слушай... Я сейчас кое-что сделаю. Только ты не пугайся, хорошо? Он поднял руки — открытые ладони вперёд, жест мира, — и, глядя дракону прямо в глаза, снова начал медленно, очень медленно опускаться на корточки. Дракон следил за каждым его движением. — Я хочу помочь, — продолжал Иккинг, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У тебя в крыле стрела. Вот здесь, — он указательным пальцем показал на своё собственное предплечье, потом перевёл палец в сторону драконьего крыла и повторил жест. — Стрела. Торчит. Надо вытащить. Понимаешь? Вы-та-щить. Дракон не понимал слов. Но он понимал тон. И жест — прикосновение к собственной руке, потом указание в его сторону — был настолько простым и интуитивно ясным, что даже существо, никогда не общавшееся с людьми, могло его расшифровать. Человек показывал на рану. Человек говорил о ране. Человек хотел что-то сделать с раной. Иккинг, видя, что дракон не рычит и не отводит взгляда, продолжил. Он достал из мешка нож — с узким лезвием, позаимствованный из кухонного ящика, — и медленно показал его дракону. Лезвие блеснуло в тусклом свете, отражая воду озерца. Реакция последовала мгновенно. Зрачки дракона сузились до тонких вертикальных щелей, ушные пластины прижались к черепу, а из горла вырвался низкий, вибрирующий рык — не такой громкий, как утром, но достаточно отчётливый, чтобы Иккинг замер на полушаге. — Я знаю, — прошептал он, застыв на месте. — Я знаю, ты боишься. Ты думаешь, я хочу тебя добить. Думаешь, я такой же, как те, кто в тебя стрелял. Но я не такой. Слышишь? Я не такой. Я просто хочу вытащить стрелу. Нож нужен, чтобы... Чтобы разрез сделать. Понимаешь? Раз-рез, — он провёл ребром ладони по своему предплечью, имитируя надрез. — Чтобы стрелу вытащить. Чтобы ты выздоровел. Чтобы ты смог летать. Дракон не сводил с него глаз. Рык стих, но ушные пластины оставались прижатыми, а мускулы под чёрной чешуёй были напряжены, как тетива арбалета перед выстрелом. Он не доверял. Но и не нападал. Он позволял человеку говорить. Позволял приближаться. Позволял — пока. Иккинг сделал первый шаг. Потом второй. Расстояние между ним и драконом сократилось до трёх шагов, что разделяли их, когда он кормил его рыбой. Он стоял так близко, что чувствовал тепло, исходящее от драконьего тела, и слышал его дыхание — глубокое, хрипловатое, с присвистом, который он заметил ещё утром. Запах крови и мускуса стал гуще, тяжелее, но Иккинг уже почти привык к нему. Почти. Он обошёл дракона по дуге — неспешно, стараясь не делать резких движений и не поворачиваться к нему спиной. Теперь он стоял сбоку от раненого крыла. Отсюда рана была видна во всех подробностях: рваная, воспалённая, с обломком древка, торчащим под углом. Наконечник стрелы, судя по глубине, вошёл в перепонку примерно на два пальца, но не задел кость — по крайней мере, Иккинг на это надеялся. Сама перепонка, тонкая и эластичная, была разорвана неровно, и края раны уже начали затягиваться коркой запёкшейся крови, что было одновременно хорошо и плохо. Хорошо — потому что дракон не истекал кровью. Плохо — потому что корка мешала бы извлечению. — О Тор, — прошептал Иккинг. — Это хуже, чем я думал. Он присел на корточки рядом с раненым крылом — всё ещё на расстоянии вытянутой руки, всё ещё не касаясь, — и принялся изучать рану с холодной, отстранённой дотошностью, с какой изучал чертежи в кузнице. Если отвлечься от того, что перед ним был легендарный дракон, задача сводилась к простой механике. Извлечь инородный предмет из эластичной ткани. Минимизировать дальнейший разрыв. Обработать. Зафиксировать. Всё то же самое, что он делал, когда вытаскивал занозы из ладоней подмастерьев, — только масштаб другой. И цена ошибки другая. — Я сейчас... — сказал он дракону, хотя тот, конечно, не понимал. — Я сейчас попробую. Только ты, пожалуйста... Пожалуйста, не убивай меня. Я знаю, что ты можешь. Я видел твои зубы. Но я правда хочу помочь. Он отложил нож — пока не нужен, — достал из мешка тряпицу, смочил её самогоном из кувшина и осторожно, едва касаясь, провёл по краям раны. Дракон вздрогнул всем телом. Крыло дёрнулось — непроизвольно, от боли, — и Иккинг отдёрнул руку, ожидая удара хвостом или щелчка челюстей. Но дракон