внутри дома

      Драко проснулся резко, судорожно, словно вынырнул из сна против воли, и первые несколько секунд лежал неподвижно, не сразу понимая, где именно находится. Сознание возвращалось медленно и неохотно, тяжёлыми волнами всплывая из мутной глубины сна. В комнате стояла почти полная темнота; сквозь щели, между тяжёлыми портьерами пробивались тусклые желтоватые отблески уличных фонарей, но они лишь подчёркивали окружающий мрак, а не разгоняли его. Камин давно потух, и последние угли остыли ещё несколько часов назад, и теперь от него тянуло пеплом и старым камнем. Место рядом на кровати пустовало, простыня успела остыть. Гарри не было.       Сон отпустил его не сразу, наоборот, ещё несколько мучительно долгих секунд продолжал держаться за его сознание смутными клочьями образов, и Драко лежал, глядя в непроглядную темноту над собой, чувствуя, как сердце колотится всё быстрее. Ему снилось, кажется, всё подряд: мёртвые маглы, война, растянувшаяся на годы; снились казни, охоты, бесконечные списки погибших, в которых уже давно перестали разбираться, кто был чистокровным, кто полукровкой, а кто грязнокровкой. Во сне смерть больше никого не удивляла — она просто происходила, как что-то в любом случае неизбежное.       Воспоминания оказались настолько мерзкими и правдоподобными, что по спине пробежал леденящий холодный пот. Драко резко сел, запутавшись ногами в одеяле, попытался выбраться из складок ткани и тут же с глухим ударом свалился с кровати. Одеяло смягчило падение, но поясница всё равно болезненно встретилась с деревянным полом, выбивая из груди воздух.       Несколько секунд он даже не пытался подняться. Просто лежал на спине, раскинув руки поверх сбившегося одеяла и глядя в тёмный потолок, который почти не различался в окружающем мраке. После пробуждения комната казалась странно огромной и пустой. Тени забились по углам, вытянулись вдоль стен, заполнили пространство между мебелью, и на какое-то мгновение Драко поймал себя на ощущении, что вся его жизнь в последнее время выглядит примерно так же: сплошная темнота вокруг и бесконечные попытки нащупать хоть что-нибудь устойчивое прежде чем окончательно потеряешь направление. Он устал бояться, ждать плохих новостей, просыпаться с мыслью, что кто-то умер этой ночью, и почти сразу понимать, что, вероятнее всего, не ошибся.       Именно поэтому странный звук из-под кровати сначала показался ему смутным продолжением сна. Где-то внизу раздалось приглушённое ржание, затем короткий деревянный стук, потом ещё несколько. Малфой нахмурился и повернул голову: из-под кровати выкатился крошечный шахматный конь белого цвета, вцепившийся зубами в шею второго такого же коня, только чёрного. Оба яростно бодались, молотя крошечными копытцами по полу и осыпая всё вокруг мелкими щепками и древесной стружкой. Один особенно удачно дёрнул соперника в бок, после чего оба кубарем покатились обратно под кровать, продолжая своё ожесточённое сражение.       Эта совершенно идиотская картина наконец заставила Драко тихо беззвучно хмыкнуть, и хотя смеха не получилось, но тревога внутри чуть ослабила хватку. Он тяжело провёл ладонью по лицу, сел и наконец поднялся на ноги, чувствуя, как затёкшие мышцы неприятно ноют после сна, а где-то глубоко внутри всё ещё копошатся неприятные остатки кошмара, не желающие отпускать его так быстро.       Выйдя из спальни, Драко сразу понял, насколько обманчивой была тишина наверху, что осталась за запертой дверью вместе с потухшим камином, тяжёлым сном и смутными остатками беспокойства. Стоило ему оказаться в коридоре, как звуки дома хлынули на него целой лавиной: где-то внизу кто-то громко рассмеялся так заразительно, что смех почти сорвался в скулёж; следом хлопнула дверца шкафа, затопали чьи-то быстрые шаги, раздались сразу несколько голосов, перебивающих друг друга.       Из кухни тянуло запахом жареного бекона, печёного картофеля и чего-то пряного, вероятно, розмарина или тимьяна. Запах был насыщенным, домашним, но желудок Драко даже не дёрнулся, лишь неприятно сжался — аппетита не было совершенно, казалось, даже сама мысль о еде вызывает лёгкую тошноту. Проведя ладонью по растрёпанным после сна волосам и без особого успеха пригладив выбившиеся пряди, он медленно направился вниз, держась за потёртые перила.       Как и следовало ожидать, на собрание успело стянуться всё семейство Уизли: на кожаном диване развалился Рон, занимая собой всё свободное пространство. Он лениво листал потрёпанный квиддичный журнал трёхлетней давности, закинув одну длинную ногу на другую и время от времени издавая страдальческие вздохи, словно изучал не спортивные новости, а некролог последних месяцев. Рядом сидела Гермиона с таким выражением лица, будто присутствие Рона рядом являлось очередным тяжёлым жизненным испытанием для неё. Она держала раскрытый трактат на коленях и медленно переворачивала страницы, покачивая головой.       Напротив расположились Билл и Флёр — свет старой лампы падал на лицо Билла сбоку, подчёркивая рваные следы от когтей Фенрира на щеке и шее. Шрамы давно побледнели, но всё ещё довольно сильно притягивали к себе взгляд. Временами они делали его пугающим, особенно когда тени ложились под неправильным углом, однако стоило ему повернуться к жене или усмехнуться очередной глупой шутке, как вся эта мрачность мгновенно исчезала. Флёр сидела рядом, поджав под себя ноги, и что-то негромко рассказывала ему, лениво перебирая серебристые пряди волос через плечо.       Почувствовав взгляд, Драко поднял голову и столкнулся глазами с Биллом. Тот едва заметно кивнул в знак приветствия, Малфой ответил тем же и почти сразу отвернулся. После мучительного пробуждения ему совершенно не хотелось участвовать в разговорах, ловить на себе вопросительные взоры или пытаться делать вид, что всё в порядке. Сейчас он куда охотнее поговорил бы с Артуром, чем оказался в центре внимания целой комнаты рыжих людей.       Он уже почти пересёк гостиную, когда до него донёсся страдальческий голос Рона, заставив невольно замедлить шаг:       — Вот скажите мне, почему из всех людей на свете именно Гэлвину Гаджену понадобилось родиться маглорождённым? Это же какая-то чудовищная несправедливость.       Драко заметил, как Гермиона медленно прикрыла глаза, дёрнула головой, а потом так же медленно подняла книгу, и, с совершенно безупречным выражением лица опустила её Рону прямо на макушку. Удар получился настолько звучным и глухим, что Флёр мгновенно расхохоталась, запрокинув голову назад, а сам Рон дёрнулся и схватился за затылок:       — Нет, ты послушай! — Возмутился он, одной рукой потрясая журналом в воздухе, а второй потирая голову. — Человек вынужден скрываться по подвалам и заброшенным домам. И ладно бы только это! Но он ведь даже в матчах не участвует! Представляешь? Никакого квиддича! Никаких пойманных снитчей!       — Рональд Уизли, ты потрясающий идиот, — процедила Гермиона сквозь зубы, возвращая книгу на колени. — Человек рискует жизнью каждый день, скрываясь от Министерства и Пожирателей, а тебя больше всего волнует, кто вместо него будет ловить мячик.       Флёр засмеялась ещё громче, сжимая прядь волос в пальцах, и даже уже Билл не удержался от улыбки, смотря на сорящихся ребят:       — Гермиона, боюсь, это бесполезно, — заметил он с весёлой ухмылкой, подмигивая девушке. — Рон эмоционально устроен очень своеобразно — большинство людей переживают за человеческие жизни, а он переживает за квиддич. И уже потом, если останется время, за человеческие жизни.       Возмущённое бормотание Рона ещё некоторое время слышалось где-то в гостиной, но Драко уже свернул к столовой, совершенно не обращая внимание на сторонние звуки. После шумной комнаты, внезапная звенящая пустота на кухне ощущалась довольно оглушительной.       Во главе длинного стола сидел Артур Уизли, что был совершенно один. Он не сразу заметил Драко, продолжая сидеть чуть сгорбившись, сцепив руки перед собой в плотный замок, и медленно постукивая большими пальцами друг о друга, уставившись в исцарапанную деревянную поверхность стола. Свет от старой лампы падал сверху, подчёркивая глубокие складки усталости возле глаз и седину в рыжих волосах, которой за последние месяцы стало заметно больше.       