Путь к Надежде

Костёр приятно греет руки. Баровия. Само слово оставляет мурашки на коже и желание обернуться. Разные слухи ходили про эти места. И все эти громкие слова Исмарка и Ирины. С чего бы им вообще верить? Ведь они говорят о своём доме, об ужасах своей земли. Конечно, приятнее раздувать из этого борьбу великих смыслов, а не типичную для всех народов, банальную до отвращения историю: у кого власть, тот и жрёт тех, кто пониже. Баровия не просто забирает сон, уверенность в следующем шаге или вообще какое-либо понимание того, где ты и по каким правилам играешь. Она выворачивает любую сумку внутренностями наружу. Дым тоже приятен. Не рукам, конечно, — носу. Лаэр сидит рядом, но смотрит не на огонь, а куда-то мимо него. Всё ещё там, в церкви, у запертого под полом Дору. Что она тогда сказала? Мысли в кучку. — Я знаю, я тоже не хочу вот так оставлять это позади, но скажи на милость, что ты хочешь теперь, чтобы я сделала?! — То, что и всегда. Помоги мне. Если видишь, что я прав, будь на моей стороне. Подыграй мне. Отвлеки его. Остальное… — Нет! Ты слышал, что он сказал. Нет. Я не могу, Сорен. Я не могу так поступить. — Он хочет умереть, Лаэр! Он плакал и умолял о смерти! Да пусть он хоть восстанет потом бездушной тушкой, хотя бы его душа будет свободна. — Ты не знаешь. Ты не знаешь, что те, с кем мы сражались, были без души. Почему ты так решил? Потому что они мычали и не говорили на понятном тебе языке? Ты не жрец и не священник. Ты не можешь знать этого точно. — Он вытравляет себе душу, Лаэр. Он, похоже, последний священник на всю деревню. И чем дольше он в доме с трупом, который говорит голосом его сына, тем меньше в нём самом будет света и веры. А он последний здесь, понимаешь? — Я понимаю. Понимаю. — Тогда помоги. — Нет. Сорен, послушай. Я… я просто не могу. Поверь мне сейчас. Пожалуйста. Мы команда. Мила… Она просто убьёт нас, если узнает. Когда узнает. — Она слишком любит нас. — Сорен… — Ты не права. — Я знаю! Я знаю… Я буду проклинать себя за то, что вот так оставила их обоих, но я просто не знаю, что делать. — Я знаю, что есть путь. Я чувствую это. Меня так бесит каждое слово этого папенькиного сыночка. — Сорен, он потерял отца. — И? Он такой не один. Он нужен сестре. Либо он собирается, либо остаётся плачущей тряпкой. — Твои слова жестоки. — Может. Но… Да к чёрту его. Я не о том хотел сказать. Дору можно спасти. Как-то. Должен быть путь. Если мы найдём священника, который лучше знает вот это всё, может, он скажет, что случается с душой, если убить отродье. И есть ли там вообще что-то. Тогда ты сможешь объяснить Доновичу. — Не смогу. Его скорбь оглушила его. Нам нужно это оставить. — Облезлые жабы! — Да, Сорен. Иначе мы будем как все они. Держаться до последнего за то, что пора отпустить. — А как же свобода? Как же выбор? Если парень сам решил уйти, а этот старик просто мучает его из-за собственной слабости? — Я не знаю… У меня нет ответа. Просто идём. Я взяла все его крики и мольбы на себя. Теперь это мой груз. А нам нужно идти. Мы должны вытащить Ирину из этого и не дать Исмарку пропасть в горе. Это мы можем сделать. — Что с ней? Она… странная. — Там всё сложно. За ней кто-то охотится. Может, тот же человек, что украл Гертруду. — Если её украли. — Я не буду обсуждать это второй раз по кругу. — Почему ты не можешь просто согласиться со мной? — Потому что я не согласна, горячая ты голова. И вот этот вопрос ходит по кругу. Почему? Если она, по сути, согласна, почему не поддержала? Почему не подыграла, как всегда? Говорит: мы команда, — а потом вот так. «Я не знаю…» Да что это вообще значит?! Мысль всё