Descendant

Иногда Софу чувствует себя сентиментальным стариком. И он позволяет себе эту небольшую слабость. Время слишком бесстрастно, чтобы не принимать его в расчёт. А пока…

***

Иногда его внук капризничает. – Почему ты не хочешь мыться? – видит небо, как он устал после двух бессонных ночей. У Гвеи, пятнистой гиены, были сложные роды, потом случилась драка в прайде, затем вышли на воду птенцы гагары. Внезапно решила вспомнить старое Рух, закусив парой лихих и не слишком разумных грабителей. Больше всего хочется подремать на камнях ночного сада, но внук сидит, забившись в угол шалаша, и выглядит самым несчастным ребёнком на свете. – Вода мокрая, – бурчит он в подушку – рукоделие шелкопрядов, где столь любимые им мотыльки пляшут вокруг Луны. – … Софу прикрывает глаза. Какая-то часть него судорожно перебирает варианты уговоров, какая-то просто цепенеет от безвыходности. – Но ведь она была мокрой всегда, в этом её смысл, – осторожно говорит он. Внук молчит, только становится ещё удручённее. Софу пробует ещё раз: – Вчера ты с большим удовольствием купался, помнишь? Что же изменилось сегодня? – Вчера она была хорошей, а сегодня она мокрая. Разноцветные глаза наполняются влажной, алмазной плёнкой, кулачки напряжённо сжимаются. Ещё одно неверное слово – и будут слёзы. Тупик. Его внезапно осеняет. Память услужливо подбрасывает воспоминание из бытности в какой-то глухой русской деревушке – лет с двести назад. Была у человеческих матерей одна хитрая уловка. Что, если... Он медленно поднимается, боясь спугнуть мысль. Кивает: – Что ж, пожалуй, ты прав. И выходит. Когда он возвращается, внук всё ещё сидит в той же позе. Софу просто надеется, что его идея сработает (и мысленно обещает вернуть традицию вечерних чаепитий – мальчику явно не хватает общения). Он округляет глаза и шепчет, приложив палец к губам: – Там ворон детей купает. Внук смотрит на него несколько долгих секунд, а потом в его глазах мелькают знакомые восторженные искры. Он подползает поближе. – Где? – В нашей купальне. Представляешь? Это работает даже чересчур хорошо. Внук бежит, едва успевая переставлять ноги – нетерпеливый, заинтригованный. Какой такой ворон? Каких детей? Когда молодой, но уже опытный Крач ненавязчиво увлекает мальчика разговором, подхватывает подмышки и несёт к воде, Софу наконец выдыхает. Забытая подушка остаётся в шалаше.

***

Иногда его внук будит затихшие воспоминания. – Ты ел конфеты из вазы? – Нет, – для убедительности он мотает головой, так что волосы окончательно приходят в беспорядок. – Что тогда у тебя на губах? Внук дёргается, тянется к лицу. Предательские шоколадные усы становятся ещё длиннее, а на ладошках остаются разводы. Он замирает наконец и смотрит так виновато, что злиться на него решительно невозможно. Софу только качает головой. – Мы не должны врать друг другу, – он садится на корточки, доставая платок. – Нет в этом мире никого, кто был бы нам ближе. Понимаешь, внук? Дитя медленно кивает, сосредоточенно насупив брови. Краснеет – слабый розовый цвет стыда разливается по щёчкам. Софу давит умиление в груди. Белый шёлк становится сладким от шоколада. Пальцы в ладони мягкие, маленькие и слишком холодные. Его спрашивают вдруг: – А папа? Он застывает на миг. Крохотные пальцы расслабленно лежат в его руках. Это просто вопрос. Просто вопрос, но Софу не может разомкнуть губ. «А из-за папы ты мёрзнешь даже жарким летом, и пусть я лучше буду проклят, чем позволю ему погубить тебя по своей безумной гордыне», – конечно, он не скажет этого. Вместо этого он бережно вытирает шоколад с детских щёк, аккуратно складывает испачканный платок, поправляет растрёпанные волосы, распустившийся пояс и тихо роняет: – Твой отец… выбрал другой путь. – Он не хочет быть с нами? – Я ведь объяснял тебе, – он вздыхает, – что он слишком увлёкся возможностью менять этот мир под себя. Под то, что считает правильным. Такие вещи не проходят бесследно. Любое изменение, внук мой – это борьба, а мы не созданы для подобного. И твой отец про это забыл. – он находит в себе силы обещать: – Когда ты вырастешь, я расскажу больше, хорошо? Внук кивает. Он задумчивый и тихий, как всегда после сложных ответов на свои вопросы. Софу отправляет его гулять к птицам, а сам идёт в глубь магазинчика. В небольшом саду, где кривые ветви слив сплетаются под небом безбрежного светлого цвета, стоят качели. Софу садится, отталкивается слегка. Теплый ветерок колышет полы ханьфу, гладит ласково волосы, но сейчас это совсем не помогает. У любимого внука один глаз – точь-в-точь его. Внутри сворачивается прирученным зверем ядовитая горечь. Когда-нибудь он сможет говорить о своём сыне спокойно. Время стирает границы и пространства, когда-нибудь оно сотрёт и их разлад. Софу хочет в это верить. Софу знает, что его сын сожжёт себя, не дождавшись даже исхода века.