не ударил. Он замер, тяжело дыша, и скосил глаз на человека. В этом взгляде читалась боль — чистая, острая, почти невыносимая, — но не ярость. Он терпел. Он понимал. Или, по крайней мере, допускал возможность, что человек действительно пытается помочь. — Тише, тише, — зашептал Иккинг. — Я знаю, это больно. Самогон — он щиплет, да. Но он грязь уберёт. У меня больше ничего нет. Прости. Он промыл рану, насколько мог, убрал налипшую грязь и осколки щепы — дракон задел крылом деревья при падении, — и теперь смотрел на обломок древка, понимая, что откладывать дальше нельзя. Если оставить стрелу ещё на сутки, воспаление только усилится. Надо вынимать. Иккинг вытер вспотевшие ладони о тунику, взял нож и приставил остриё к краю раны — не к самой перепонке, а к запёкшейся корке, которую надо было надрезать, чтобы освободить наконечник. Дракон замер. Перестал дышать. Его глаз, огромный и светящийся, был прикован к человеку, и в этом глазу Иккинг прочитал странную смесь страха и... Смирения? Или доверия? Он не знал. Но медлить было нельзя. — Я считаю до трёх, — прошептал Иккинг. — Раз... Он взялся за обломок древка левой рукой — крепко, но не сжимая слишком сильно, чтобы не раскрошить дерево. — Два... Правой рукой он сделал короткий, точный надрез — ровно настолько, чтобы освободить зазубрины наконечника от корки. — Три! Он потянул. Сильно. Резко. Одним движением. Стрела вышла с влажным, хлюпающим звуком — и тут же из раны хлынула кровь, тёмная, почти чёрная в полумраке каньона. Дракон дёрнулся, издал короткий, сдавленный рёв — не ярости, а боли, чистой, обнажённой боли, — и замер, тяжело дыша. Кровь текла по чешуе, капала на камни, но Иккинг уже прижимал к ране чистую тряпицу, бормоча что-то успокаивающее — то ли дракону, то ли себе самому. — Всё. Всё. Самое страшное позади. Теперь просто держим. Держим крепко. Кровь остановится. Всё будет хорошо. Ты молодец. Ты справился. Ты невероятный. Просто невероятный... Он говорил и говорил, не замолкая, пока его пальцы, прижимавшие ткань к драконьему крылу, дрожали от напряжения. Дракон дышал тяжело, но не вырывался, не рычал, не скалился. Он смотрел на человека.

***

Большой зал гудел, как улей перед бурей. Факелы на стенах чадили неровным, дёрганым светом, отбрасывая на грубо отёсанные брёвна длинные, изломанные тени. В очаге посреди зала горел огонь — высокий, жадный, пожирающий поленья с влажным треском, — но тепла от него не было. Только дым, только запах гари, только гнетущее, почти осязаемое напряжение, которое сгущалось под низким потолком, как грозовая туча. Здесь собрались лучшие воины Олуха — те, кто пережил не один десяток налётов, те, чьи шрамы говорили громче слов. Старейшины сидели на грубых скамьях вдоль стен, опираясь на посохи и топоры. Охотники стояли плечом к плечу, скрестив руки на груди, и лица их, обветренные и дублёные, были мрачны, как северное море в шторм. Пахло потом, кожей, мокрой шерстью и старым деревом — привычный букет большого зала, к которому все давно притерпелись. Стоик Обширный стоял в центре, у самого очага, и пламя играло на его лице, делая его похожим на каменного идола — такого же древнего, такого же несокрушимого. Он только что закончил перекличку. Имена погибших прозвучали одно за другим, как удары молота по наковальне: Бьярни-пастух — разорван на части у восточного загона, хоронить пришлось в закрытом гробу, потому что собирать было нечего. Хельги — умер в лекарском доме до рассвета, не приходя в сознание, внутренности вытекли через рваную рану в боку. Орм, сын Асгейра, — унесён Кошмарным Кошмаром прямо с дозорной вышки; видели, как дракон бросил тело в море с высоты, то ли мёртвое, то ли ещё живое — никто не проверял, потому что проверять было некого. Старая Сигрид, вдова, — задохнулась в дыму, не успев выбраться из горящего дома; её нашли скрюченной под обгоревшей балкой, с обугленными пальцами, вцепившимися в дверной косяк. И это только за одну ночь. Одну. — Третья атака за месяц, — произнёс Стоик, и голос его, низкий и глухой, разнёсся под сводами зала, перекрывая гул голосов. — Третья. Такого не было со времён моего деда. Драконы обнаглели. Они жгут наши дома, уносят наш скот, убивают наших людей. Ещё