время кусает себя за хвост. Круг за кругом. Петля за петлёй. Петля. Указатель лжет. Пути мешаются. Каждый раз, когда теряешь реальность, моргая. Она меняется без твоего взгляда, Сорен. Баровия. Церский омут. Валлаки. Равенлофт. БарОвия. ЦЕрский Омут. ВаллАки. Смерть. БаРоВия. ЦерСКий ОмУт. Смерть. Смерть. БАроВиЯ. Смерть. Смерть. Смерть. СМЕРТЬ. СМЕРТЬ. СМЕРТЬ. СМЕРТЬ. Веревка трещит на ветке. Тело. Оно шатается на ветру легко, словно ничего не весит. Пустые глаза, бледное лицо, тёмные кудрявые волосы — спутанные, прилипшие к мёртвому лицу. Голые ноги без сапог, все в земле, болтаются над землёй. Вся кожаная куртка в рваных ранах, плащ превратился в жалкий изорванный клочок ткани. Рот Сорена открывается и с щёлкающим звуком закрывается назад. Голова на шее, вывернутой петлёй, неестественно поворачивается. Рот снова открывается. Мертвый Сорен: КУДАААА? КУДА ИДЕТ ЧУЖАК НИЧЕЙНЫЙ? ЕМУ ОДНА ДОРОГА — К СМЕРТИ! Сорен снова моргает. Теперь указатель снова гласит: Баровия, Церский Омут, Валлаки, Равенлофт. Исмарк что-то говорит о Равенлофте, о том, что нужно быть осторожнее. Ирина ёжится. Мила и Лаэр смотрят на него. — Ты в порядке? — Мила подходит к Сорену ближе. — Да разумеется. Просто залюбовался…ээ… образом местного гостеприимства. АЖ за душу берет. Покойник весит на дереве. От него не то что одежды не осталось, даже кожи. Морок. Все это. Морок. — Может его снять? — Лаэр смотрит на висельника, по детски подняв брови домиком. — Нет, не стойте рядом. Идемте, — Исмарк торопит всех дальше по дороге. Петля. — Сорен! — Радушек налетает на Сорена без предупреждения. — Что, выгнали из приличного общества? — Навроде. Эти ребята сказали, что будут со мной дружить, только если я ловкий, как они. И дали вот это. Тут какая-то петля с узлом. Я не понимаю, как распутать. Они сказали, если руки ловкие справлюсь, но у меня не выходит. — То есть эти мелкие пройдохи дали тебе задание, а ты решил сжулничать? — Сорен делает миловски серьезный взгляд. Радушек краснеет. — Нет ну… я просто подумал, ты покажешь как, а я все сам сделаю. Ну. Без жульничества. — Ахахах. Радушек. Давай сюда. Сейчас разберемся. С жуликами только так и надо - жульничать в ответ, если хочешь победить конечно. Та-а-ак посмотрим. Руками Сорен легко разворачивает детскую верёвочную загадку. Глазами ищет своих товарищей. Вот Исмарк что-то обсуждает с парнем у коней, явно пытается договориться о покупке лошадей. Да только вестани не отдадут тебе лошадей, дурень, отмечает про себя Сорен. Вот Ирина сидит у костра напротив, сжимая в руках кружку, с совершенно прямой спиной. Откуда-то взялся цветастый платок, которым её кто-то накрыл. Нда, что брат, что сестра. Оба бесят. Будто весь мир с ней носится. Вот Мила что-то обсуждает со стариком в глубине вестанского лагеря. Должно быть, как всегда выведывает практические подробности, раскладывая лагерь на запчасти. Где Лаэр? Только что сидела рядом, а теперь исчезла. Костры кругами, и каждый круг живёт сам по себе. У одного спорят двое мужчин с кружками в руках, у другого женщина режет овощи так быстро, будто нож был продолжением пальцев. Возле фургонов играют дети, и никто не смотрит на них как на мешок муки, который ещё можно обменять. Подозрительно. Там, где буквально через пару километров у людей даже хлеба нет, здесь вино повсюду, яркие краски, запах свежего мяса. Сорен присматривается к людям. Шумят, шутят, ругаются. Живые. Лучше и не скажешь. Подозрительно живые для Баровии. Это значит либо то, что они не признали закона, который велит всем быть серостью, и отстояли своё непризнание, либо признали и сами служат ему с