***

Иногда его внук – сущее дитя. – Дедушка, а можно я возьму его с собой? Пожалуйста! Внук прижимает к себе изодранного кота, в его глазах мольба и восторг. Кот явно сдерживается из последних сил, чтобы не начать вырываться. Он уличный, грязный и на нем точно не меньше сотни блох, а на руках внука уже распухают царапины. Софу глубоко вдыхает. – Пожалуйста, дедушка! Я больше не буду гулять с той змейкой! И убегать к водопаду тоже! – он почти тараторит, раскачиваясь на пятках. – И скручивать побеги в солнышки, и есть сладкое после того, как почищу зубы, и… Софу поднимает ладонь, и мальчик прерывается. От него исходит надежда такой силы, что Софу инстинктивно хочется разрешить ему всё и даже больше. Вместо этого он жестом приказывает отпустить бедное животное. Кот довольно урчит, вытягивая длинное, покрытое куцым рыжим мехом тело. Дворовый, не примечательный ничем, кроме своей необычайной живучести. Софу уже может насчитать на его теле не меньше десятка шрамов. – Ты не можешь принимать такие решения в одиночку, внук мой. Кого бы ты ни хотел взять с собой – он должен отвечать тебе взаимностью, иначе ты совершаешь большое зло, преломляя чужую волю ради своих сиюминутных желаний. Внук задумывается, наматывая край шёлкового плаща на пальцы. – Дедушка, а если он согласится? – Тогда можно, – смиренно выдыхает Софу, мысленно подсчитывая список необходимого: помыть, вычесать, вывести паразитов, нанести на плеши средство, откормить… Ничего сложного. Его внуку будет только на пользу такой опыт. – Спроси его. Внук с энтузиазмом кивает и присаживается на корточки. Софу не может не отметить, что выходит это у него почти аккуратно. Во всяком случае, ни одна часть одежды не попадает в грязь. – Котик, ты хочешь пойти с нами? Кот нагло щурит зелёные глаза. – Ммрр, если там будут мыши… – мурлычет он, как бы в раздумьях. Софу сдерживает улыбку. Право, он достаточно пожил, чтобы различить такую нехитрую дразнящую ложь. Его внук ещё совсем мал и неопытен, однако не найти на свете более нежных и живительных рук, чем у их рода. Дитя пока не знает этого. – Будут! Много-много! – серьёзно обещает он вместо этого. – Как жучков на тебе. Следующие несколько месяцев превращаются в кромешный бедлам из царапин и ссор, с шалостями напополам. Воистину – его внука тянет на проблемных животных.

***

Иногда его внук пробуждает спящее. Они путешествуют. Не так много для них, но весомо по человеческим меркам. В конце концов, никакие слова не дадут его внуку ощущения бытия в священных рощах Кавказа, не заменят соли морского ветра на губах, не покажут переливы солнечных лучей у изломов арктических глыб. Они – дети, рождённые из природы и уходящие в неё, разве может что-то сравниться для них с этим чудом узнавания? Наблюдая за внуком, Софу и сам радуется как в первый раз всему вокруг, даже если это – лужи в кратерах асфальта, прогулка по которым непременно испортит платье. Запускать ореховые лодочки по грязной воде неожиданно весело. Внук сидит у края, дожидаясь попутного ветра с терпением, достойным лучшего применения. Когда Софу тайком скрещивает пальцы и послушный ветер гонит скорлупки вперёд, мальчик вскрикивает от радости и улыбается – широко и ярко. Софу всегда запоминает такие улыбки, слишком редкие на детском лице. Когда у узкой развилки между двумя лужами его скорлупа чуть не переворачивается он ловит в груди горячее, полузабытое чувство азарта. Лодочка внука приходит первой, и Софу протягивает ему коробочку домашних леденцов. Они сворачивают с трассы и идут напрямик через лес. Чужое счастье рядом ощущается солнцем на ножках. Софу улыбается.