Артур наконец поднял голову — сначала взгляд его сквозь очки был рассеянным, будто он всё ещё находился где-то далеко отсюда, погружённый в свои мысли, но стоило ему увидеть Драко, как что-то в нём изменилось. Синие глаза сразу же прояснились, стали внимательнее и пристальнее:       — Ах, Драко…       Голос его прозвучал негромко и чуть хрипловато, после чего он коротко кашлянул, прочищая горло. Малфой успел только подойти к столу и опуститься на стул напротив, как Артур неожиданно поднялся, стул за его спиной протяжно скрипнул и шумно прокатился по деревянному полу. Мужчина пересёк кухню буквально за несколько шагов, остановился возле старого серванта и резко распахнул дверцу, доставая что-то изнутри.       Спустя секунду он поставил на стол почти наполовину пустую бутылку огневиски, следом за ней с лёгким стуком опустились два тяжёлых стеклянных бокала. Ни слова не говоря, Артур плеснул янтарную жидкость сначала Драко, затем себе — огневиски мягко ударилось о стенки стекла, разливая по кухне знакомый терпкий запах дыма, дерева и чего-то крепкого, с нотками солода. Некоторое время мужчина просто смотрел в собственный бокал, а потом медленно выдохнул:       — За погибших.       Обычно всегда низкий голос его сорвался где-то на последних буквах, и, не дожидаясь ответа, он опрокинул алкоголь в себя одним быстрым глотком.       Драко молча потянулся за своим бокалом, на секунду задержал взгляд на золотистой жидкости — в ней плясали отблески настенной лампы и, не долго думая, тоже выпил. Горечь мгновенно ударила в голову, огневиски обжёг язык, прокатился по горлу раскалённой полосой и тяжёлым комом опустился куда-то под грудь. Глаза моментально заслезились, во рту появился привкус дыма и чего-то креплённого. Он поморщился и прижал костяшки пальцев к губам, пережидая неприятное жжение.       — Сэр, — начал он, прикусив язык от горечи, — я хотел с вами поговорить…       Внезапно краем глаза Драко уловил движение в дверном проёме и машинально поднял голову, всё ещё сжимая в пальцах бокал с остатками огневиски. Этого оказалось достаточно, чтобы сердце, ещё секунду назад тяжело и лениво бившееся под воздействием алкоголя, сорвалось в бешеный ритм, а ладонь в одно мгновение покрылась холодной испариной. Стекло проскользнуло между пальцев раньше, чем он успел его удержать, и бокал ударился о пол с резким звоном, разлетаясь десятками мелких осколков. Янтарная жидкость брызнула по старым половицам, растекаясь между щелями в древесине. Однако сам Драко почти не обратил на это внимание — его взгляд уже был полностью прикован к высокой женской фигуре в дверях кухни.       На короткое мгновение ему показалось, будто его обманывают собственные глаза — перед ним стояла Беллатриса: та же худоба, острые скулы, тяжёлые веки и вытянутая фигура в тёмном силуэте на фоне приглушённого света коридора.       Воздух мгновенно застрял где-то по пути к горлу, грудь стянуло ледяным парализующим узлом. Он резко отшатнулся вместе со стулом, чувствуя, как по позвоночнику волной прокатывается страх, заставляя его выпрямиться и моментально окаменеть. Пальцы сами вцепились в карман домашних брюк, почти нащупывая волшебную палочку, в голове уже вспыхнули десятки вариантов того, что могло произойти, почему она оказалась здесь, что узнала, кого привела с собой, и сколько секунд у него осталось до того момента, как тётушка прикончит его.       Но женщина сделала шаг вперёд, выходя из тени, и наваждение начало медленно рассыпаться: волосы оказались не спутанными чёрными кудрями, а густыми каштановыми волнами, аккуратно убранными в строгий пучок. В лице по-прежнему угадывалось пугающее сходство с Беллатрисой, однако взгляд был совершенно другим — удивительно спокойным, глубоким и настолько измученным, что от одного взора внутри что-то болезненно сжалось. Андромеда Тонкс.       Осознание пришло вместе с волной неловкости и почти мучительного стыда. Драко медленно разжал пальцы, всё ещё стиснутые вокруг палочки в кармане, и отвёл взгляд в сторону, покрываясь лёгким румянцем. После собственной реакции разбитый бокал на полу казался особенно унизительным напоминанием о том, насколько сильно Беллатриса успела стать его практически главным страхом.       — Поговорим позже, — негромко произнёс Артур, прекрасно понимая всё, что только что произошло. Его ладонь на секунду легла на плечо блондина, чуть сжала его, прежде чем он отвернулся.       Мистер Уизли запоздало кивнул Андромеде и направился к выходу. Дверь уже почти закрылась, когда в образовавшейся щели на одно мгновение мелькнул Гарри. Драко успел заметить настороженный взгляд, задержавшийся сначала на его лице, затем скользнувший на разбитое стекло под ногами и на Андромеду. Поттер словно собирался что-то сказать, но не успел — дверь перед его носом бесшумно закрылась, оставляя их наедине.       Неловкая тишина между ними легла бездонной пропастью, и Драко первым отвёл взгляд, перестав разглядывать Андромеду. Наклонившись, он быстрым движением палочки собрал осколки обратно — они тут же задрожали, пришли в движение и начали медленно стягиваться друг к другу, собираясь обратно в целый бокал. Несколько капель огневиски подтянулись следом, исчезая с пола, но от ощущения собственной глупости это избавиться не помогло. Оно неприятно давило на грудь изнутри, заставляя чувствовать себя мальчишкой, который боится даже собственной тени.       Женщина тем временем молча отодвинула стул и села напротив него. Она расправила длинную тёмную юбку на коленях, сложила руки перед собой и какое-то время просто молча смотрела на него, судя по всему, выискивая в чертах лица хоть что-то знакомое для себя.       — Ты поразительно похож на Люциуса в молодости, — наконец, произнесла Андромеда, и голос её оказался неожиданно тихим, лишённым той резкости, что была присуща Беллатрисе, которой Драко почему-то ожидал. Женщина не сводила с него взгляда тёмных глаз, внимательно рассматривая лицо.       На мгновение уголок её губ дрогнул, но улыбка так и не появилась на бледном лице.       — Почти ничего от Нарциссы, — продолжила она после короткой паузы с заметным разочарованием, медленно переплетая тонкие пальцы на столе. — Разве что кожа такая же светлая и нежная.       Драко невольно опустил глаза к столешнице — старая древесина была исцарапана десятками мелких отметин, оставленных ножами, кружками, временем. Взгляд въелся в одну из множества трещин, и вместе с ней в памяти неожиданно всплыли слова матери, сказанные всего несколько дней назад. Они до сих пор неприятно кололи где-то под грудью, не позволяя толком ни разозлиться, ни успокоиться. Он медленно выдохнул и негромко отозвался, коротко улыбнувшись:       — А хотите я скажу вам на кого вы похожи, мадам?       Андромеда едва заметно выгнула бровь, уловив в тоне слабый сарказм, и прищурилась:       — Мальчишка, ты и характером в отца пошёл? — Уточнила она с едва ощутимым сухим юмором в голосе.       Драко поднял взгляд и теперь уже рассматривал её открыто, не стесняясь: сходство было настолько сильным и очевидным, что его до сих пор неприятно передёргивало всякий раз, когда взгляд цеплялся за профиль женщины. Но чем дольше он смотрел, тем отчётливее понимал разницу — Андромеда, в отличие от своих сестер, выглядела совершенно простым и отзывчивым человеком, омрачённым недавней потерей.       — Не переживайте, миссис Тонкс, — тихо произнёс Малфой без привычной колкости в голосе или защитной реакции, хотя разговор был для него малость неприятным. Под столом он машинально потёр костяшки пальцев, чувствуя, как кожа уже начала саднить от этой нервной привычки. — До Беллатрисы вам бесконечно далеко, как и до моей матери.       