после сессии

Когда девушка, которая тебе нравится, шепчет на ухо, что вам нужно отойти в местечко потише, ты не задаешь вопросов. Просто коротко сжимаешь ее ладонь в своей — веди, я за тобой — и протискиваешься через хмельную толпу студентов, радостных после закрытия сессии, пытаясь сделать вид, что сердце не колотится где-то под кадыком. Кабинки в караоке-баре маленькие, рассчитанные, логично, на единственную персону. Тугой замок поворачивается со скрипом, и мне до одури смешно с нашего положения: я едва не спотыкаюсь о стоящий позади толчок и прижимаю Линду к себе, обнимая за талию. — Кабинка на двоих не рассчитана. — Переживут. У неё живые, яркие глаза; я хочу всмотреться в них, поймать всегда внимательный взгляд, но вместо этого она ловит мои губы, втягивая в смазанный, жадный поцелуй. На языке остаётся сладкий вкус рома с соком, и она давит мне на затылок, заставляя опустить голову. Линда привыкла делать первый шаг. Клянусь, когда она впервые посмотрела на меня с другого конца лектория на первом курсе, мурашки по спине пробежали: впервые кто-то рассматривал меня с таким явным интересом. После лекции, на выходе из аудитории, она подошла ко мне. Сама. Пошутила, что я похож на цыпленка (не то чтобы мои волосы хоть когда-нибудь выглядели стильно) и что мне следует смотреть за своими вещами лучше. А я-то думал, что моя любимая кепка канула в небытие между парами. Линда цепляет кончиком языка мои передние зубы, и я инстинктивно сжимаю ее талию крепче. Не помню, сколько мы выпили этим вечером, но этого достаточно для безрасудства, пришедшего на смену обычному юношескому смущению. Она отклоняется, опираясь лопатками на дверь кабинки, тянет меня за собой, цепко удерживая за плечи. Я следую, всегда следую, стоит ей поманить, и это кажется таким правильным сейчас. — Ты так мило краснеешь, — её губы соскальзывает к моему уху, пальцы перебирают пряди на затылке и чуть оттягивают, заставляя поднять лицо. В подобные моменты особенно хорошо ощущаешь, что человек — такое же животное, лишь еще один биологический вид, ведомый простыми и понятными желаниями. По крайней мере, её желания были отчётливо написаны на лице. — Ты такой умница, — Линда смахивает чёлку с моего лба, проводит большим пальцем по виску, после касаясь губ. Я целую подушечку, утыкаюсь носом в ладонь, прикрыв глаза, и глубоко вдыхаю. Ее запястье пахнет масляными духами, которые я подарил ей на Рождество, и от аромата лилий у меня кружится голова. — Тебе ведь нравится, когда я тебя хвалю, верно? Мой хороший мальчик, всегда такой послушный. Такой красивый, что хочется сжать до хруста. Ногти с нажимом проходятся по холке, заставляя меня вздрогнуть. Я едва сдерживаю стон, когда она касается влажными губами кожи под ухом, практически сразу всасывает её и сжимает между зубами, обещая оставить заметный след, который я даже водолазкой не закрою. — Или загрызть? — шепот выходит хриплым, и я чувствую, как она улыбается, оставляя еще один поцелуй ниже. — Такой понятливый, Рай. Люблю в тебе это. Она играет со мной так легко, что даже стыдно. Голову ведёт, я подаюсь вперед, вжимая ее в дверь; петли натужно скрипят, из-за чего Линда смеётся мне прямо на ухо. Красивый смех. Ласковый, мягкий, и я готов утонуть в нём, погрузиться с головой, лишь бы она больше никогда не отстранялась и продолжала сжимать меня в объятиях. — Ты бы хотел, чтобы я тебя загрызла, м? Скажи, Райланд? Я подаюсь навстречу, надеясь поцеловать её, но пальцы снова оказываются в волосах на затылке и тянут обратно. — Я хочу услышать. Скажи мне, чего ты хочешь? — Я хочу, чтобы ты меня погрызла. — Хороший мальчик. Когда она, снова засасывая мою шею, давит на поясницу под футболкой, за поясом джинс, я тихонько выдыхаю и утыкаюсь лбом в её плечо. Она слишком хорошо знает мои слабые точки. Перед глазами плывёт, в кабинке душно. За старой кирпичной стеной сокурсники горланят песни, в ушах и без того громко стучит кровь. Я вжимаюсь в её грудь, и Линда закидывает ногу на мое бедро, не заботясь о задравшейся юбке. Я не часто вижу её в платье. Даже летом, в жару, она надевает эти чёртовы строгие чёрные брюки, и мне приходится сдерживать зубной скрежет от того, как наши однокурсники на нее пялятся. В такие моменты я чувствую себя щенком на поводке, который Линда с радостью натягивает, чтобы держать меня у своей ноги. И я следую. Следую сейчас, подхватывая её горячее, мягкое бедро, вжимаясь, и ищу её губы, чтобы поцеловать. Она отвечает охотно, вылизывает мою