***

Иногда его внуку больно. К сожалению, чаще, чем им обоим хотелось бы. Софу пережил достаточно, однако от вида сжавшегося в комок ребёнка всё внутри обрывается. Мальчик слишком мал, чтобы вытерпеть тяжесть их бремени. Их ужасно, ничтожно мало и его одного смертельно не хватает. Софу сам порой не может подняться по утрам от шума в голове. Где-то вновь горят леса, стонут задыхающиеся от мусора водоёмы, льётся непрерывно и гадко пятнает землю кровь. Цикл насилия, порождённый сознательно – руками, созданными для созидания. Величайшее преступление, длящееся веками. Софу нежно качает внука на руках, нашёптывая на ухо колыбельные без слов. Внук не плачет, только цепляется за него и дышит глубоко, прерывисто. Ему больно. Софу чувствует это каждой клеточкой себя, но что, что он может сделать? Бессилие – липкое, удушливое, бесконечное и невыносимое – его проклятие и его удел. Он целует покрытый испариной лоб, качает сжавшееся тело в объятиях ночь на пролёт, окутывая своей силой – тяжёлой, древней, текучей. Он просит боль отступить, нашёптывает, уговаривает, гладит слипшиеся от пота волосы и рассказывает легенды, древнее старого Тикко. Когда боль ослабляет свои кровавые клещи и шёлк рукава намокает от робких слёз облегчения, он складывает из пальцев фигуры дивных зверей и вновь говорит, говорит, говорит. Его внук измученно засыпает с лучами солнца. Софу долго сидит в изголовье его кровати, не решаясь отойти. Его плечи сводит фантомной болью. С годами ноша не становится легче, к ней просто привыкаешь. Софу боится представить, что творится с его сыном.

***

Иногда (всегда) его внук совершенно очарователен. Когда внук устаёт идти, Софу сажает его на плечи. Маленькие сандалии болтаются в пальцах. Внук ест карамель и болтает ногами, его тихое сопение на ухо умиротворяет больше приветливого шелеста пихт. Они почти не говорят. Под ногами мягким ковром пружинит неперегнившая хвоя, сплетаются скользкими жилами корни. Софу слушает лес и знает, что его внук делает то же самое. Холодный густой туман тает, клочками задерживаясь в углублениях корней. Тёплое солнце ласково касается кустистых лап, и изменчивые, неясные тени раскрашивают лес всеми оттенками зелени. На привале его внук с аппетитом уплетает заготовленные заранее пирожки с клоповкой и почти два стакана матеви. Софу не показывает своего беспокойства, только затягивает потуже завязки у горла мальчика и наливает подогретый взвар. Изменчивая суровая природа тяжела для людей, а не для них, но его внук... отличается. – Дедушка, – безрадостные мысли прерывает робкое прикосновение к рукаву. – Можно? Внук показывает на свои волосы и Софу с секундной заминкой понимает. Улыбается, тепло и мягко: – Конечно. Это не сложно – сесть в изножье поваленного бревна, так, чтобы мальчику было удобно заплетать его. Пару недель назад Ио научила его плести косички, так что теперь все, имеющие мало-мальскую шевелюру, становились жертвой детского энтузиазма. Софу прикрывает глаза и дремлет, слушая старательное пыхтение над ухом. Косички получаются кривоватыми, а пара десятков волосков точно остаётся в гребне, но всё это сущие мелочи. По сравнению с первыми попытками успех на лицо. Софу смотрится в карманное зеркальце и выносит вердикт: – Очень хорошо. Ты быстро учишься. Внук расцветает, застенчиво вертит в руках гребень, бурчит что-то под нос. – Что ты сказал? Внук поднимает голову, в сумраке его глаза мерцают таинственными звёздочками: – Ты очень красивый, дедушка. Софу не может сдержать умилённого смеха. – В самом деле? Мне очень лестно слышать это от тебя. И он привлекает своё любимое и нежное дитя в объятия. Лес довольно гудит невидимым эхом их слов, внук обнимает его до боли крепко, пряча лицо. Софу гладит непроглядно-антрацитовые волосы, ещё совсем мягкие, не знающие грубости ножниц, и невольно думает о том, как неизбежно скоро вырастет это хрупкое создание. И каково будет ему тогда смотреться в своё отражение…

***

Иногда Софу не может справиться с горечью. Они выходят на плато когда солнце касается раскалённым боком горизонта, окрашивая воду в густой кровавый цвет. Выше, вдалеке у скал, перекрикиваются птицы. Невнятным эхом шумит лес, ставший теперь чёрным силуэтом. Тихо, на грани слуха, шепчет океан. Симфония, оглушающая торжеством прожитого дня. Внук отпускает его руку и идёт к самому краю, как заворожённый. Он совсем маленький на фоне кровавого дикого неба. Он тянет руки к солнцу – этому яростному, умирающему гиганту. Софу хочет сказать, предупредить, что не стоит пытаться удержать его, не стоит идти против естественного закона, но не успевает. Его внук поднимается на носочки и машет вслед уходящему светилу – со всем отчаянием и надеждой ребёнка, провожающего друга. Софу замирает, сжав пальцы в кулак. Кровавый свет неожиданно больно режет по глазам. Его внук растёт. Неумолимо, с каждым днём, с каждым часом. И однажды, Софу знает, ему придётся уйти. Подпорка исчезнет, чтобы молодое дерево расправилось и разрослось со всей красотой, на какую способно. Истечёт срок – и его собственное тело распадётся на множество соцветий, выплеснется до дна, подарив миру что-то прекрасное. Он надеется, что прекрасное. И когда этот час пробьёт, его внук понесёт на своих плечах бремя планеты Земля. И Софу позаботится о том, чтобы у него хватило сил.