На несколько секунд Андромеда просто замерла, словно не сразу поверила, что услышала именно сказанные слова. Удивление настолько отчётливо отразилось на её лице, что разгладились даже глубокие складки возле губ и между бровями, тёмные глаза чуть расширились, губы приоткрылись, и впервые за всё время в ней проступило что-то почти живое, девчачье, не задавленное под слоем горя и усталости. На короткое мгновение она вдруг показалась гораздо моложе — не вдовой, потерявшей мужа и не женщиной, прожившей годы в разрыве со своей семьёй. Но длилось это помутнение совсем недолго. Тень боли снова легла на её лицо, взгляд потяжелел, и она медленно опустила глаза на стол.       — Знаешь, — наконец произнесла Андромеда, медленно проведя кончиками пальцев по тёмной столешнице, будто её куда больше интересовал древесный узор, чем необходимость смотреть Драко в глаза, — когда Нимфадора впервые сказала мне, что ты работаешь на Орден, я решила, что она просто ошиблась. Потом то же самое повторил Ремус, затем Кингсли, затем Артур, и, признаться, каждый следующий человек убеждал меня всё меньше. Мне было гораздо проще поверить, что все вокруг вдруг сошли с ума, чем представить сына Люциуса Малфоя по эту сторону войны.       Она всё же подняла на него взгляд, и Малфой отчётливо ощутил, что его не просто рассматривают — его изучают так же внимательно, как он сам несколько минут назад изучал её лицо, невольно выискивая в нём знакомые черты матери. Андромеда делала то же самое, задерживаясь взглядом на его скулах, на линии подбородка и на светлых волосах.       — Если говорить откровенно, — продолжила женщина, — меньше всего на свете я ожидала увидеть сына Люциуса за столом, где сидят люди, которых наш род десятилетиями считал грязью под ногами. Люди, которых твой отец лично называл ошибкой природы, которых наши семьи предпочли бы видеть мёртвыми, чем равными себе. Поэтому, когда появилась возможность встретиться с тобой лично, я не стала отказываться.       Она слегка подалась вперёд, опираясь локтями на стол, и тонкие пальцы сцепились между собой в замок. На бледной коже отчётливо проступили голубоватые жилки, тонкие хрупкие суставы, и Драко с неприятным уколом поймал себя на мысли, что руки у неё были почти такими же, как у матери.       — И всё же самое удивительное для меня, — повела бровью Андромеда, слабо улыбнувшись. — Я наконец понимаю, что Цисси всё-таки удалось вырастить достойного человека несмотря ни на что. Несмотря на Люциуса и на всю ту отраву, которой нас с детства кормили вместо здравого смысла. Честно говоря, после всего, что я слышала о семье последние двадцать лет, я ожидала увидеть перед собой ещё одного высокомерного ублюдка с фамилией Малфой, а не человека, который добровольно сунул голову в пасть Того-Чьё-Имя-Нельзя-Называть ради тех самых людей, которых его отец всю жизнь считал недостойными.       Последние слова прозвучали из её уст со странным пренебрежением, но в то же время с явным восхищением. И именно поэтому Драко почувствовал себя особенно мерзко. Он молчал несколько секунд, рассматривая тёмную поверхность стола между ними. Где-то наверху хлопнула дверь, донёсся чей-то смех, кажется, близнецов, но здесь, на кухне, всё это звучало приглушённо и очень далеко, словно существовало в совершенно другом мире.       — Не торопитесь делать из меня порядочного человека, мадам, — негромко начал Малфой, поднимая свои глаза на женщину. — Боюсь, вы слегка переоценили мои достоинства. Высокомерным ублюдком я был, высокомерным ублюдком и останусь. Просто, как выяснилось, это вовсе не обязывает получать удовольствие от массовых убийств.       Он увидел, как лицо Андромеды изменилось буквально за считанные секунды. Плечи её словно потяжелели, осанка выпрямилась, и она медленно откинулась назад на спинку стула; между бровями пролегла тонкая хмурая складка, напоминающая горькое разочарование, губы недовольно поджались в тонкую полоску. Всего мгновение назад между ними будто бы начинал выстраиваться доверительный мост, но теперь Драко собственными руками безжалостно выбил из него несколько опор, предпочитая привычную дистанцию любому сочувствию. И его это совершенно не остановило.       — Просто, видите ли, — криво усмехнулся Драко, заметив внезапно возникшее напряжение. Он провёл большим пальцем по краю бокала, ощущая подушечкой пальца мелкие неровности стекла, и на мгновение опустил взгляд на янтарные остатки огневиски на дне. — Я действительно считаю чистокровность преимуществом, точно так же, как кто-то считает преимуществом древнюю фамилию, деньги или образование. Это снобизм, с этим я спорить не стану, но между высокомерием и желанием уничтожить половину страны всё-таки лежит пропасть, и лично мне никогда не было понятно, каким образом одно вдруг начали выдавать за продолжение другого.       В возникшей на секунду тишине Андромеда едва слышно хмыкнула и покачала головой. Но Драко это ни капельки не смутило:       — Мне не нужен мир, в котором людей убивают за их происхождение. Не нужен мир, где студентов учат пытать однокурсников непростительным. Не нужен мир, где грязнокровок загоняют в тюрьмы, а маглов используют как мишени для развлечения. — Голос его всё сильнее тонул в гуле за дверями, становясь тише по мере того, как слова сами срывались с языка. — Я вижу, во что превращаются все эти идеи, и чем дольше я на это смотрю, тем сильнее мне кажется, что всё это давно перестало иметь хоть какое-то отношение к чистоте крови. Теперь это просто жажда власти, жестокость и страх.       Он замолчал, чувствуя, как неприятно пересохло в горле, пальцы его ухватились за бокал и лениво перекатили пару капель огневиски на самом дне.       — Так что не стоит меня переоценивать, — добавил он спустя мгновение уже почти шёпотом. — Я по-прежнему заносчивый, временами совершенно невыносимый чистокровный мерзавец, каким вы наверняка и ожидали меня увидеть.       Драко выдохнул и отвернулся, растрепав ладонью светлые волосы на затылке; кадык его чуть нервно дёрнулся:       — И мне правда жаль Теда Тонкса, — отозвался он. — Он не заслуживал такой кончины.       Он заметил, как Андромеда едва заметно дрогнула от упоминания имени, словно вся та натянутая маска равнодушия, которую она так тщательно удерживала весь разговор, дала крошечную трещину и пошла пополам. Взгляд её мгновенно потускнел, наполнился чем-то таким глубоким и болезненным, что смотреть на него стало почти невыносимо. Она отвернулась в сторону, спешно провела пальцами под глазами, будто надеялась скрыть выступившую влагу раньше, чем он успеет её заметить. И Малфой ощутил странное колющее сочувствие глубоко внутри.       Она ещё несколько секунд сидела неподвижно, будто пыталась перебороть что-то внутри себя прежде, чем подняться. Драко видел, как она опустила взгляд, как машинально разгладила складку на юбке, как тонкие пальцы на мгновение задержались на ткани, прежде чем она выпрямилась. Свет из кухни падал неровно, ложась на её лицо мягкими полосами, и именно поэтому он заметил слезу не сразу — она незаметно скользнула по щеке, оставив после себя лишь влажный след, который Андромеда поспешно стёрла быстрым движением ладони.       — Была рада познакомиться с тобой, Драко, — полушёпотом произнесла она и отвернулась.       Голос её прозвучал холодно и достаточно пренебрежительно. Сейчас она напоминала ему мать намного сильнее, чем раньше, но не внешностью — к внешнему сходству он уже успел привыкнуть за время разговора, — а именно этой способностью держаться, когда всё внутри давно разломалось на части и стёрлось в труху. Нарцисса точно так же выпрямляла спину, когда ей было больно и точно так же поджимала губы, стараясь скрыть выступившие слёзы на глазах.       — И береги себя.       Слова сорвались с её губ, когда она уже достигла дверей. Не посчитав нужным сказать что-то напоследок или одарить его прощальным взором, Андромеда открыла дверь, впуская в кухню шум дома, и на несколько секунд помещение наполнилось криками, смехом, грохотом чьих-то шагов на лестнице и настойчивым запахом еды. А потом дверь снова закрылась, и вместе с ней исчезли все звуки, оставив после себя лишь звенящую тишину.       