Последний разговор с Рене Уокер

Эндрю поднимался на крышу, стараясь как можно меньше вздыхать и морщиться. Кто бы что ни говорил, а возраст в любом случае брал своё. Даже сейчас обычный подъём по лестнице наверх давался ему с трудом, а если прибавить к этому ещё и ношу в полкилограмма в виде бутылки спиртного и объёмной железной зажигалки, которую Нил купил ему как сувенир во время одних из соревнований, — двигаться становилось почти невыносимо. Но и Эндрю не из слабых. Поэтому, отворяя дверь на высшую точку здания, он внутренне гордился собой. Закрыв за собой дверь и повернувшись корпусом градусов на восемьдесят, он понял, чего — или, вернее, кого — точно не ожидал увидеть: сидящую на его стуле Рене Уокер. Эндрю внутренне хмыкнул, не понимая до конца, чему удивлён больше — тому факту, что Рене сидит на его месте, или тому, что на нём всё же сидит именно Рене. Не теряя ни секунды, Эндрю подошёл ближе и сел рядом, слева от неё, поставив весь свой багаж на столик между ними. — Старушка Уокер, с чего вдруг вы решили так неожиданно посетить меня? Рене повернулась в его сторону и мягко улыбнулась. Всё-таки старость обошлась с ней мягче, чем с другими. Её волосы почти не тронула седина, а на концах всё так же сияли радужные пряди, правда менее аккуратные, чем раньше. Всё же её внуки не очень справлялись с покраской бабушки, но она никогда не жаловалась. А в чёлке красовалась смешная заколка с единорогом, принадлежавшая, кажется, её третьей внучке. Эндрю хотелось как-то пошутить, уколоть её, но он лишь сжал губы. Лицо Рене тоже оставалось приятным. Мимические морщинки особенно выделялись у глаз и в уголках губ, словно доказывая: этот человек прожил счастливую жизнь и улыбался чаще, чем кто-либо ещё. Эндрю бы даже немного позавидовал, но сил у него не было. Он опустил глаза. Её руки, пусть и постаревшие, были украшены цветным лаком и множеством колец и спокойно покоились на коленях. Несмотря на тёплый сентябрьский вечер, Рене была укутана в шерстяной кардиган нежно-персикового цвета, под которым виднелось её любимое белое велюровое платье в мелкий цветочек. Эндрю хмыкнул и, окончательно потеряв интерес к разглядыванию подруги, перевёл взгляд на столик и, не раздумывая, схватил бутылку. Откупорив крышку и сделав крупный глоток, он поморщился, но тепло, разлившееся внутри, не дало сосредоточиться на мимолётном отвращении. Поставив бутылку на бедро, он прикрыл глаза и откинулся на спинку стула. Он чувствовал, как Рене смотрит на него, представлял, как едва заметно дрожат её ресницы от беспокойства и как сжимаются губы от вопросов, к которым он не готов. А он действительно не был готов. Нил умер, казалось бы, уже полтора года назад, но это событие настолько переломало Эндрю, что даже сейчас, просто подумав об этом, он почувствовал, как глаза начало щипать, а сам он стал задыхаться: ком в груди не оставлял лёгким ни единого шанса нормально работать. Не открывая глаз, Эндрю сильнее сжал горлышко бутылки и снова сделал большой глоток янтарной жидкости. Рене всё так же молчала, но он чувствовал кожей, что она отвернулась в сторону края крыши и, должно быть, смотрела на закат. Эндрю тоже открыл глаза, позволяя взгляду скользить по зданиям, дорогам, облакам… В какой-то момент его передёрнуло от мысли, что физически ничего не изменилось. Его окружали всё те же пейзажи, он ходил в те же магазины, люди вокруг спешили по своим делам и продолжали жить в этом мире, пока мира Эндрю больше не существовало. Он прочистил горло и, всё ещё не глядя на неё, начал разговор: — Буквально сегодня утром ко мне забегала Кейтлин с племянниками. Странное ощущение было. — Он задумался на секунду, а потом, кивнув самому себе, продолжил: — Мы уважаем друг друга и стараемся быть рядом, пока… — он снова почувствовал внутреннее бессилие и дал себе пару секунд. — Пока пытаемся справиться. Потеря Аарона нас серьёзно пошатнула, но мы смогли вместе хоть немного, хоть каплю, но отпустить. А потеряв ещё и Нила, мы будто окончательно утратили связь. Даже сегодня она пришла, я заварил чай, мы сели и… вообще не знали, о чём говорить. Я спрашивал про детей, про рутину, но ощущал всем нутром, что ещё немного — и разговор просто умрёт. И я вдруг понял, что мы всегда могли разговаривать только рядом с ними. Наверное, это нормально, ведь мы никогда не были особенно близки, но… — Но