нижнюю и кусает до крови, вырывая новый тихий стон из моей грудной клетки. — Ты же мой хороший мальчик, правда, Райланд? Когда её ладонь проскальзывает между нашими телами и накрывает мою промежность, сжимая выпуклость через плотную ткань штанов, у меня пересыхает во рту. Я толкаюсь ей в руку, медленно веду бедрами, и она надавливает сильнее. Воздуха не хватает, Линда забрала его весь себе и пытается вырвать остатки из моих лёгких, вылизывая чувствительную ушную раковину. У меня дрожат руки. — Я бы с огромным удовольствием сейчас уехала с тобой на квартиру, — шепчет она, почесывая мой затылок, после чего прикусывает горящую мочку уха, — и ближайшие выходные не выпускала бы из постели. Не стыдно тебе иметь двуспальную кровать и почти не использовать ее со мной по назначению? Я бормочу что-то несвязное, оттягиваю резинку платья на плече и расцеловываю кожу, не имея возможности сосредоточиться ни на чем, кроме ее ладони на моем паху. Ей это нравится. Иногда мне кажется, Линда получает удовольствие от одной возможности изводить меня, особенно публично. Я чувствую себя подростком, стоит ей оказаться в лаборатории ко мне слишком близко; я ненавижу, как легко она перегибается через мое плечо, прижимаясь к нему грудью, чтобы посмотреть в микроскоп, потому что прекрасно знаю, насколько заметно потом горят щеки. Один раз я не выдержал и поцеловал ее прямо там, рядом с посевом на флору, прижав к стенке автоклава. Мы должны были доделать отчет и закрыть лабораторию, поскольку все остальные ушли — работа на полчаса. Она пошутила, что кто-то из лаборантов позвал её на свидание, ведь у нее нет парня, а она и не знала, что ответить — потому что я слишком долго смотрел издалека и боялся сделать шаг. Когда её пальцы расстегивают ремень и проскальзывают под ткань джинс, чтобы сжать меня через белье, я непроизвольно дёргаю бедрами навстречу и сжимаю её ногу до боли. Линда шипит, щёлкает языком и резко тянет волосы вверх, заставляя меня посмотреть на нее сверху вниз. Очки съезжают на кончик носа, и через запотевшие стекла я вижу, как недовольно она щурится. — Нужно найти твоим рукам более правильное применение, — шепчет она, после чего, лизнув дернувшийся кадык, тянет другую мою руку, со своей талии вниз, под юбку. Я прикусываю щеку изнутри, почувствовав, что её белье уже мокрое. Надавливаю осторожно, провожу между половыми губами и ощущаю, как она напрягается, подавшись навстречу руке. На мгновение я забываю о собственном возбуждении, увлеченно поглаживая её, но Линда быстро напоминает мне о нем, сжав в кулаке головку. — Линда, стой… — Я хочу, чтобы ты в меня вошёл. До этого мы еще не доходили. Я был между её бёдер, я знаю её вкус и как она сжимает мои пальцы в себе, когда переходит за грань, но эту степень близости мы еще не переходили. Я рвано выдыхаю и лишь теперь ощущаю, насколько вспотел. — Я… у меня нет ничего с собой. — Значит, кончишь мне в рот, — легко бросает она и целует в щеку, будто это будничный разговор. А я как позорный пубертатник пачкаю белье предэякулятом, пока она поглаживает мой член. Бессовестная. Я не понимаю, почему она выбрала меня, но сейчас я чувствую себя просто счастливчиком. — Линда. — Да, лисёнок? Я чувствую, как жар расползается по всему телу, и язык перестает слушаться. Поэтому просто тянусь, чтобы поцеловать её — медленнее, но немного грубее, пытаясь передать все накатившие разом чувства к ней. Хотя бы так. Линде этого хватает. Пока она полностью расстегивает мои штаны и приспускает вместе с бельём, я отстраняю ткань на ее промежности и проталкиваюсь сразу двумя. Она мокрая, такая мокрая, что у меня набегает слюна, но я лишь судорожно сглатываю, ощущая, как дёргается член в её ладони. Линда со стоном размазывает смазку по всей длине, после чего снова накрывает головку и потирает её, сжимает, прикусывая кожу на кадыке. Она насаживается на мои пальцы, покачивает бёдрами, и я не могу не смотреть. Её движения гипнотизируют меня, и я инстинктивно начинают толкаться в ее руку также, стараясь подстроиться под ритм. Я боюсь, что дверь не выдержит веса, если я навалюсь на нее полностью, поэтому приходится подхватить ее под бёдра обеими руками, чтобы развернуться и, приподняв, прижать спиной к холодной стене. Линда разочарованно вздыхает, ощущая пустоту, а я не могу сдержаться, чтобы не облизнуть быстро собственные пальцы. Я уже кончал, когда она сидела на моем лице, и, боже, как я хотел бы повторить это еще и еще, потому что смотреть снизу