Только сейчас он понял, насколько сильно был напряжён всё это время — шея неприятно ныла, плечи словно налились свинцом, а сердце бешено билось в груди. Он провёл ладонью по лицу и замер, разглядывая старые царапины на деревянной столешнице, потому что смотреть куда-либо ещё не хотелось. Мысли путались между собой, становились настойчивыми, шумными, и никак не желали складываться во что-то понятное и единое. Перед глазами стояла Андромеда, и чем дольше он думал о ней, тем отчётливее понимал, что сильнее всего его задела вовсе не смерть Теда и даже не слёзы его супруги.       Его мучило то, что матери Андромеду было совершенно не жаль.       Потому что сколько бы Драко сейчас ни пытался найти между ними различия, ничего существенного в голову не приходило. Андромеда в мелочах выглядела так же, как Нарцисса. Говорила так же сдержанно, держалась так же прямо, даже взгляд у них временами становился удивительно похожим. Разница заключалась лишь в том, что однажды Андромеда выбрала не того человека по мнению своей семьи и за это была вычеркнута из их жизни.       И именно здесь мысли внезапно свернули в сторону настолько неприятную, что он невольно прикрыл глаза. Потому что если отбросить все оправдания, если перестать искать различия там, где их почти не осталось, то он сам сейчас шёл ровно по той же дороге. Он мог сколько угодно рассуждать о чистокровных семьях, традициях и наследии древних родов, мог искренне считать, что чистота крови имеет значение, мог до хрипоты спорить с кем угодно на эту тему, но при этом всё равно оставался человеком, который выбрал Гарри Поттера. И от осознания этой простой, почти унизительно очевидной правды внутри разлилось какое-то тяжёлое горькое чувство, потому что ещё несколько минут назад он сидел напротив Андромеды и пытался объяснить ей свои взгляды на чистокровность, а теперь вдруг понимал, что сам уже давно оказался с ней по одну сторону баррикад.       Поднявшись из-за стола чуть резче, чем собирался, Драко подхватил бокал и машинально прокатил его по столешнице. Тонкое стекло с тихим дребезжащим звуком скользнуло по исцарапанному дереву. Всё в голове гудело и тут же расползалось в стороны, превращаясь в какой-то безликий шар, где смешалось абсолютно всё, что травило его последние месяцы. Всё это копилось, приобретало колоссальные масштабы, давило изнутри, и единственным способом хоть ненадолго заставить себя перестать думать казалось огневиски.       Он быстро распахнул дверцу серванта и та недовольно скрипнула на старых петлях. Схватил початую бутылку и щедро плеснул себе ещё, не особенно следя за количеством. Жидкость ударилась о стекло глухим всплеском, качнулась у самых краёв бокала, несколько капель выплеснулись на пальцы, но он даже не подумал вытереть их, лишь просто поднял бокал и залпом осушил его до дна.       Огневиски обожгло язык почти до боли, горячая терпкая горечь прокатилась по нёбу, спустилась вниз по горлу и тяжело осела где-то в груди, растекаясь знакомым жжением. На мгновение стало легче, не настолько, чтобы избавиться от мыслей, но достаточно, чтобы они перестали так отчаянно рваться наружу и распирать череп изнутри. Прижав костяшки пальцев к губам, он переждал этот жар, ощущая во рту привкус пряности и чего-то горелого, затем медленно поставил бутылку обратно и оттолкнулся от серванта плечом.       Когда он вошёл в гостиную, очередной набат голосов ударил навстречу плотной волной — здесь уже собрались почти все члены Ордена Феникса. Люди разговаривали вполголоса, переговаривались между собой, двигали стулья, кто-то смеялся слишком громко и тут же осекался, продолжая смеяться приглушённо. Первым делом Драко машинально поискал взглядом Андромеду, но не нашёл, зато практически сразу наткнулся взглядом на Нимфадору.       Она сидела на самом краю дивана, прижимаясь к подлокотнику. Её волосы, обычно меняющие цвет по десять раз за день, сейчас были тусклыми, серо-мышиными, почти бесцветными и тонкими. Лицо казалось прозрачно-бледным, под глазами залегли тёмные круги, а кожа выглядела болезненной и тонкой. Она смотрела себе на руки, сцепленные на коленях, и не поднимала головы, совершенно не интересуясь разговорами. Даже издалека было заметно, каких усилий ей стоило просто сидеть прямо.       Ремус расположился рядом, одной рукой крепко удерживая её за плечи, почти прижимая к себе, а другой медленно поглаживая по колену короткими повторяющимися движениями. Сам Люпин выглядел не лучше — осунувшийся, измождённый, постаревший за последние месяцы сразу на несколько лет. В нём едва ли угадывался молодой мужчина.       По всей гостиной были разбросаны знакомые лица: Уизли заняли добрую половину комнаты, Кингсли стоял возле камина, приглушённо разговаривая с Артуром и Биллом. На подлокотнике кресла устроился Ли Джордан, склоняясь к Анджелине Джонсон, Кэти Белл и Алисии Спиннет; Невилл что-то обсуждал с Ханной Аббот и Луной Лавгуд. Близняшки Патил тихо переговаривались между собой; Макмиллан, Терри Бут, ещё несколько гриффиндорцев и пуффендуйцев, которых Драко помнил по Хогвартсу, о чём-то весьма оживлённо спорили подальше от всех.       Гарри он заметил не сразу — тот сидел чуть в стороне от остальных, почти у самой стены, где полумрак скрывал большую часть его лица. Гермиона устроилась рядом и что-то раздражённо выговаривала ему вполголоса, активно размахивая рукой. Её густые волосы лезли в глаза, она раздражённо их сдувала со лба и тут же продолжала свою речь. Гарри слушал молча, подперев голову рукой, или делал вид, что слушал. Рон по другую сторону от Гермионы откровенно скучал и тяжело вздыхал, и время от времени с откровенной тоской косился на Фреда и Джорджа, развалившихся на ковре и о чём-то весело спорящих.       Драко молча опустился на свободное место на диване и почти сразу отвернулся к камину. Пламя охотно облизывало поленья, бросая на стены дрожащие золотистые блики. Огонь потрескивал, рассыпая искры в глубине топки, но ничего не могло вытеснить образ Андромеды из его головы: её холодное лицо, тонкие губы, сдержанный голос и безупречную осанку. Ему вдруг показалось, что стоит сейчас повернуть голову в сторону Нимфадоры — и он обязательно увидит в ней что-то от её матери. Не внешне, внешне они совершенно не были похожи, а через ту боль, что тенью легла на обеих женщин, обнажая одинаковую пустоту и усталость в глазах.       Уже поворачивая голову, Драко вновь наткнулся взглядом на Поттера. Тот наконец сумел отделаться от Гермионы, хотя по её крайне недовольному лицу было очевидно, что сама она разговор законченным вовсе не считала. Она ещё что-то горячо выговаривала ему вслед, размахивая рукой и хмурясь так, словно собиралась догнать его и продолжить спор уже против воли парня, однако Гарри лишь неопределённо отмахнулся через плечо и направился в сторону диванов. И без того уставшее лицо его на мгновение заметно разгладилось, когда он увидел Драко — ушло раздражение из складки между бровей, чуть смягчились напряжённые скулы, а в уголке губ даже мелькнул намёк на улыбку. Но именно в этот момент по обе стороны от Малфоя совершенно синхронно и бесцеремонно уселись близнецы.       Фред буквально рухнул на диван слева, Джордж тут же занял место справа, и через несколько секунд оба уже весьма вольготно расположились вокруг него: плечи почти касались плеч Драко, колени упирались в его ноги, а руки без всякого стеснения легли на спинку дивана за его спиной, замыкая его между собой. Гарри остановился в нескольких шагах от них и молча уставился на открывшуюся картину — Драко даже отсюда видел, как медленно исчезает с его лица та самая едва заметная улыбка.       — Малфой, — радостно протянул Фред, пару раз от нетерпения хлопнув ладонью по спинке дивана. — У нас есть для тебя предложение, от которого невозможно отказаться.       Драко ещё несколько секунд смотрел на Поттера, выдерживая взгляд зелёных глаз в ответ. Достаточно долго, чтобы между ними успела промелькнуть целая немая перепалка, после которой Малфой всё же лениво повернул голову к Уизли.       — Боюсь спросить, — скупо отозвался он.       — Пари, — торжественно объявил Джордж, широко улыбаясь и протягивая ему упаковку конфет. — На пятнадцать сиклей, тринадцать кнатов и вечную славу победителя.       