Там, где цветут полевые цветы

Они не кричали.

      Это первое, что запомнил седой палач, затягивавший узлы на виселице. За двадцать лет работы он слышал всё: мольбы, проклятия, рыдания, обещания золотых гор. Но эти двое поднялись на эшафот молча. Как будто шли не на смерть, а на свидание, которого ждали всю жизнь.       Впрочем, так оно и было.

***

      Джаббера никто никогда не учил этикету.       В Нижней слободе, где дома лепились друг на друга как гнилые зубы, а дети с пяти лет знали цену медяку, поклоны были бесполезны. Там выживал тот, кто умел ударить первым, а не тот, кто умел красиво сгибать спину.       Поэтому когда весенним утром королевский эскорт заехал на их пыльную площадь, и герольд прокричал, что его высочество наследный принц Занка Ниджику соизволил осчастливить деревню своим присутствием, Джаббер даже не подумал склонить голову. — Эй, ты! — рявкнул один из стражников, замахиваясь древком копья. — Не видишь, кто перед тобой?!       Джаббер медленно повернул голову. Он смотрел свысока на перепуганную алебарду. — Вижу, — сказал он хрипло. — Мужчина на лошади. В короне. И что?       Позади кто-то ахнул. Стражник побледнел. А принц — тот самый принц, о котором в столице слагали легенды (жестокий, безупречный, в шестнадцать лет выигравший рыцарский турнир), — вдруг рассмеялся.       Не снисходительно. Не фальшиво. А так, как смеются люди, которые не слышали настоящего смеха годы. — Отставить, — негромко приказал Занка, спешиваясь. Он был ниже Джаббера на пару сантиметров, тоньше в кости, но в каждом движении чувствовалась стальная пружина выучки. Подойдя почти вплотную, он поднял взгляд — и этот взгляд обжигал. — Как тебя зовут? — А тебе зачем? — Джаббер скрестил руки на груди. — Затем, что я видел, как ты положил лопатой троих своих односельчан, когда они пытались отнять у старика мешок зерна. — Занка кивнул в сторону грязной драки, которая только что утихла на другом конце площади. — Идиотское благородство. Я думал, в таких дырах оно давно вымерло. — Не вымерло. — Джаббер усмехнулся. — Зато среди ваших, столичных, оно точно в загоне. Я про тебя слышал. Говорят, ты лично сворачивал шеи тем, кто плохо чистил твои сапоги.       Занка не дрогнул. Только в уголках губ что-то дрогнуло — тень улыбки, которую никто, кроме Джаббера, не заметил. — Преувеличивают, — ответил принц. — Сапоги я чищу сам. А шеи сворачиваю только тем, кто это заслужил. — Он помолчал. — Ты назовешь свое имя, или мне приказать выбить его из тебя кнутом? — Джаббер. — Просто Джаббер? — А этого мало?       И Занка, принц крови, наследник трона, которого боялось полкоролевства, впервые за много лет почувствовал, как под ребрами разливается странное тепло. Такое, от которого хочется снова смеяться. Или остаться в этой вонючей деревне навсегда.