отменной преданностью. Они улыбаются даже незваным гостям, но всё равно не скрывая носят ножи на поясе. Каждый, даже подросток. И всегда на них кто-то смотрит. Ненавязчиво. Поймав взгляд, улыбается и поднимает кубок с вином или приветственно кивает. Но. За ними смотрят. Они столь же веселы, сколь опасны. Сорен отмечает этот факт не без улыбки. — Они что, не боятся? — Кого? — Дьявола… — Чёрт их знает, Радуш. — А Ирина? — Что с ней? — Ну сам посмотри. Она сидит, в огонь смотрит, как заколдованная. Как бы в обморок опять не хлопнулась. Она ведь не хлопнется? А то костёр близко… — Радуш, ты поменьше болтай, побольше думай. — А почему, Сорен? Скажи почему? Почему она там в обморок хлопнулась? Из-за бати своего, да? Он хороший мужик был… мне один раз большую репу принёс. — Радуш… я почём знаю, отчего она упала в обморок? — Дык ты ж большой умный дядька. Вот скажи мне: почему девки в обмороки хлопаются? — Я не знаток, скажем так, но, по моему скромному мнению, мой юный друг, дамы впадают в обморочное состояние тогда, когда земля уже не держит, когда мир вокруг становится невыносимым. Но это, разумеется, лишь моё мнение. — Дурак ты. Девки в обмороки хлопаются, потому что платья туго стягивают. Это все знают. Все, кроме тебя. Нда, Сорен, не прошёл ты моей проверки на умность. — Ага. Не дружи теперь со мной. — Поздно. — Ну и хорошо. Ладно, Радушек, на. Вот твоя верёвка. Беги к этим ребятам, покажи свои труды. Сорен бросает незаметный взгляд на Ирину, которая сидит всё так же прямо, глядя куда-то в огонь, как и сказал Радушек. Да чем он ей теперь поможет? Какие слова смерть родного отца переплюнут? Сорен возвращается к поискам Лаэр, бегая глазами по лагерю. Но находит ушами. Где-то слышна скрипка. Конечно, она там. Сорен поднимается и идёт на звук. Скрипка играет у самого дальнего костра. Мелодию нельзя назвать ни весёлой, ни грустной. Она душевная, под неё хочется пуститься вприсядку с дай-да-дай, ах-ха-хай. Лаэр стоит среди вестани, которые уже отбивают ритм кто ладонями, кто ногами. Женщины слегка пританцовывают, крутя бёдрами, украшенными пёстрыми юбками. Она движется с музыкой, как пламя свечи. Какой-то мужик начинает насвистывать мелодию вместе со скрипачом. Живые глаза подмигивают свистящему. Лаэр движется к нему всё ближе, а скрипач наконец соизволяет обратить на неё свой взор и обрывает мелодию на полувздохе. Слушающие тут же отзываются: — Э-э-эй! Скрипач озорно ведёт бровью, глядя на Лаэр. Она, дослушав тишину после его внезапного окончания мелодии, достаёт из-за спины флейту. Сорен ухмыляется. Разговаривать словами не для тех, кто умеет устраивать бедлам как искусство. Она берёт простую ноту. Долго тянет её. А затем резко и очень быстро повторяет тот мотив, который играл скрипач. Сорену кажется, что тот облизывается, как довольный кот. Вистани притихли, больше не возмущаясь: поняли игру. Скрипач присоединяется к своей же мелодии, но Лаэр недолго играет под его дудку. После очередного витка она убирает флейту, сменив её на лютню, и мотив скрипача медленно начинает преображаться в её руках. А скрипач начинает подыгрывать ей. Затем появляется голос.

“Глупец тот, кто не ведает. Одна легенда говорит, Как юная вестанка Луну молила до зари.

Рыдая, тихо заклинала, Чтоб день принёс миру зарю, А ей самой — супруга, Любовь и брачную судьбу.

И отвечала ей Луна Холодным серебром с высот: «Заря тебе подарит мужа, Но будет плата за восход.

Взамен отдашь ты мне Свою первую дочь, Что у вас родится В назначенную ночь».

Луна хотела быть матерью,

Но не нашла любви,

Той, что смогла бы в лунном свете

Ей колыбель зажечь в ночи.