На цветастой шуршащей упаковке, которую он протянул, золотыми буквами переливалось название: «Чудовищно кислые паточные драже от Уизли».       — Всё элементарно, — продолжил Фред, пальцем указывая на упаковку. Яркий румянец от веселья тут же покрыл его веснушчатые скулы. — Запихиваешь в рот максимальное количество драже и произносишь скороговорку. Кто справился лучше — тот победил.       Пока они продолжали обмениваться фразами, Гарри всё-таки дошёл до противоположного дивана и сел напротив. Именно сел, а не устроился, в этом была заметная разница. Он откинулся на спинку, скрестил руки на груди и вроде бы выглядел совершенно спокойным, однако слишком очевидно считывалось его недовольство. Взгляд Поттера раз за разом возвращался к близнецам, задерживаясь на каждой мелочи: на том, как близко они сидели, как свободно касались Драко, как Джордж уже успел потрепать плечо Малфоя, а Фред без всякого стеснения похлопал его по колену.       — Давай же, Малфой, — ухмыльнулся Фред, выхватывая коробку у брата. — Мы буквально предлагаем тебе заработать деньги.       Он щедро высыпал себе в рот едва ли не половину содержимого. Первые несколько секунд выражение его лица оставалось торжествующим, однако потом что-то начало идти не по плану: скулы подозрительно напряглись, карие глаза моментально заслезились, а уголки губ задрожали — кислинки драже ударили по нему весьма заметно. Он героически пытался сохранить достоинство, но одна конфета уже успела вылететь наружу и исчезнуть где-то под креслом, а вторая скатилась по подбородку прямо ему на свитер.       — Ну давай, — невинно подбодрил его Джордж, уже откровенно смеясь. — Скороговорка.       Драко почти не смотрел на происходящее, потому что напротив сидел Гарри, и чем громче смеялись близнецы, чем свободнее чувствовали себя рядом с ним, чем чаще случайно касались его ладонями или коленями, тем мрачнее становилось лицо Поттера. Он даже не пытался делать вид, что занят чем-то другим — всё его внимание было приковано исключительно к ним троим. Причём следил он за ними так внимательно, что Драко начинал подозревать: ещё немного и Гарри лично поможет Фреду проглотить всю пачку целиком вместе с упаковкой.       Фред с нечеловеческим усилием выпрямился и попытался улыбнуться:       — Вот, смотри, — прохрипел он сквозь драже. — Магл, маг и анимаг изучали парселтанг…       Закончить скороговорку Фреду, разумеется, не удалось. Последние слова окончательно утонули в борьбе между его рвением к победе и чудовищной кислотой драже. Щёки у него раздулись, глаза заслезились так сильно, что он уже почти ничего не видел перед собой, а через мгновение конфеты буквально посыпались изо рта целым разноцветным дождём, разлетаясь по дивану, ковру и особенно щедро оседая на коленях Драко. Несколько драже даже застряли в складках его домашних штанов; одно скатилось к самому краю сиденья, а другое отскочило от бедра и улетело куда-то под журнальный столик.       Джордж согнулся пополам от смеха так резко, что едва не свалился на ковёр следом за конфетами. Он хватался за живот, задыхался, безуспешно пытаясь что-то сказать брату, но каждый раз срывался на новый приступ хохота. Фред же сидел напротив совершенно пунцовый, с мокрыми глазами, красными ушами и с выражением позорного поражения на лице, которое совершенно не вязалось с широкой довольной ухмылкой, постепенно расползавшейся по его губам.       Драко опустил взгляд на собственные колени, заваленные драже, и лишь медленно выгнул бровь.       — Потрясающе, Уизли, — сухо протянул он, лениво стряхивая конфеты на ковёр. — Ни дня без позора.       Даже несколько человек из Ордена, до этого старательно обсуждавших что-то своё, начали коситься в их сторону и подавлять смешки. По комнате прокатилась волна приглушённого смеха, а Ли Джордан уже откровенно хохотал вслед за Джорджем, наблюдая за происходящим.       Фред опустил голову, изображая смертельно раненную гордость, однако озорной блеск в глазах выдавал его с головой. Рыжая чёлка упала ему на лоб, и он тяжело театрально вздохнул, не прекращая ухмыляться, наклонился ближе, принимаясь собирать конфеты с чужих коленей. Пальцы быстро скользили по ткани домашних брюк, сгребая сладости в ладонь, и Драко практически всей кожей почувствовал испепеляющий взгляд Поттера напротив.       — Ладно, твоя очередь, — объявил Джордж, наконец отсмеявшись и вытирая выступившие от смеха слёзы тыльной стороной ладони. Щёки у него всё ещё пылали, как и у Фреда, а глаза блестели знакомым азартом. Он снова сунул коробку вперёд, едва не ткнув ею Драко в грудь. — Побьёшь рекорд этого недоразумения и всё золото твоё.       — Какое именно золото? — С искренним подозрением уточнил Драко, переводя взгляд с коробки на его лицо.       Судя по довольной физиономии Джорджа, где-то здесь совершенно точно скрывался подвох. Джордж немедленно схватил его за запястье, словно боялся, что Малфой сейчас сбежит от их идиотского пари, и силой вложил упаковку в его ладонь.       — Пятнадцать сиклей и тринадцать кнатов.       Драко медленно опустил взгляд на коробку, затем на собственную руку в хватке Уизли, затем снова поднял глаза:       — То есть сумму, которую я могу найти, если пошарю в карманах брюк?       Фред задохнулся от возмущения, Джордж уже досадливо качал головой, словно успел пожалеть, что вообще попытался заговорить с Малфоем. При этом руку с его запястья он так и не убрал. Фред тоже почему-то не спешил отодвигаться и всё ещё сидел вплотную, положив ладонь на его колено и лениво отряхивая оставшиеся конфеты. Со стороны это выглядело весьма двусмысленно, особенно для одного-единственного человека.       — Давайте уже я поучаствую.       Голос Гарри раздался неожиданно громко и хлёстко, так что все трое одновременно повернули головы в его сторону. До этого он сидел не вмешиваясь в происходящее, лишь наблюдая за ними через всю гостиную. Он по-прежнему находился на диване напротив, чуть подавшись вперёд и упираясь локтями в колени, однако в позе его не было ни капли расслабленности. На первый взгляд лицо оставалось спокойным, но Драко видел, как побелели костяшки пальцев, сцепленных в замок, как подрагивала жилка на шее, как медленно перекатывались желваки на скулах, и особенно хорошо он видел этот взгляд — неподвижный, тяжёлый, зацикленный то на руке Джорджа на его запястье, то на ладони Фреда на его колене.       — Просто безумно люблю ваши драже, — произнёс он с такой убедительностью, что Драко пришлось опустить взгляд в пол, чтобы не выдать улыбку. В голосе Поттера не было ни грамма любви ни к драже, ни к близнецам, ни, вероятно, ко всему происходящему в целом. — И нахожусь в отчаянной финансовой ситуации.       Фред и Джордж оба медленно и озадаченно моргнули, и несколько секунд молча и пристально рассматривали его, словно только сейчас заметили присутствие Поттера. Потом переглянулись между собой и что-то безмолвное промелькнуло между ними — какая-то понятная только им двоим мысль, — и уже в следующую секунду оба синхронно покачали головами:       — Нет.       Гарри настолько явно не ожидал отказа, что даже замер. Обычно близнецы соглашались практически на всё, что приходило ему в голову, особенно если это обещало хоть каплю веселья. Сейчас же оба выглядели удивительно непреклонными.       — Прости, мистер Поттер, — с таким искренним сожалением бросил Фред, что это сожаление мгновенно превратилось в издевательство. Он даже прижал ладонь к груди и слегка склонил голову. — Но иногда ты до неприличия предсказуем.       — Не иногда, — тут же поправил Джордж, озвучивая неприятную правду. — Практически всегда.       Гарри переводил взгляд с одного близнеца на другого с таким искренним недоверием, словно ещё не решил, издеваются над ним или говорят всерьёз. Судя по напряжённой линии его плеч и тому, как медленно наливалось раздражением лицо, он уже склонялся к первому варианту.       — Подождите, — произнёс он, прищурившись. — Вы сейчас серьёзно хотите сказать, что Драко кажется вам интереснее меня?       