вверх, пока она насаживается на мой язык, изгибаясь, — лучшее, что могло придумать человечество. Смазки много, но она обхватывает меня с такой силой, что мне приходится замереть где-то на середине. Колени почти подкашиваются, и под веками пестрят искры; Линда стонет мне на ухо и оттягивает резинку платья так, чтобы следом спустить бюстгальтер, оголяя полную грудь. Мне кажется, что жар и перевозбуждение сейчас окончательно выбьют пробки в моей голове, и я послушно припадаю к затвердевшему соску, когда она давит на мою голову. — Вот так, милый, — ее почти не слышно из-за грохота музыки за стеной, но моего слуха хватит на любую ее похвалу, даже самую малую. — Умница. Глубже. Я хочу тебя глубже. Никогда бы не подумал, что могу так скулить. Я толкаюсь медленно, до упора. Она такая мягкая внутри, горячая, нежная; меня хватает всего на пару таких долгих и широких толчков, пока не начинаю судорожно толкаться в глубине. Я облизываю сосок, посасываю его; Линда сжимает вторую грудь сама и выкручивает сосок. Ногтями она впивается в мою холку, плечо, хаотично почесывает под тканью футболки, и я мелко подрагиваю от того, что она вдруг оказалась везде и всюду. Я хочу раствориться в ней, остаться так навсегда. Только она, её голос, этот жар и объятия, в которых она прижимает меня как можно ближе. Я слишком заведён, чтобы продержаться долго. Возможно, было бы проще, если бы недавно у нас хоть что-то было, но сессия оторвала нас друг от друга на две недели, и теперь я, как голодный пёс, пытаюсь получить как можно больше, не имея порога насыщения. — Линда, я… — Ещё немного, лисёнок. Да, Райланд, так. — Боже, Линда, я слишком… близко… Я жмурюсь, чтобы хоть немного взять себя в руки, и пытаюсь замедлиться, чтобы выйти из нее, но чувствую, что она сцепляет щиколотки на моей пояснице, надавливая сильнее. — Линда! — Черт с ним, — она целует меня в висок, сжимает бедрами крепче, не выпуская. — Кончи внутрь. Я хочу, чтобы ты кончил внутрь. Будь послушным мальчиком, Райланд. Я протестующе мычу, но сжимает меня внутри и подается навстречу сама, насаживаясь. Меня встряхивает, перед глазами на мгновение становится темно — и я сжимаю её бедра снова до боли, до будущих синяков, заставляя ее замереть. Несколько рваных, грубых по сравнению с прошлыми толчков выбивают из меня весь воздух, и я со стоном изливаюсь в нее, утыкнувшись носом в острые ключицы. В уголках глаз влажно, и я прячу лицо, чтобы Линда не увидела. Очки неудобно впиваются в щеку, полностью съехав с лица. Стекла окончательно запотели, но и без них я вижу капельки пота на её коже. Мы стоим так с минуту, переводя дыхание; я продолжаю её удерживать, не имея сил — и желания — отстраняться. Наконец Линда расцепляет ноги на моей пояснице, и я, выпрямляясь, ставлю ее на пол. Нас обоих качает. Я не вижу перед собой ничего, быстро протираю очки краем футболки и придерживаю Линду за локоть, пока она опирается на стену. И смеётся, собирая туалетной бумагой вытекающую сперму. На смену удовольствию на мгновение приходит острая, липкая тревога. Я тянусь к ней, усаживаю на толчок и дрожащими руками помогаю собрать ей всю влагу. Мне стыдно. Я не должен был идти на поводу, должен был остановиться. А если?.. Линда тянется ко мне и целует так, что я почти забываю, что мне стыдно смотреть ей в глаза. — Я рассчитала даты цикла, — она треплет меня по волосам и поправляет снова съехавшие очки. — Завтра проверю, конечно, но, поверь мне, все в порядке. Иначе я не стала бы рисковать. Мне одновременно и легче от этого, и немного обидно. Я ловлю ее руку, чтобы поцеловать тыльную сторону, и тяжело выдыхаю. Докатывает. — Линда, — сиплю я и наконец поднимаю на нее взгляд, смотрю снизу вверх; подозреваю, вид мой довольно жалок. — Что такое, Рай? — Спасибо. Я люблю тебя. Вместо ответа она целует меня в уголок губ, трётся своим носом о мой, и я расслабленно закрываю глаза. У меня в голове пусто. Я наощупь привожу себя в порядок, натягиваю штаны и присаживаюсь рядом с ней на пол. Что-то изменилось. Я чувствую это в том, как мягко она проводит ладонью по моим волосам и щеке. И мне нужна минута, чтобы согнать разбегающиеся мысли в кучу. — Я хочу, чтобы мы съехались после выпуска. И мне кажется, я впервые в жизни чувствую, что хочу присутствия другого человека в своей жизни настолько близко. И как можно дольше, на всю жизнь, желательно. Жаль, что в нашем случае «вся жизнь» — всего восемь месяцев после окончания колледжа. Но откуда мне знать об этом сейчас, верно?