Скажи мне, серебряная госпожа, Что станешь делать ты С земным дитя, О Дочь Луны

…”

У Сорена было непонятное чувство в груди. Что это значит? Она поёт о вестанке. Она даже рискует вести историю остро. Муж видит рождённое светлое дитя. С серебристыми волосами и белой кожей. Из ревности он убивает свою жену и несёт ребёнка на гору, где оставляет его, а луна баюкает свою дочь месяцем. И когда девочка полна счастья, луна тоже становится полной. В Баровии не видно Луны. Ни Луны, ни звёзд, ни солнца. Но все почему-то смотрят то наверх, то на Лаэр. Вестани, кажется, не злятся. Один мужик сидит, подперев щёку рукой, и смотрит грустным взглядом на скрипача, который делает эту историю своей музыкой особенно трагичной. Молодая девушка со звенящими браслетами, в начале поймавшая мотив и тихонько напевавшая его в припевах, к концу песни превращается во второй голос — песни без слов. Пара вестани качается в такт, обнявшись. А некоторые старшие смотрят на Лаэр внимательно, с напряжёнными лицами. Затем песня кончается. А люди всё стоят как стояли, словно ждут продолжения. — Ты хотел услышать мою сказку, дорогой друг, — она смотрит в толпу, но обращается именно к Сорену. — Так вот. Возрадуйся. Ты услышал её первую страницу. Затем она оборачивается к музыканту, улыбаясь лаэровской улыбкой. — Теперь мы знакомы. Я Лаэр Эстель. Лаэр делает изящный поклон скрипачу. — Редкий дар — узнать человека до разговора. Почти столь же редкий, как чужой напев, трогающий нашу кровь. Музыка — восхитительный язык. Я рад был говорить с тобой на нём. Я Радован Раданович. — Мой друг Радован, я узнаю тебя. Знала до того, как вошла в ваш табор, потому что мы похожи. Мы странники. И, я надеюсь, ты поймёшь меня так же, как я понимаю тебя. — Дорога честнее дома, а музыка понятнее слов. — Аккуратнее, Лаэр, а то снова запоёшь, — Сорен чувствует острую необходимость вмешаться в разговор. — Это не шутки, мальчик. Дорога, музыка и тем более Луна. Об этом если и говорить, то красиво, а ещё лучше — стихами. Я знал, что этот вечер будет особенным. Приятно, что он оказался особенным настолько. — Забавно. Ваша скрипка рассказала мне, что здесь я встречу мастера мелодии, и я знала, что это знакомство будет ослепительнее света ваших костров. — Она вам рассказала. Ведь так? — Сорен делает хитрое лицо. Он прочитал Радована между строк. — Кто она? И кто, собственно, ты такой? С кем ты пришёл? — Это Сорен. И он пришёл со мной. — Значит, пришёл в замечательной компании. — Да, это именно так. Она, та, что может предсказать приход необычных гостей, конечно, мадам Ева. — Откуда знаешь о ней? — Да так. Одна птичка напела. Сорен очень доволен собой. Не зря он болтал с теми вестанками в «Крови Вина». Ту карту, что Радован прятал напоследок, он не просто спалил, но забрал себе. Лаэр смотрит на него, подняв брови, но не спрашивает. Радован же реагирует беззлобно. Он хлопает Сорена пару раз. — Браво. Гость обыграл хозяина. Вы оба достойные противники для дуэли. Но хватит с нас слишком приятных бесед. Раз уж теперь между нами тайн нет, я буду с вами откровенен: она ждёт вас с тех пор, как вы вошли. — Мадам Ева? Она видела, как мы вошли в лагерь? — Лаэр спрашивает так, и не поняв толком, о ком идёт речь. — Нет. Я о том, что она ждёт вас с тех пор, как вы вошли в туман. — Если несущая с собой музыку в волосах хочет узнать обо мне, пусть спросит меня саму. Из дальнего, особенно узорчатого и украшенного шатра слышится глубокий голос. — Она нас слышит, — Сорен хватает Лаэр за плечи, делая вид, что ему очень страшно. — Она вас слышит. А теперь войдите в мой шатёр и пригласите свою подругу с серебряными руками. — Лаэр… давай не пойдём. — Так ты, значит, трус? — удовлетворённо спрашивает Радован. — Я осмотрителен! Посмотри мне в глаза и скажи, что чутьё обмануло и её не следует бояться. — Не обмануло. Стоит. Но не вам и не сейчас. — МИЛА! МИЛА!! ИДИ К НАМ! — Лаэр, не ори, потные тролли. Кажется, у меня кровь из ушей пошла. — Держи платочек, — Радован протягивает пустую руку. — Ах, спасибо-спасибо. Сорен делает вид, что забирает невидимый