Вопрос прозвучал оскорблённо и даже обиженно, и именно это окончательно добило близнецов. Они переглянулись лишь на мгновение, после чего с абсолютно одинаковым видом кивнули, без малейшего колебания или капли стыда и неловкости. Драко почувствовал, как уголок его губ едва заметно дёрнулся вверх, и он чуть отвернулся, предпочитая смотреть куда угодно, но не на раздражённого Поттера.       Гарри открыл рот, явно собираясь ответить что-то крайне содержательное, но в этот момент по комнате разнёсся громкий хлопок ладоней. Звук получился настолько громким и звучным, что перекрыл даже гул голосов, разговоры мгновенно начали стихать. Кто-то обернулся сразу, кто-то ещё не успел закончить фразу, прежде чем обратил внимание на источник шума.       Кингсли стоял всё там же возле камина, опираясь ладонью о каменную полку. Огонь отбрасывал на его лицо тёплые отблески, подчёркивая усталость под глазами и очевидную изнеможённость, рядом с ним замер непривычно тихий, осунувшийся Артур, с глубокими складками морщин на лице и потухшим взглядом.       Гарри отвернулся первым, явно не желая продолжать разговор при всех, и с подчеркнутым равнодушием откинулся на спинку дивана, уставившись куда-то в сторону окна. Только вот равнодушием там и не пахло. Через несколько секунд рядом с Поттером уже опустились Джинни, Полумна и Невилл, негромко переговариваясь между собой. Гарри коротко ответил на какую-то реплику Уизли, но голос его прозвучал отстранённо, а сам он выглядел так, словно мысли его находились где-то совершенно далеко.       — Благодарю всех членов Ордена Феникса за то, что так оперативно собрались, — начал Бруствер после короткой паузы, и голос его звучал громко, басисто, отскакивая от стен лёгким эхо. — В нынешнее время уже само по себе выйти из дома становится роскошью. И ещё большей роскошью становится вернуться обратно живым.       По комнате прокатилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь шорохом одежды о мебель, несогласных не оказалось — все одобрительно закивали. Последние месяцы страх стал настолько привычной частью жизни, что перестал восприниматься как нечто исключительное. Он жил в газетных заголовках, в голосах радиоведущих, в заколоченных окнах пустующих домов, в тихой поступи чужих шагов за окном и в каждом внезапно исчезнувшем соседе.       И хуже всего было то, что опасность больше не выбирала жертв — чистокровные подвергались допросам, проверкам, шантажу и вербовке. Полукровки жили между двумя жерновами, не имея возможности остаться в стороне, и с каждым днём привлекая всё больше внимания. Маглорождённых же и вовсе постепенно превращали в добычу, на которую открыли официальную охоту. Нейтралитет перестал и вовсе существовать. Каждый рано или поздно должен был либо сделать выбор, либо умереть.       — Из всех газет, радиоприёмников, министерских объявлений и любого чайника можно услышать текущие новости, — продолжил Кингсли, и на мгновение на его лице мелькнула невесёлая усмешка, прежде чем сразу померкнуть. — И все они говорят об одном и том же: о смертях, исчезновениях, новых нападениях. Пожиратели даже не пытаются скрывать свои преступления, наоборот, они хотят, чтобы о них знали, хотят, чтобы люди боялись выходить на улицы, боялись говорить, боялись доверять друг другу. Теряли веру и надежду.       Кингсли медленно обвёл взглядом собравшихся, задерживаясь на каждом лице чуть дольше:       — Поэтому каждый из нас понимает, чем рискует, находясь сегодня здесь. Каждый понимает, что любой подобный вечер может стать последним. И именно поэтому я рад видеть вас всех. Потому что, несмотря на всё происходящее, несмотря на страх, потери, угрозы и бесконечные убийства, вы всё ещё приходите и всё ещё продолжаете бороться за справедливость.       На несколько секунд повисла такая тишина, что стало слышно потрескивание дров в камине и тихий звон ложечки о фарфор где-то в глубине комнаты. А потом миссис Уизли очень шумно вдохнула; вдох этот получился рваным, громким, почти сорвавшимся на всхлип. Она поспешно поднесла к губам кружевную салфетку, отвернулась и опустила голову. Флёр, сидевшая рядом, ничего не сказала, лишь мягко провела ладонью по её плечу и слегка сжала его.       Кингсли молчал ещё мгновение, словно давая всем переварить сказанное, затем медленно потёр ладонью подбородок. Драко заметил, как тяжело залегли складки на его лбу, как напряжённо сошлись брови на переносице. Вид у него был такой, будто следующее решение далось ему куда тяжелее предыдущих:       — На этот раз нам предстоит операция по освобождению заключённых из Азкабана.       Слова прозвучали негромко, но эффект произвели мгновенный — по гостиной будто прокатилась невидимая оживлённая волна: кто-то выпрямился на месте, кто-то нахмурился, кто-то принялся вполголоса обсуждать предложение. Гермиона резко подняла голову от раскрытой книги и распахнула глаза, и даже Гарри, до этого сидевший с демонстративно отсутствующим видом, сразу подобрался и сосредоточился.       — Некоторые из тех, кто уже пытался бежать самостоятельно, были убиты. Некоторые пропали без вести. Но большая часть по-прежнему остаётся там. Поэтому нам необходима группа добровольцев.        Фред и Джордж подняли руки мгновенно, ещё до того, как Кингсли успел закончить фразу. Настолько синхронно, что это смахивало на заранее отрепетированный номер. Даже выражения лиц у них были одинаковыми — решительными, довольными собой и уверенными в том, что никто не сможет им отказать. Миссис Уизли во второй раз издала судорожный плачевный вздох.       — Я искренне восхищён вашей скоростью принятия решений, — недовольно заметил Артур, приподняв бровь, — но мы с Кингсли уже обсудили этот вопрос — в задании примут участие только члены Ордена старше двадцати пяти лет.       Секунду в гостиной ещё держалась тишина, осмысливая сказанные слова, а потом Фред резко выпрямился на диване и весьма громко вскрикнул:       — Что?! — Он так резко подскочил, что диван под ним жалобно скрипнул. — Простите, я, кажется, ослышался. Это была какая-то неудачная шутка или вы действительно только что отстранили нас от одного из важнейших заданий?       — Совершенно не пойдёт, — немедленно подхватил Джордж, уже поднимаясь следом за братом. — Я требую пересмотра этого вопиющего возрастного произвола!       Они уже стояли посреди гостиной, размахивая руками и перебивая друг друга с оперативной слаженностью, и Драко невольно заметил, как у Артура нервно дёрнулась бровь. Казалось, словно мистер Уизли сейчас изо всех сил удерживается от желания выставить обоих сыновей за дверь раньше, чем собрание успеет закончиться.       Гостиная мгновенно ожила: голоса начали идти наперекор друг другу, отдельные возражения сливались в общий шум, и уже через несколько секунд половина молодых членов Ордена активно поддерживала близнецов, протестуя против возрастного ограничения. Особенно громко раскричался Ли Джордан, который немедленно объявил решение «нарушением гражданских прав молодых волшебников». Несколько бывших гриффиндорцев тут же поддержали его, в том числе и близнецы.       Драко наблюдал за этим со стороны, лениво скользя взглядом по лицам собравшихся. Что удивительно, все самые громкие голоса и недовольства принадлежали исключительно молодым. Те, кто был старше и проходил по возрасту, в спор не вмешивались.       — Сэр! — Раздался голос Рона из дальнего угла.       Все присутствующие почти одновременно повернули головы в его сторону, близнецы моментально замолкли. Рон сидел рядом с Гермионой, развалившись на стуле с какой-то книгой в руках, и лениво перелистывал страницы, будто обсуждение касалось его лишь отчасти. Однако по хитрому блеску в глазах было понятно, что он внимал каждому слову. Грейнджер, удивлённо приподняв брови, осуждающе на него посмотрела.       — Это вообще-то несправедливо, — продолжил он, поднимая взгляд от страниц. — Тут добрая половина людей младше двадцати пяти. И что именно вы предлагаете — отправить спасать людей исключительно старшее поколение и торжественно умереть от старости по дороге? Бросьте эту чепуху!       