***

      Они встречались потом ещё дважды — уже не прилюдно, а крадучись. Первый раз у реки, куда Джаббер ходил ловить рыбу, а Занка якобы заблудился во время охоты. Второй — в разрушенной часовне на границе леса, куда они оба пришли, чтобы проверить, не приснилось ли им первое свидание. Не приснилось.       Джаббер даже спустя месяца не мог объяснить, что именно его зацепило в тощем, надменном аристократе с манерами ледяного дракона. Может быть, то, как Занка без тени смущения снял перчатки и залез в мутную реку, чтобы помочь вытащить сеть. Может быть, то, как он слушал — действительно слушал — истории о том, что в третьем доме сгорела крыша, а у вдовы Мэй заболел сын.       А наутро в дом вдовы пришли королевские плотники и копна свежей соломы. Без объяснений. Без платы. — Это ты, — сказал Джаббер на их третьей встрече. Это был даже не вопрос, а просто утверждение. — Я, — не стал отрицать Занка. Он сидел на подоконнике разрушенной часовни, и лунный свет делал его кожу серебряной. — И не смотри на меня так. У меня денег больше, чем я способен потратить. Если не тратить их на идиотские войны и золотые унитазы, остаётся на крыши. — И на то, чтобы кормить целую деревню? — Джаббер подошёл ближе. Очень близко. Так, что почувствовал запах дорогого мыла и свежей кожи. — Потому что после твоего визита амбары трещат. Мясо, мука, лекарства. Люди думают, это Бог послал. — Пусть думают. — Занка не отстранился. — Богу всё равно, а мне — нет.       Тогда Джаббер сделал то, чего не делал никогда. Осторожно, как человека из стекла, он взял лицо принца в свои грубые, мозолистые ладони. Занка вздрогнул. Но не отшатнулся. — Ты странный, — выдохнул Джаббер. — Из всех людей в этом королевстве ты — самый странный. — Это комплимент? — прошептал Занка.       И в той полуразрушенной часовне, под вой ночного ветра, они поцеловались впервые. Неловко, жёстко, со стуком зубов и сбитым дыханием. Джаббер целовался как дрался — напролом, до крови на губах. А Занка — как учился фехтованию: сначала робко, потом — вкладывая всю душу. Когда они оторвались друг от друга, Джаббер хрипло рассмеялся.

***

      Их секрет продержался восемь месяцев.       Восемь месяцев ночных переходов, украденных минут, записок, переданных через слепого нищего (который на самом деле видел лучше сокола). Восемь месяцев, когда Джаббер учил Занку разводить костёр без трута и чистить рыбу от чешуи. А Занка учил Джаббера танцевать — так, чтобы тот не наступал на ноги партнёру. — Я никогда не поведу тебя на бал, — говорил Занка, кружа его в пустом амбаре при свете одной лампы. — Ты опозоришь всю королевскую кровь. — А я и не просился, — рычал Джаббер, чувствуя, как под рваной рубахой горит кожа там, где касаются пальцы принца. — Твои балы — это сборище грызущихся змей. — Именно. — Занка резко остановился, вжимаясь в широкую грудь Джаббера. — Поэтому я хочу, чтобы ты был там. Не как гость. Как клинок на моём поясе. Как человек, который прикроет мне спину, когда эти змеи решат ужалить. — А как любовник? — спросил Джаббер тихо, в лоб. Без этих аристократических экивоков.       Занка замер. Поднял глаза — и в них было нечто такое, от чего Джабберу захотелось рухнуть на колени. — Ты мой любовник уже сейчас, — сказал принц. — Но если ты будешь на балу как любовник... нас убьют раньше, чем подадут десерт.       Они оба знали, что это правда. В этом королевстве, где браки заключались договорами, а слово «стыд» весило больше, чем человеческая жизнь, любить мужчину из низшего сословия было смертным приговором.       И всё равно они возвращались друг к другу. Как наркоманы к игле. Как мотыльки на пламя.

***

      Разоблачил их не стражник, не шпион и даже не ревнивый фаворит. Разоблачил их ребёнок.       Маленькая девочка из той самой слободы, с больными глазами. Занка платил за её лечение — тайно, через подставных лиц. Но деньги шли долго, и однажды девочка, не выдержав, сама пришла во дворец. Просто прошла через служебный вход, потому что охрана пялилась на фею с соседней улицы и не заметила.       Она хотела сказать спасибо принцу. Лично. И нашла его... в башне для гостей. Где Занка и Джаббер, не услышав шагов, лежали в обнимку на узкой кровати. Девочка не понимала, что именно видит. Но она рассказала своей матери. Мать — кухарке во дворце. Кухарка — старшему повару. А старший повар служил лорду Гоке, главе Адского совета, который уже давно искал способ сломать упрямого принца.       Через два дня во дворце разразился скандал.