платок, аккуратно складывает и целует, прежде чем убрать в карман. — Лаэр, не надо так кричать. Это первое. Второе: нам звать Исмарка? — НЕТ! НЕ ЗВАТЬ! — Лаэр продолжает орать в абсолютно каменное лицо подруги. — Ну что за компания. А ну-ка, быстренько собрались. И-и-и… Радован толкает героев к палатке мадам Евы. Сорен, как всегда, театрально айкает и ойкает, Лаэр посмеивается. Мила вымученно вздыхает. В шатре атмосфера сразу меняется. Голоса ребят затихают сами собой, а внутри воздух кажется наполненным теплом. Никаких звуков вообще не слышно. Кажется, если выглянуть из шатра сейчас, за ним уже не будет лагеря. Укутанная странной дымкой, посреди шатра сидит маленькая пожилая женщина с очень ясными глазами. На низком столе перед ней веером разложены карты. — Что принесла теперь дорога? Я вижу первую зарю тумана, я вижу потерянный, почти забытый закон, я вижу непризнанный, отвергнутый выход. Что хотят наши необычные гости найти в моём лагере? Что хотят найти в моём шатре? — Для начала скажите, какова цена. Сорену не нравится всё это. Все вестани и эта особенно. Если бы подозрение могло быть звуком, оно бы уже звучало громче крика Лаэр. — Цена? Лишь торгаши да менялы говорят о цене. Но раз ты спрашиваешь… ценой будет ваша дорога. Вы уже и так стоите на ней. — Это мало полезно. Я вижу, вы хорошо понимаете этот край. В лагере вас уважают, как я узнала. Расскажите о графе. Чего он хочет? На что способен? — Сначала спроси, не играет ли она на его стороне. — Граф — это Баровия. Баровия — это граф. Вот ответ на все твои вопросы, воительница с серебряными руками. Сорен замечает, как Мила капитулирует. Она обращает взгляд на Лаэр. Мол, ну попробуй ты. — Мы пробыли здесь недолго. Но за это время успели убедиться в истинности ваших слов. Что бы вы мне сказали, если бы я спросила вас, как спасти Баровию? Есть ли вообще такой способ? Или мы только и можем, что надеяться ненадолго обезопасить конкретных людей? — О, это замечательный вопрос. Хотя говорят, все вопросы важны и хороши, но твой мне особенно нравится, Лаэр… — Откуда она знает её имя? — Сорен не слишком тихо шепчет это Миле. — Да весь лагерь уже нас по именам знает, — отвечает ему Мила, отпихивая его локтем. — Я, если позволишь, чуть позже на него отвечу. Сначала давай посмотрим, как на него ответят карты. Узловатые пальцы в перстнях ударяют по странной коробочке, и из неё выпадает пять камушков разной формы. Те же пальцы пробегают по картам, словно скользя по корешкам книг, и достают пять карт, выкладывая их крестом. — Да. Я вижу. Карты говорят: есть такой способ. Но он… тяжёл. На вашей дороге вы встретите разбросанные по миру кусочки своей победы, отравленной горечью печали. Первый кусочек — знание. Вы найдёте спрятанную историю… хе-хе, здесь карта Плута, как интересно выходит. Так вот, вы найдёте эту историю на чердаке среди перьев. Второй кусочек — карта Мастера звёзд. Вы сыщете мощь и силу на озере, в башне волшебника. Святой символ того, что из этого мира пытались выжечь всеми возможными и невозможными неправдами… хм, это Монах. Значит, сокровище спрятано в святой обители. И четвёртое. Эта дорога не только ваша. Карта Туманов говорит о женщине-охотнице с твёрдой рукой, но учтите: у неё мало терпения для глупцов. Последний кусочек — там, где вы всегда найдёте сердце Баровии. Карта Марионетки. Оно бьётся на высокой северной башне, в тёмном замке Равенлофта. — Это… всё очень познавательно, уважаемая мадам Ева. Но… э. Вы, кажется, сказали, что потом скажете и своё мнение. — Моё мнение таково: дорогу осилит идущий. — Боги… — Мила закатывает глаза. Сорен зачарованно смотрит на карты. Всё это время, пока костлявая рука водила вокруг них крючковатыми пальцами, он будто наблюдал невиданное диво. Его собственные руки покалывает. Он застыл в позе, в которой его застала первая открытая карта. Лаэр замечает это. Она уже собирается спросить, как Сорен внезапно вытягивает требующую движения руку. — Расскажите ещё! Это… невероятно! Расскажите о нашей судьбе… вот тут, например… Он тянет карту и, не успев развернуть её, чувствует, как руку