Гермиона медленно опустила лицо в ладони. Артур уже открыл рот, явно собираясь высказать сыну всё, что думает о подобных формулировках, но его опередил другой голос:       — Предлагаешь рисковать ещё не до конца сформировавшимися умами? — С усмешкой уточнил Билл. Он стоял всё там же, у стены неподалёку от лестницы, скрестив руки на груди, и отблески камина медленно скользили по старым рваным шрамам на его лице, то пряча их в тени, то снова делая заметными. — Вопрос с возрастом решён и закрыт.       Он произнёс это спокойным низким тоном, но именно это и вызвало новую волну недовольства и ажиотажа среди молодёжи. По гостиной прокатился тяжёлый шум голосов, кто-то заговорил одновременно с соседом, кто-то возмущённо фыркнул, кто-то принялся спорить; топот ног по ковру, скрип старых кресел, глухие удары ладоней по подлокотникам смешались в один непрерываемый громкий гул. Рядом с Биллом стоял Чарли, прислонившись плечом к дверному косяку, он молчал, но выражение его лица говорило не меньше слов — такое же упрямое и непреклонное.       Драко в спор вмешиваться не собирался, потому что всё это не касалось его совершенно. Он сидел чуть откинувшись на спинку дивана и наблюдал за происходящим со стороны, изредка вслушиваясь в доводы против возрастного ограничения. Подобные задания никогда не входили в зону его ответственности — у него не было возможности участвовать в вылазках Ордена, не было времени, не было свободы, не было права на ошибки.       — Я буду добровольцем.       Голос Гарри продрался через общий шум настолько громко и уверенно, что разговоры вокруг начали постепенно стихать сами собой, а взгляды подниматься в его сторону. Драко невольно поднял голову следом за всеми — Поттер сидел всё так же, чуть подавшись вперёд, упираясь локтями в колени. Лицо его оставалось спокойным, равнодушным, но глаза так и горели упрямством.       — Мне плевать на возрастные ограничения.       Малфой, почувствовав прилив досаждающего раздражения от его слов, попытался поймать взгляд зелёных глаз, но Гарри даже не смотрел в его сторону. Он с демонстративным спокойствием переводил взгляд с Кингсли на Артура, затем на Билла, задержался на Чарли, скользнул по Гермионе, мельком посмотрел на Рона, снова вернулся к Брустверу, старательно обводя глазами всю гостиную так, чтобы единственным человеком, которого он ни разу не удостоил даже случайного взгляда, оказался именно Малфой. Это было настолько нарочито и по-детски очевидно, что становилось смешно, если бы не раздражало так сильно. Гарри прекрасно знал, что Драко наблюдает за ним, прекрасно понимал, что тот обязательно попытается поймать его взгляд, и именно поэтому с каким-то надоедливым упрямством продолжал делать вид, будто человека напротив попросту не существовало.       — Нет, — твёрдо прозвучал голос Люпина, окончательно обрывая повисшую в гостиной тишину. До этого он молча продолжал сидеть рядом с Тонкс, внимательно слушая спор и лишь изредка переглядываясь с Кингсли, но сейчас выпрямился, чуть сильнее сжал ладонь, лежавшую на плече жены, и посмотрел на Гарри хмурым взглядом, не оставляя места для возражений. — Даже не думай продолжать этот разговор.       Поттер медленно повернул голову к нему, и Драко невольно отметил, что упрямства в его лице от прямого отказа стало только больше.       — Почему?       — Потому что твоё участие исключено, — отрезал Ремус, поджав губы.       — Это не ответ.       — Это единственный ответ, который ты сегодня получишь, — уже жёстче произнёс Люпин, не повышая голоса. — Ты не покидаешь штаб ни ради этой операции, ни ради какой-либо другой. Ни завтра, ни через неделю, ни через месяц. Любые задания за пределами Гриммо для тебя закрыты, и обсуждать здесь нечего.       В груди Драко неприятно что-то сжалось от одной мысли о том, что Гарри вообще может выйти из дома, покинуть его стены и идти рисковать собой; оказаться где-нибудь на улице, среди людей и Пожирателей, которые каждый день ищут его. Он сам не заметил, как выпрямился на диване, как напряглись плечи, как пальцы стиснули ткань собственных штанов. Перед глазами моментально всплыли плакаты с лицом Поттера, развешанные по Косому переулку, объявления о розыске, бесконечные разговоры на собраниях Пожирателей, обещания награды за любую информацию. Третий год вся магическая Британия охотилась за ним. Третий год Лорд буквально жил мыслью добраться до него первым. И теперь этот идиот добровольно просится в Азкабан.       — Боюсь, сэр, вы не можете повлиять на мои решения, — холодно возразил Гарри. — Я уже давно вырос из возраста, когда за меня решают, чем мне рисковать. Если я считаю, что должен идти — значит, пойду. Хотите вы этого или нет.       Последние слова прозвучали особенно жёстко, от чего Ремус на мгновение застыл, явно не ожидая услышать подобный тон, брови его удивлённо приподнялись.       Драко едва заметно скривился, чувствуя, как внутри медленно вскипает знакомая горькая досада. Его так и подмывало вмешаться, спросить, не приложился ли Поттер сегодня головой обо что-нибудь достаточно тяжёлое, чтобы окончательно растерять остатки здравого смысла, хотелось ткнуть его носом в каждую розыскную листовку, на которой красовалась эта растрёпанная физиономия и напомнить, что Пожиратели уже третий год готовы перевернуть всю Британию вверх дном ради одного только слуха о том, что Гарри Поттера кто-то видел живым. И что между храбростью и откровенным слабоумием всё-таки существует довольно ощутимая разница, которую Поттер, кажется, давно перестал различать. Но он молчал, стиснув зубы, отчасти потому что сам Поттер с упорством обиженного ребёнка продолжал делать вид, будто его здесь нет.       — Безрассудство!       Голос Гермионы вынырнул из темноты комнаты. До этого она совершенно не вмешивалась в споры, лишь закатывала глаза и изредка перекидывалась короткими фразами с Роном, нервно теребя пальцами край своей книги, но теперь вскочила так стремительно, что стул с неприятным скрипом отъехал назад и упал. Рон дёрнулся следом, явно собираясь её остановить, схватив за руку, но опоздал буквально на секунду.       — Абсолютное, невозможное, чудовищное безрассудство!       Грейнджер за долю секунды оказалась рядом с Гарри, и книга, которую она с силой стискивала, тут же громко приземлилась на плечо парня, эхом разносясь по всей комнате.       — Гермиона, — выдохнул Поттер, стараясь увернуться и поднимаясь на ноги, — подожди…       Очередной удар обложкой пришёлся по его предплечью. Волнистые волосы окончательно выбились из причёски и рассыпались по плечам, щекам и лбу. Она раздражённо сдувала пряди, тяжело дышала, сбивалась на полуслове, но всё равно продолжала наступать на него с искренним возмущением:       — Ты вообще слышишь себя со стороны? — Почти сорвалась на крик Гермиона, снова ткнув книгой ему в грудь с такой силой, что Поттер невольно качнулся назад. — Ты хоть иногда думаешь, прежде чем что-нибудь сказать? Хоть иногда? Или у тебя между мыслью и действием вообще нет никакого промежутка? Люди обсуждают спасательную операцию, пытаются придумать, как вытащить живых людей из Азкабана и не оставить половину Ордена в тюремных камерах, а ты уже решил, что обязан броситься туда первым. Разумеется! Потому что если где-нибудь появляется возможность угробить себя, то Гарри Поттер просто физически не способен пройти мимо!       К концу своей тирады она уже тяжело дышала, щёки её пылали, волосы падали на лицо спутанными тёмными прядями, которые она даже не пыталась убрать. И в голосе её уже не было ни досады, ни злости — только ощутимые нотки переживания и дрожащего испуга, будто вместо гнева остался только животный страх. Драко прекрасно её понимал, наверное, лучше, чем кто-либо в этой комнате.       Гарри попытался забрать у Гермионы книгу, но та немедленно отдёрнула руку, прижимая её к груди и отрицательно мотая головой. Поттер шумно выдохнул сквозь зубы, на мгновение прикрыл глаза, будто считал про себя до десяти, после чего снова посмотрел на неё, уже спокойнее:       — Гермиона, послушай меня, — начал он уже заметно мягче, смотря на подругу и осторожно касаясь её плеча, пытаясь успокоить. — Я не собираюсь бездумно бросаться под проклятия, я просто напоминаю о том, что способен быть полезным. Я просто устал смотреть, как все вокруг что-то делают, пока мне велят сидеть здесь и ждать. И да, если уж на то пошло, я просто обязан хоть что-то сделать.       