***

      — Ты понимаешь, что ты наделал? — голос лорда Гоки дрожал от праведного гнева — или отвратительной игры. Занка всегда подозревал второе. — С мужиком! С простолюдином! И это наследник престола?!       Занка стоял посреди зала для аудиенций — в наручниках. Да, его, принца крови, заковали, как последнего вора. Джаббера увели в подземелья ещё час назад, и Занка слышал, как тот рычал и ломал челюсти стражникам, пока его не скрутили всем десятком.       — Я не понимаю, — спокойно ответил Занка, — кого именно ты обвиняешь. Меня в том, что я выбрал человека с сердцем, а не с родословной? Или себя в том, что проморгал восемь месяцев?       Гока побелел. — Ты будешь говорить, щенок? К нашему отцу я бы так не обращался! — Наш отец мёртв, братец, — отрезал Занка. — А если бы был жив, он приказал бы повесить вас за то, как вы управляете казной. — Он улыбнулся — холодно, как зимний склеп. — Но давайте к делу. Чего вы хотите? Отречения? Ссылки? Или вы уже заточили топор? — Хотим справедливости, — лорд Гока взял себя в руки. Рядом с ним стояли ещё четверо советников. Все в чёрном, как вороны на падали. — По закону этого королевства, прелюбодеяние с лицом своего пола карается смертью. А если это лицо к тому же низкого сословия — смертью без права на помилование. — Хорошо, — кивнул Занка. Так спокойно, что у Гоки дернулся глаз. — Ведите на эшафот. — Ты... ты не будешь просить пощады? — У кого? У вас? — Занка рассмеялся. И этот смех был страшнее любых угроз. — Я скорее буду есть с пола, чем стану на колени перед такими, как вы. — Он повернулся к стражникам. — Ведите меня в камеру к Джабберу. Если уж умирать, то в одной камере.       Советники переглянулись. Гока что-то прошипел, но кивнул. Отказать в последней просьбе принцу — значит, настроить против себя даже тех, кто сейчас сидит в зале. Казнь должна выглядеть справедливой, а не мстительной.       Так Занка оказался в сырой темнице, где на соломе, скрючившись в три погибели, лежал Джаббер. С разбитой губой, в синяках, но живой. — Пришёл спасать? — прохрипел Джаббер, не поднимая головы. — Нет. — Занка сел рядом, прижимаясь плечом. Наручники брякнули. — Я пришёл умирать с тобой.       Джаббер наконец посмотрел на него.       Сначала — непонимающе. Потом — с такой тоской, что Занка на секунду пожалел, что не может обнять его по-настоящему. — Глупый, — выдохнул Джаббер. — Глупый принц. Ты мог бы отречься. Жить где-нибудь на краю мира. Найти девушку, нарожать детей... — Я не хочу детей, — перебил Занка. — Я хочу тебя. И если я не могу иметь тебя при жизни — получу при смерти.       Повисла тишина. Где-то наверху капала вода. Шуршали крысы. — А я бы хотел детей, — вдруг сказал Джаббер почти неслышно. — Не своих. Забрал бы из приюта. Троих. Назвал бы как-нибудь... в честь звёзд.       Занка не ответил. Только положил голову на широкое плечо. И так они просидели до утра — двое мужчин в цепях, которые строили планы на жизнь, которой у них уже не будет.