одна такая зима — и Олух вымрет. Не как племя — как место. Останется только пепел. Он обвёл собравшихся тяжёлым взглядом. Воины молчали. Даже старейшины, обычно скорые на советы, не произносили ни слова. Все знали: вождь говорит правду. Горькую, как полынь, и такую же неизбежную. — Мы не можем больше сидеть и ждать, пока они придут снова, — продолжал Стоик. — Мы должны найти гнездо. Должны ударить первыми. Выжечь их логово дотла, пока они не выжгли нас. Я собираю флот. Четыре драккара, лучшие воины, полный боевой припас. Отплываем через три дня, как только закончим восстанавливать загон и укрепим частокол. По залу прокатился одобрительный гул — низкий, утробный, похожий на рычание своры перед броском. Охотники закивали, переглядываясь. Старейшины забормотали что-то про Одина и удачу в бою. Женщины, стоявшие у стен, побледнели, но никто не заплакал — на Олухе не плакали при мужчинах. Стоик поднял руку, и гул стих. — Со мной пойдут лучшие, — произнёс он. — Остальные останутся защищать деревню. Старшим на время похода назначаю Плеваку. Он будет тренировать новобранцев и держать оборону, пока флот в море. Плевака, стоявший в стороне, у опорного столба, хмыкнул и почесал обожжённую щёку. Он не выглядел удивлённым. Он вообще редко выглядел удивлённым — жизнь кузнеца и воина вытравила из него способность удивляться. — Вопросы? — спросил Стоик. Вопросов не было. Только тишина, в которой слышался треск огня и далёкий вой ветра за стенами. — Тогда все свободны, — заключил вождь. — Плевака, задержись.

***

Зал опустел быстро. Воины расходились молча — кто к докам проверять корабли, кто к кузнице за оружием, кто по домам к жёнам и детям. Последними ушли старейшины: они кряхтели, опирались на посохи и бросали на Стоика долгие, многозначительные взгляды, словно хотели что-то добавить, но не решались. Наконец тяжёлая дверь закрылась за ними, и в зале остались только двое: Стоик и Плевака. И огонь. И тишина. Стоик опустился на скамью у очага — тяжело, всем весом, как человек, который держал спину прямой слишком долго и наконец позволил себе ссутулиться. Он потёр лицо широкой, мозолистой ладонью и уставился в огонь. Плевака, не спрашивая разрешения, сел напротив, достал откуда-то из складок туники короткую трубку, набил её табаком и закурил от уголька, выуженного из очага. Дым поплыл к потолку — сизый, пахучий, смешиваясь с дымом факелов. — Четыре драккара, — произнёс Плевака задумчиво, выпуская дым через нос. — Амбициозно. — Необходимо, — отрезал Стоик. — Я не спорю. Я считаю. Плевака затянулся ещё раз, и трубка его издала влажный, булькающий звук. Он смотрел на вождя — не как подчинённый на начальника, а как старый друг, который имеет право говорить то, что думает, не опасаясь последствий. — Если гнездо окажется большим, — продолжил он, — ты потеряешь людей. Много людей. Ты это понимаешь? Стоик не ответил. Он смотрел в огонь, и пламя отражалось в его глазах — не тепло, только отсвет. — Я понимаю, — произнёс он наконец. — Но выбора нет. Если мы не ударим сейчас, следующей зимой драконы придут не за овцами. Они придут за нами. За всеми нами. Ты видел, что они сделали с Бьярни. С Хельги. С мальчишкой Ормом. Видел? — Я собирал то, что осталось от Бьярни, — сухо ответил Плевака. — Своими руками. Так что да, видел. Стоик сжал кулаки — огромные, узловатые, покрытые шрамами. — Орму было семнадцать. Он стоял на вышке, думал, что в безопасности. Дракон унёс его, как орёл уносит зайца. Разжал когти над морем. Мы даже тела не нашли. Его мать теперь сидит у причала и смотрит на воду, ждёт, что волны вынесут его обратно. Она смотрит и молчит. Уже сутки. Плевака вынул трубку изо рта и медленно, задумчиво выдохнул дым. — Ты хочешь знать моё мнение, Стоик, или ты уже всё решил? — Я уже всё решил. Но я хочу знать твоё мнение. Плевака помолчал, покрутил трубку в пальцах и произнёс: — Ты прав. Идти надо. Промедление — смерть. Но ты должен понимать: ты ведёшь людей в пасть дракона. В буквальном смысле. Если гнездо такое, как я думаю, — а я думаю, что это не просто гнездо, а целая колония с королевой, — то обратно вернутся не все. Может, половина. Может, меньше. Может, никто. — Я знаю, — тихо сказал Стоик. — Хорошо, — кивнул