Вкус, тепло, привязанность

Панталоне вернулся в свой кабинет на ватных ногах. С рук капали капли крови, впитываясь о ковер, на котором оставались следы от его туфель. Обогнув стол, он упал в кресло, запрокинув голову. Дрожащими руками Панталоне достал пропитавшуюся в крови сигарету и с трудом ее зажег — пальцы не слушались. Первая затяжка. Кашель — дыхание было сбитое, после бега. Он искренне не помнил, что произошло на собрании Предвестников, или это было после него? Голова гудела при попытке вспомнить хоть что-то, помимо оглушающего эхо его каблуков при беге практически в бреду. Панталоне просто знал, что теперь Сандроне окончательно мертва. С лица капнул пот. Выдох — кашель. Клуб дыма вышел не до конца. Видел свои руки, пахнувшие металлом. Кольца отлились алым; на щеке было красное размаханное пятно и застывшие брызги на линзах очков, которые он не удосужился вытереть. Он помнил как Пульчинелла с гордостью ее расхвалил, словно «переродиться» — достижение. Пусть на натлановцев поглядит. Помнил как Коломбина и Арлекино лестно отзывались о ее способностях к пианино и созданию чего-то «интересного». Коломбина даже слушала идиотские рассказы Сандроне о каких-то примитивных изделиях. Помнил как Тарталья смотрел на нее иначе, как на себе равного или приближенного, с каким-то мерзким уважением или потаканием... Это все убивало Панталоне до глубины души. Разрывало его душу на части и очерняло ее ненавистью и правидным гневом из-за несправедливости. Это Зандик был первым изобретателем в этой прогнившей компании. Это Зандик играл в сто раз лучше какой-то там марионетки, имея за плечами 400-летний опыт. Это на Зандика чертов Тарталья должен был смотреть как на равного, а не как на монстра Бездны. Хотя нет, этот несносный мальчишка и Бездны не боится. — Ублюдок... — рявкнул сквозь зубы Панталоне, ругаясь на Чайльда. Он кинул первый попавшийся под руку предмет о стену. Чернильница. Та самая, которую подарил Дотторе, после «того» случая... Разбил вдребезги. Чернила медленно, вязко стекали по стене, слабо отражая силуэт дельца, сидевшего напротив. Он глянул на себя в этом отражении, не по-доброму усмехнувшись. Если бы кто-то услышал, у него по спине бы пробежал мороз от ощущения надвигающейся опасности. Потушив сигарету, он потянулся к следующей, чуть не подпалив себе палец — цокнул. Пустая. Он сжал зажигалку до треска пластика и с ненавистью кинул о стол. Она миновала бумаги и разбилась на составные части в процессе. Металлическая часть с глухим звуком упала на ковер. Перед глазами мелькали и плыли образы смерти Сандроне: тяжелый предмет о шею, руки на шее, карманный охотничий нож... Она сопротивлялась стойко и бойко, цепляясь за новообретенную жизнь, милость Небесного Порядка, который Панталоне хотел сжечь до тла. Он слышал ее ругань, ее мольбы о помощи, сопротивление, попытку что-то предпринять. Они смешивались с криками боли и отчаяния и его собственным судорожным дыханием. Она забрала то, что принадлежало по праву Зандику. Она забрала его привычки, идеи, хобби... Она забрала у него его чертову жизнь, которую тот мог потратить на грандиозные открытия! А вместо этого он гниет где-то в земле под треклятыми останками Ирминсуля. Проклятье... Он с трудом вздохнул, дыша дымом и выдыхая его, время от времени кашляя. Какая-то там по счету сигарета — неважно, не считал. Зандика нет рядом, можно не думать об этом. Просто привычка, которая не помогала в данный момент. Только оставляла с мерзким чувством вины за каждую выкуренную сигарету. Пусть хоть двадцать выкурит — не успокоится, не сможет. Содеянное уже не исправить, а кровь с рук так просто не смыть. Кровь..? Он посмотрел на свои перепачканные кольца — темные перчатки прятали алый оттенок на них. Панталоне четко помнил, что у Сандроне — мать его куклы! — нет крови, только машинное масло вместо этого. Чья, к черту, это кровь?! Разве там был кто-то еще? Панталоне не знал — оттого на душе почему-то было легче — и тянулся к еще одной сигарете. Побеспокоиться об этом позже. Как и о раке легких, что упоминал Дотторе когда-то. — Пятая, — вспомнил Панталоне, обращаясь к пустоте. Пятая сигарета за это утро. Он устало усмехнулся, отбрасываясь на спинку стула, рука взъерошила волосы, очки спали. — Не умею я держать обещания, Дотторе. Прости же грешного меня.