***

      Утро казни выдалось солнечным. Это почему-то разозлило Занку больше всего. Если уж его убивают, пусть бы небо плакало, пусть бы грязь чавкала под ногами, пусть бы ветер выл похоронную песню.       Но вместо этого — голубое небо, свежая зелень на деревьях, птичье щебетание. Настоящий насмешка. Их вывели из темницы в семь утра.             Джабберу заковали ноги — он всё ещё представлял опасность. Занке — только руки. Символический жест, мол, принца не унижают полностью.       Палач — седой мужик с лицом, похожим на старую кору, — ждал у подножия эшафота. Рядом толпились зеваки. Полгорода пришло посмотреть, как будут казнить наследника за любовь к мужику. Некоторые плакали. Большинство улюлюкало. — Не смотри на них, — сказал Занка, когда они начали подниматься по деревянным ступеням. — А я и не смотрю, — ответил Джаббер. Голос у него был ровный, как струна. — Я смотрю на тебя.       Лестница скрипела под тяжестью шагов. Двенадцать ступеней. Двенадцать секунд, за которые Джаббер успел вспомнить всё: первую драку, первый поцелуй, первый раз, когда Занка назвал его по имени — не как слугу, а как равного. — Ты будешь говорить последнее слово? — спросил палач, когда они встали под перекладиной. Две верёвки. Две петли. — Да, — сказал Занка. Он повернулся к толпе. Ветер трепал его волосы, и в этот момент он был прекрасен — как гравюра на медали, вычеканенная к ликованию и смерти. — Я, Занка Ниджику, отрёкшийся от трона минуту назад (никто не объявлял отречения, но он объявил сам), заявляю: этот человек — моя семья. Не по крови. По выбору. И если в этом королевстве есть хоть кто-то, кто считает это преступлением — пусть запомнит своё лицо сегодня. Потому что завтра вы проснётесь всё с теми же лицами. А я умру с чистой совестью.       Толпа загудела. Кто-то зааплодировал — и тут же получил затрещину от соседа. — Твоя очередь, — палач кивнул Джабберу. Джаббер долго молчал. Смотрел на горизонт, где за холмами виднелась полоска леса — того самого, где стояла разрушенная часовня. Потом перевёл взгляд на Занку. — Я ни о чём не жалею, — сказал он просто. — Ни об одном дне. — И добавил тише, только для принца: — Танцы были ужасные. Но я бы согласился танцевать с тобой вечность.       Занка улыбнулся. По-настоящему, без надлома. — Наденьте петли, — приказал палач. Они надели. Джабберу петля была почти велика, Занке — впору, как по заказу. — Ты боишься? — прошептал Занка. — Нет, — ответил Джаббер. — А ты? — Только того, что в последний момент ты вырвешься и схватишь палача. Ты же такой. — Попробую сдержаться. Ради тебя.       Палач поднял руку. Толпа затихла. Занка сделал то, чего не делал никогда прилюдно. Он потянулся к Джабберу, насколько позволяли верёвки, и поцеловал. Грубо, жадно, с привкусом крови из разбитой губы. Джаббер ответил. — Ах вы... — задохнулся кто-то из советников в первом ряду. — Опускайте! — рявкнул Гока.

Палач махнул рукой.

Люк под ногами открылся.

      Их тела упали вниз с сухим треском сломанных шей. Но даже в этом падении, длившемся одно мгновение, Джаббер успел схватить Занку за руку. А Занка — сжать его пальцы в ответ.       Когда их вытаскивали из ямы, чтобы показать толпе, руки всё ещё были сплетены. Стражники пытались разъять их — бесполезно. Мёртвая хватка оказалась крепче железа. — Отрубить, — брезгливо приказал Гока. — Нельзя, милорд, — ответил старший стражник. Он был молод и, кажется, единственный не отводил взгляд. — По обычаю, тела казнённых должны быть погребены целиком. Чтобы душа не мучилась.       Гока скривился, но махнул рукой.             Хоронили их в одной могиле — наспех, без почестей, на краю кладбища для самоубийц. Сбросили, закопали, поставили корявый крест — и всё.       Никто не пришёл проститься. Кроме той самой девочки с больными глазами. Она принесла полевые цветы. Положила на свежую землю и прошептала: — Спасибо вам. За глаза. И за то, что не боялись. А потом ушла.

***

      Лорда Гоку свергли через три года после казни. Старый режим рухнул под тяжестью собственной жадности. Новый король, давний друг Ниджиков лорд Энджин, объявил амнистию и помиловал всех, кто был казнён по политическим мотивам.       Занку и Джаббера реабилитировали посмертно. Их имена выбили на мраморной плите в главном соборе. Рядом написали: «За любовь, которая не знала сословий».       Но настоящий памятник стоял на краю того самого леса, возле разрушенной часовни. Девочка, чьи глаза вылечили, выросла и поставила там два камня. Один грубо отёсанный — в честь селянина. Второй гладкий, полированный — в честь принца.       Между ними всегда кто-то оставлял цветы. Или ленту. Или просто выцарапывал на коре ближайшего дерева два имени, соединённых сердцем.       Говорят, в полнолуние там слышны шаги и смех. Говорят, двое мужчин танцуют среди руин. У одного получается плохо, у другого — идеально.

Но они всё равно не разжимают рук.