Плевака. — Тогда я остаюсь здесь и готовлю новобранцев. Если ты не вернёшься, кто-то должен будет защищать деревню. Старики, женщины, дети — они не выстоят без бойцов. Я сделаю из этих молокососов воинов, чего бы мне это ни стоило. Стоик поднял глаза — и впервые за весь разговор в них мелькнуло что-то живое. Что-то похожее на благодарность. — Спасибо, старый друг. — Не за что, — буркнул Плевака. — Я просто не хочу, чтобы мой труп жрали драконы. У меня на них аллергия. Он попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой и быстро угасла. Потому что оба знали: это не шутка. Это правда. Самая страшная правда их мира — драконы жрут людей, люди убивают драконов, и конца этому не видно. Повисла пауза. Огонь в очаге потрескивал, факелы чадили, ветер за стенами зала завывал всё громче — к ночи разыгрался нешуточный шторм. Плевака курил, Стоик смотрел в пламя, и тени на стенах плясали, как безумные. — Твоего парня не было на совете, — произнёс Плевака. Это был не вопрос. Это была констатация — ровная, без интонации, как удар молотка по наковальне. Стоик не шевельнулся. Только желваки на скулах заходили — единственное, что выдавало его. — Я заметил, — глухо ответил он. — И?.. — И ничего. Я не знаю, где он. Я никогда не знаю, где он. Он где-то, где ему не место. Делает что-то, чего не должен делать. Как всегда. Стоик поднял голову, и взгляд его, устремлённый в огонь, стал твёрже, жёстче, горше. — Я не понимаю его, Плевака. Клянусь Одином, я пытался. Я давал ему время. Я не давил. Я ждал. Думал — перерастёт. Думал — однажды он возьмёт в руки топор и станет мужчиной. Но ему уже семнадцать, а он... Он витает в облаках. Чертит что-то. Выдумывает. Ты видел его сегодня? Он таскал доски с таким видом, будто его душа где-то за фьордом. Над ним смеются, а он даже не огрызается. Просто молчит. И это молчание... Я не знаю, что с ним делать. Я не знаю, как до него достучаться. Я вождь, я могу поднять флот, я могу повести людей в бой, но я не могу поговорить с собственным сыном. Что я делаю не так? Последние слова прозвучали почти жалобно — и Стоик тут же осёкся, разозлившись на себя за эту слабость. Он сжал челюсти и замолчал, уставившись в огонь. Плевака вытащил трубку изо рта, выбил пепел о каблук и сунул трубку обратно за пазуху. Затем посмотрел на вождя — долгим, изучающим взглядом, в котором читалось что-то среднее между сочувствием и усталым раздражением. — Ты делаешь всё, что можешь, — сказал он наконец. — Просто ты и он — вы разного теста, Стоик. Ты — дуб. Крепкий, надёжный, несокрушимый. А он — ива. Гнётся, но не ломается. И ты не можешь сделать из ивы дуб. Как бы сильно тебе этого ни хотелось. — И что мне делать? — спросил Стоик. — Просто смотреть, как его затаптывают? — Не затаптывают. Он хитрый. Гибкий. Это тоже сила, просто ты её не замечаешь. — Плевака помолчал, затем добавил, — Я предлагаю оставить его на Олухе. Пусть учится драться с остальными новобранцами. Не в бою — так хоть в тренировочном круге. Может, из него что и выйдет. Не воин, так кузнец. Не кузнец — так мастер. Дай ему шанс найти себя, Стоик. Не ломай. Просто дай шанс. Стоик долго молчал. Потом кивнул — коротко, почти незаметно. — Хорошо, — произнёс он. — Останется. Тренироваться. Ты присмотришь за ним? — Присмотрю, — пообещал Плевака. — Как за всеми. Без поблажек. — Этого я и не прошу. Стоик поднялся — тяжело, как поднимается с якоря старый драккар, — и бросил последний взгляд в огонь. Плевака остался сидеть, глядя на вождя снизу вверх, и в его глазах читалось что-то такое, что он никогда бы не высказал вслух: тревога за старого друга, идущего в пасть к дракону, и смутное, неоформленное чувство, что с парнем — с этим странным, неприкаянным парнем, которого он учил держать молот и который сегодня снова где-то пропадал, — тоже не всё так просто. — Удачи, Стоик, — сказал он тихо. — Удача нам понадобится, — ответил вождь. — Всем нам. Он развернулся и вышел из зала, оставив Плеваку одного у очага. Старый кузнец ещё долго сидел, глядя в огонь, и думал о чём-то своём — то ли о войне, то ли о мальчишке, то ли о том, как странно переплетаются судьбы людей и драконов в этом суровом, прокопчённом мире, где никто никого не щадит.