насквозь пронзает чёрный шип. Карта падает из пальцев, переворачиваясь. Сорен отдёргивает руку и уже совсем не театрально стонет от боли. — Сорен! Лаэр хватает его за руку и видит буквальную чёрную дыру посреди ладони. Мила переносит руку на меч и напряжённо смотрит на мадам Еву. — Наглый мальчишка! Ты хоть понимаешь, что сделал?! Изволь теперь. Посмотри на свою судьбу. Никогда, слышишь, никогда не смей трогать чужие карты! Все смотрят на вылетевшую из рук Сорена карту, а он уже знает, что там, ещё до того, как поднимает взгляд. Смерть. Мадам Ева протягивает руку к карте. Она касается карты. Рука замирает на карте. Взгляд застревает на карте. Мадам Ева опускает голову и вся будто скукоживается. — Вы… с вами всё… — Лаэр ужасно страшно. Мадам Ева резко запрокидывает голову, вся выгибаясь колесом в обратную сторону с резким громким выдохом, а затем оказывается на полу перед Сореном и хватает его за плечи. И начинает говорить скороговоркой, очень быстро. Голос её ломается, всё меньше походя на тот, что они слышали ранее, всё меньше походя на человеческий. — Послушай! Поверх замка глядит пара глаз. Их воля носит его как камзол. Немёртвое тело тёмного повелителя повелителей лежит в гробу и питается его тьмой, но вся кровь течёт в бездну! Всё повторится! Всё повторится снова! Потому что ложь ищет свой триумф! Последний предел падёт, когда убийца придёт за смертью! Она трясёт Сорена. Лаэр сначала ошарашенно смотрит на это, затем пытается отнять цепкие руки старой женщины от его плеч. В глазах Сорена тоже плещется страх. Мила уже вскочила со своего места, но впервые для себя просто не знает, что делать. Мадам Ева замолкает. Она сама отнимает руки от плеч Сорена и снова опускает голову. Её длинные серьги позвякивают, когда она шаркающей походкой, с опущенными руками, возвращается на своё прежнее место. Потом поднимает голову, смотрит исподлобья и указывает пальцем на Лаэр. — Ты-ы-ы. Ты потеряешь самое дорогое. Больше не отзовётся. НИКОГДА! Это “никогда” звучит оглушительно не из-за громкости, а из-за неотвратимости, словно сказанное проклятье. На стол сама вылетает из веера карт и переворачивается карта с кричащей головой на картинке — Сломанный. — Ты! — её палец смещается на стоявшую с круглыми глазами Милу, которая неловко сжимает вынутый из ножен меч. — Никогда не избавишься от клейма смерти на своей душе. Перед героями появляется карта с девушкой, зовущей овец — Пастырь. — А ты, — она переводит указательный палец с красным перстнем на всё ещё сидящего на полу Сорена, — никогда не будешь там, где нужен больше всего. Из разложенной колоды выныривает карта, на которой та же фигура Смерти изображена верхом на чёрном коне — Всадник. — К Каукэт это всё! Мы выходим. Сорен, вставай. — Я не… — Я сказала, вставай, булей тебя подери! Она хватает его за шиворот и, как пёсика, выбрасывает из шатра, затем подталкивает Лаэр к выходу, хотя та и сама рада озвученному призыву удирать. Выходя, Мила сначала прячет клинок, затем задёргивает за собой занавесь шатра ещё плотнее, поправляя её, словно это удержит всё сказанное только там, внутри. — Что. Это. Было, — Лаэр смотрит на Сорена. — Я? Я-то откуда знаю. Ты что-то поняла? — Сорен оборачивается на Милу. — Нет. Нихрена я не поняла. Кроме того, что, похоже, нам надо кого-то позвать: этой женщине явно нужна помощь. В этот момент удерживаемая Милой занавесь ниже её руки открывается, и из палатки выходит совершенно спокойная мадам Ева. — Почему вы так бесцеремонно ушли? Мы же собирались ещё судьбу каждого посмотреть. Разве не этого ты хотел, Сорен? Ребята переглядываются. — А-а-а. Да нет, знаете… я уже всё понял. Спасибо. Вы правда… э-э-э… — Очень сильная предсказательница, — заканчивает за него Лаэр. — Что ж. Как знаете. И она возвращается в шатёр, не обращая внимания на кариатиду Милу. Сорен уже было открывает рот, чтобы дать свой ценный комментарий о ситуации, но Мила останавливает его жестом. — Погоди слегка, да? Не здесь. Они возвращаются к кострам. Садятся вокруг того, который пуст. К ним подсаживается Ирина. — Всё хорошо? Все трое смотрят в