раньше рядом был Нил, — всё-таки тихо сказала Рене. — Он поддерживал разговор, шутил и втягивал тебя в этот семейный круг. Я понимаю, Эндрю. Потеряв Нила, ты потерял не просто близкого человека, а часть самого себя. Ту часть, которая удерживала всё остальное вместе. Эндрю так и не посмотрел на неё. Он был согласен, но ему было больно. Годы психотерапии и её продолжение в настоящем — полная херня, ведь ничто не сможет вывести его из этого состояния. Ничто не сможет вернуть ему то, что он потерял вместе с Нилом. Сделав ещё глоток, он грустно усмехнулся. — Самое смешное в том, что я знал, Рене. Мы не молоды, и я понимал, что кто-то из нас должен умереть первым. Самое жалкое и эгоистичное во всём этом то, что в глубине души я молился, чтобы первым был я. Жалко, да? Вопрос был скорее риторическим, но он не хотел давать Рене даже возможности ответить, поэтому продолжил: — Я и сам не знаю. Половину жизни бежал от связей, бежал от привязанности. Отталкивал всех и не доверял даже себе, но Нил смог меня изменить. Смог доказать, что я чего-то стою и чего-то заслуживаю. — Он не выдержал и, сделав паузу, дрожащими руками достал пачку «Мальборо» и сделал первую затяжку. — Последние лет пять я каждый день просыпался раньше него и просто лежал с мыслью, что боюсь того момента, когда его не станет. Я старался жить настоящим, старался не думать о будущем. Как и он, наверное. Но иногда он ложился мне на грудь, и я, сам того не замечая, перебирал его волосы так, будто это больше никогда не повторится. Будто в последний раз. Рене всё так же молчала, но Эндрю каждой клеткой чувствовал, как она ему сочувствует и как ей больно за него. — За последние пару лет я потерял слишком много близких людей. И не только людей. — Эндрю поджал губы, вспомнив, как больно им с Нилом было, когда ветеринары сообщили о смерти Сэр во время последней операции. Шансы на успех были малы, но тогда они всё равно чувствовали себя преданными. — Я ненавижу просыпаться, потому что знаю, что ждёт меня утром. Потом днём. А затем ещё и вечером. Повисло тяжёлое, душащее молчание. Рене замялась ещё сильнее, но всё же тихо произнесла: — Боль от потери – самая сильная, Эндрю. Я понимаю тебя. И слышу. К сожалению, я не смогу заполнить ту пустоту, которую ты сейчас носишь внутри, но знай: ты не один. Рядом всё ещё есть люди, которым ты важен. Люди, которые тебя любят. — Она поджала губы, собираясь с мыслями, и снова перевела взгляд на закат. — Ты действительно сильный, Эндрю Джостен-Миньярд. Рене слабо улыбнулась, и Эндрю тоже не смог сдержать лёгкой, до боли грустной усмешки. Двойная фамилия из чужих уст ощущалась неожиданно тепло. — «Попрошу заметить, что именно ДЖОСТЕН-Миньярд», — с лёгкой тоской и теплом процитировал Нила Эндрю. Рене тихо рассмеялась и покачала головой. Они проговорили ещё немного, пока Эндрю не обратил внимание на то, что его сигарета давно дотлела до фильтра. Вспомнив о чём-то, он прикусил губу и затушил её в пепельнице. — Спасибо, старушка Уокер. Он закрыл глаза и услышал только шелест ветра, мягко путавшегося в его отросших волосах. Открыв глаза, Эндрю посмотрел направо и убедился, что место рядом пустовало. Рене не было и не могло быть, а всё, что он видел и слышал, было не более чем игрой его измученного сознания. Иначе и быть не могло. Рене умерла сегодня, всего пару часов назад, в собственной постели. Она была окружена близкими, и отчасти Эндрю был рад за неё, ведь именно такой смерти она и заслуживала — тихой, спокойной, полной любви. И всё же внутри что-то болезненно сжималось. Потому что Рене была последней. Последней, кому Эндрю всецело доверял. Последней, кто всегда готов был его выслушать. Последней, кто видел в Эндрю не уставшего от всего старика, а человека, которого когда-то приняли и научили любить. Теперь не осталось никого, кто мог бы произнести имя Нила так, чтобы у Эндрю не сводило рёбра от одиночества. Эндрю сделал последний глоток алкоголя и, раскинув руки в стороны, уложил голову на спинку стула, глядя вверх. Первые звёзды уже рассыпались по небу, и внутри него что-то дрогнуло. «Ну вот и всё», — было последним, о чём он успел подумать, прежде чем веки закрылись, дыхание замедлилось и перед ним появилось до боли родное лицо девятнадцатилетнего Нила Джостена. Тот ждал его. И Эндрю был абсолютно уверен, что на этот раз не будет один.