её обеспокоенное лицо, вглядываясь в тонкие черты, будто там написано толкование произошедшего. — Да, лучше не бывает, — отвечает Сорен с широкой лыбой. — Ты ударился, да? Дай посмотреть нормально, — Лаэр притягивает его раненую руку. На месте, где раньше была дыра, теперь жирная чёрная точка посреди ладони. И такая же с тыльной стороны. Шипа нет. Лаэр надавливает на точку, но Сорен даже не морщится. — Так. Я уточнил дорогу, — к ним присоединяется Исмарк. — Память меня не подвела, к сожалению. Мы пройдём близко к Равенлофту, нужно быть осторожнее. И с двух сторон нас всё время будет окружать Свальческий лес, поэтому двигаться стоит боевым построением, как Мила показывала. Припасов нам дадут, а вот лошадей, хоть волком вой, продавать не хотят. Мила слушает его сосредоточенно. — Это даёт определённость. Значит, план на завтра примерно понятен. Осталось разобраться с сегодня. Перевязка? — Да вроде не нужна, — недоумённо отвечает Лаэр, — несмотря на то что он орал в шатре, как сурок в поле. — Дай-ка мне один из твоих блокнотов, — Сорен нехарактерным для себя образом пропускает нелестное сравнение мимо ушей. — И что мне за это будет? — Лаэр не упускает возможности поддеть. — Что у вас там случилось, не расскажете? — Ирина перебивает уже было начавшуюся словесную дуэль. — Гадание, видимо, — Мила слегка проясняет ситуацию. — Радуш? — Вон у того костра, с остальными детьми, — Исмарк указывает неподалёку. У одного из фургонов дети, как детёныши волков, роняют друг друга на землю, перепрыгивают через лежащих и смеются. Радуш принят этой компанией так, как принимают дети, не знающие границ народов и прочих различий. За это время, сражаясь одними глазами, Сорен и Лаэр уже успели решить вопрос записной книжки, и Сорен таки получил желаемое. — А мы как бы не будем обсуждать то, что Сорену выпала карта Смерти дважды? — Лаэр говорит это ребятам, но смотрит на Сорена. — Да, это выглядело… скверно. И то, что случилось с ней потом… Для остальных поясню, — Мила переходит на шёпот. — Её вывернуло, мадам Еву, и потом её голос начал ломаться, движения стали дёргаными, как будто, не знаю, это уже не она была. Она продолжает громче: — Но я, признаться, не слишком доверяю всему такому. Все эти карты, камни, предсказания. По сути, все её слова — трёп, и толком она так ничего и не сказала. Наверное, просто хотела нас напугать зачем-то. — И у неё получилось. Лично я напугана, — Лаэр говорит это, сжимая свой барабанчик в руках. Сорен, следя за мягкими движениями её пальцев по корпусу инструмента, обнаруживает вырезанные на барабане имена: Гертруда, Дору. — Нет, ты не понимаешь. Карты не просто карты, — Сорен поднимает на Милу очень оживлённый взгляд. — Это символы судьбы. Вот сама подумай. Она сказала, что ты будешь с несмываемой меткой смерти. Но! Выпавшая карта была не о смерти, вот в чём фокус! По образу на ней мы видим заботливую женщину, пасущую овец, которая рада своей доле. Или вот мне она сказала, что я не буду там, где должен быть. Но мне выпал всадник на мёртвом коне… — И что это значит? — спрашивает Ирина, мгновенно заинтересовавшись. — Понятия не имею! Я жажду узнать их язык. Они пытались нам что-то сказать. Дополнить слова мадам Евы. — Кто они? — Мила сохраняет скепсис. — Карты! — Сорен отвечает, раскидывая руки в стороны. — Всё ясно… — Лаэр кивает и встаёт с места. — Ты куда опять собралась! Мы не закончили. Может, она его прокляла. Надо выяснить. Лекарю его показать, — Мила тыкает пальцем в Сорена. — Потом. — Лаэр машет на неё рукой. Сорен вскакивает вслед за подругой, попутно продолжая что-то записывать в блокнот, отданный Лаэр. Мила начинает степенно рассказывать обеспокоенному Исмарку и столь же напуганной, сколь и заинтересованной Ирине о произошедшем в шатре мадам Евы с самого начала, когда на весь лагерь слышится знакомый всем троим крик: — РАДОВАН! — Боги, за что… — Мила прячет лицо в широкую ладонь. — А, это снова прелестная госпожа с чарующим голосом. — Радован появляется вблизи Лаэр и Сорена. — Да он скорее с ног сносящий, — отмечает Сорен, не отрывая носа от блокнота. — А она тебе сильно нравится, да, парень? — Да что ж такое! Да! Нравится! Всей душой её люблю немерено. Она вообще всем нравится. Это в ней самое невыносимое. — Сорен всё-таки отрывается от своих записей для высказывания недовольства. — Мой друг, — Лаэр возвращает к себе внимание Радована, — я чувствую в нём руку судьбы. Будто его глаза такие же цепкие и живые, как глаза мадам Евы. И для себя я решила, что не допущу, чтобы музыкант остался без инструмента, а ведающий судьбы — без карт. Поможешь ли ты мне, милый Радован? Сорен медленно поворачивает к Лаэр полное удивления лицо. — Глаза? Да если б только… Я, разумеется, протяну руку помощи дорогому другу, — Радован ловит руку Лаэр и нежно её целует. Сорен делает кислое лицо, но через секунду уже улыбается. — Наверняка найдётся в лагере кто-то, кто уже оставил разговоры с судьбой в прошлом. Только Сорен должен убедить колоду, что достоин. Сдюжишь? — Да… Да я самый достойный из достойных, — Сорен бьёт себя кулаком в грудь. Лаэр посмеивается. Радован одобрительно кивает. — Ну тогда идём, достойнейший, посмотрим, назовут ли карты тебя тем же именем. Двое тёмных, как ночь, мужчин и светлая женщина двинулись по лагерю весёлых вестани. — Ай, если уж честно говорить, у тебя, Сорен, взгляд человека, который колоду бы украл раньше, чем попросил. — Как хорошо, что у меня есть такие замечательные друзья, которые попросят за меня. Хотя всё-таки “красть” — слишком грубое слово. Я бы сказал: спасти от недостаточно благодарных рук. — Н-е-ет, парень. Ты что? Тут у всех руки тёплые, быстрые, крайне благодарные. — Да? — Да… — Н-у-у-у, — Сорен с улыбкой протягивает руку Радовану. Радован, не раздумывая, протягивает ему свою в ответ, и оба посмеиваются. — Благословляю, — Лаэр с крайне важным видом глубоко кивает в их сторону. — Да озарит Владыка Рассвета зарю вашей новой любви. В ответ ей слышится смех прибавленной силы. — Наконец-то, — говорит Сорен, приложив руку к груди. — Хоть кто-то заметил магию нашей связи. — Ей-ей, — борясь со смехом, говорит Радован. — Не спеши, красавец. Мы ещё не решили вопросик с приданым в виде колоды Тарроки. Ах, ба! Ладочка, ну вы с каждым днём всё краше! — Радован поднимает руку, приветствуя пожилую вестанку. — Смотрите, какого я мальчика красивого у нас среди костров отыскал. — Подхалим. Чего хочешь? — почти седая женщина с очень живой мимикой цыкает на Радована, как только он подходит к её фургончику. — Да я всё вспоминал-вспоминал. Колода у тебя старая была. — Ну-ну, — Лада осматривает Сорена и Лаэр. — Она у тебя без дела лежит. А тут нашёлся один молодчик, у которого дело к ней найдётся. — Ну-ну. Мои карты видели очень много судеб. Они не терпят бессмысленных пустых вопросов, не терпят слабости, в которой человек стремится свой выбор переложить на плечи судьбы. Почему ты, мальчик, решил, что можешь говорить с ними? — Я так не решил. Просто мне нужно видеть дороги. Я так почувствовал. Позвольте, я спрошу у них? Лада выносит из фургона карты. Сорен, не думая, вытягивает карту, спрашивая в момент движения руки: — Кто я для тебя? Он видит карту с мужчиной, на лысой голове которого в разные стороны смотрят глаза. — Провидец! — Лаэр мгновенно читает вслух надпись на карте, переводя взгляд с карты на Ладу. — Забирай. Она твоя, — говорит Лада с загадочной улыбкой. — Благодарю. — Сорен церемониально склоняет голову. — Пусть будет во благо. — Лада поднимает одну руку, касаясь его кудрявой головы, затем, не говоря больше ничего, уходит в фургон. Радован что-то экспрессивно говорит Лаэр. Она почти переходя на крик от эмоций отвечает ему. Сорен перебирает карты. Колода была, как и всё в этом лагере: живой, потёртой, пережившей множество дождей, прикосновений, дара свеч, лжи и смеха. Он лихорадочно перебирает карту за картой. — Скажи, Радован. Она ведь полная? — М-м-м? — Радован отвлекается от разговора с Лаэр. — Должно быть пятьдесят четыре карты. А что? — Нет-нет. Всё правильно. Ничего в этом правильного нет. Да, колода полная. Только вот карты Смерти в Тарроке нет. А костёр больше не согревает дрожащие не от холода руки.