Слово «обязан» особенно неприятно резануло слух тем, каким непоколебимым тоном он его сказал. Поттер произнёс его так уверенно, словно это было что-то само собой разумеющееся и очевидное.       — К тому же я прекрасно владею защитными заклинаниями, — продолжил Гарри и говорил так, будто вопрос уже был решён и закрыт, словно все присутствующие должны были просто признать его правоту и перестать тратить время на бесполезные возражения, особенно после того, как он осадил Ремуса. — И я не беспомощный ребёнок, которого нужно продолжать держать под замком.       И наверно именно это окончательно добило остатки терпения Драко. Возможно, дело было в усталости, которая последние недели навалилась на него тяжёлым свинцовым одеялом; возможно, дело было в бессонных ночах, после которых утро ничем не отличалось от вечера; возможно в постоянном ожидании беды, в тревоге, которая уже давно не оставляла его и на пару минут. А может, виноват был огневиски, всё ещё разливавшийся по желудку приятным согревающим жгучим теплом. Или разговор с Андромедой, или Тед Тонкс. Или то, как Поттер раз за разом, словно одержимый, пытался броситься навстречу любой опасности, будто смерть уже давно перестала его пугать. Всё это смешалось в голове в один тугой плотный ком, и прежде чем Драко успел остановить себя, слова уже сорвались с языка:       — Да? — Бесстрастно отозвался он, лениво поднимая бровь. — А палочка-то у тебя есть?       Он видел, как медленно исчезла с лица Поттера непоколебимая уверенность в себе, как напряглись плечи и мышцы под тёмной тканью футболки, как пальцы, до этого спокойно лежавшие на плече Гермионы, непроизвольно сжались, собирая в кулак складки её одежды. А потом он убрал руку и засунул её в карман. Драко, конечно же, знал, что совершенно не стоило поднимать этот вопрос, но волновало его это сейчас мало.       Потому что сломанная палочка оставалась одной из тех тем, которые Гарри старательно обходил стороной уже несколько лет, делая вид, будто её вообще не существует. После Годриковой Впадины, после того рождественского сочельника, он так и не получил полноценной замены вместо сломанной своей. Пользовался чужими палочками, подстраивался под них, терпел постоянные сбои, часами пытался освоить беспалочковую магию, срывался, злился, тренировался до изнеможения, снова терпел неудачи и снова начинал сначала. Иногда у него получалось лучше, иногда хуже. И неприятное заключалось в том, что Гарри совершенно не любил говорить об этом. Как и ненавидел признавать собственную слабость, чувствуя себя ограниченным хоть в чём-то.       Поэтому, когда спустя несколько долгих секунд Гарри наконец посмотрел на него — о, Мерлин, впервые с того самого момента, как решил демонстративно вычеркнуть Малфоя из своего поля зрения, — в его взгляде уже не осталось ни капли прежней уверенности. Оно успело переплавиться во что-то гораздо более уязвимое и недовольное. Он смотрел долго, неподвижно и так внимательно, словно пытался понять, зачем Драко вообще понадобилось открывать рот и говорить это. На виске у него отчётливо вздулась тонкая жилка, дёрнулась челюсть и губы сжались так сильно, что почти побелели.       — Спасибо за напоминание, Драко, — Гарри чуть прищурился, — куда бы я делся без твоих исключительно своевременных и бесконечно полезных замечаний. А то я, представляешь, уже почти забыл, что остался без палочки.       — Вообще-то он прав, Гарри.       Подал голос Билл, стараясь поумерить пыл Поттера геройствовать. До этого старшие волшебники переговаривались между собой вполголоса, обмениваясь короткими взглядами и замечаниями, и Драко успел заметить, как Кингсли несколько раз наклонялся к Артуру, а тот в ответ тяжело и отрицательно качал головой. Судя по всему, возрастное ограничение действительно обсуждалось повторно, но чем дольше длился разговор, тем очевиднее становилось, что никто ничего менять не собирается. Особенно Артур. Только Чарли по какой-то необъяснимой причине сохранял внешнее спокойствие, хотя даже он сейчас внимательно наблюдал за происходящим, скрестив руки на груди.       — Без палочки ты действительно мало что сможешь сделать, — продолжил Билл уже чуть мягче. — Никто не сомневается в твоих способностях, но и сейчас речь идёт не о способностях.       Гарри даже не удосужился полностью повернуться в сторону Билла, лишь мазнул по нему коротким, безразличным взглядом, будто тут же отбросил сказанные им слова за ненадобностью. Всё его внимание, вся его сосредоточенность, всё это внутреннее напряжение неожиданно снова достались одному лишь Малфою — поразительно, ещё минуту назад для Гарри в комнате существовали все, кроме него, а теперь, как оказалось, не осталось никого, кроме него одного. Драко оставалось лишь мысленно отметить, насколько избирательным, оказывается, бывает чужое равнодушие.       Что-то тяжёлое и до смешного предсказуемое начало сгущаться между ними ещё с той самой секунды, как Гарри увидел его рядом с близнецами. Драко чувствовал это до сих, потому что уж слишком хорошо научился различать это выражение лица — когда взгляд становится неподвижным, губы едва заметно сжимаются, а внутри Гарри медленно просыпается то самое чувство, которое он почему-то продолжал называть любовью, хотя со стороны оно всё больше напоминало банальное желание поставить на человеке своё клеймо и убедиться, что больше никто к нему не прикоснётся.       Самое утомительное заключалось даже не в ревности, к ней Малфой давно привык, куда сильнее выводило то, что Гарри, кажется, искренне перестал видеть разницу между близостью и правом собственности. Любой разговор Малфоя с кем-то ещё, любая улыбка, задержавшаяся на его лице на секунду дольше положенного, любой смех, не предназначавшийся исключительно Поттеру, автоматически превращались в повод для кислой физиономии, пристальных взглядов, колких замечаний и бесконечного, почти детского желания напомнить Драко кому именно он вообще-то принадлежит.       И ведь Поттер совершенно не притворялся, он действительно так жил. Драко всё чаще ловил себя на мысли, что вся жизнь Гарри давно перестала существовать сама по себе и незаметно свернулась вокруг него тугим кольцом. Всё неизменно упиралось в него: просыпался — первым делом думал о Драко, засыпал — и снова о нём. Иногда Малфою начинало казаться, что, если бы существовала возможность физически приковать его к себе цепью, Гарри, пожалуй, ещё какое-то время помучился бы угрызениями совести, а потом честно убедил бы себя, что так всем будет спокойнее, ему в том числе.       Сам Поттер, разумеется, видел всё совершенно иначе. Для него это была любовь — большая, правильная, самоотверженная, святая, и именно поэтому он не замечал, как она медленно, исподволь превращалась в нечто гораздо менее красивое. Он словно искренне считал, что если каждую свободную секунду думает о Драко, скучает по нему, считает дни до встречи, просыпается и засыпает с одним и тем же лицом перед глазами, то и Малфой просто обязан существовать по тем же правилам. Гарри хотелось быть центром его мира не потому, что он стремился управлять им, а потому, что сама мысль о другом устройстве этой вселенной казалась ему неправильной.       От этих раздумий Драко всякий раз становилось одинаково не по себе. Было что-то почти унизительное в том, чтобы понимать: человек напротив настолько зациклился на тебе, что давно перестал жить собственной жизнью, превратив тебя в её единственное содержание. А потом ещё и искренне обижался, обнаруживая, что ты, к величайшему его разочарованию, всё ещё способен разговаривать с другими людьми, смеяться с ними и существовать вне его бесконечного, навязчивого внимания.       Пожалуй, именно поэтому сейчас, несмотря на шумную гостиную, несмотря на десятки голосов, спорящих друг с другом, несмотря на Гермиону, продолжавшую что-то с жаром доказывать Рону, и на Кингсли, безуспешно пытавшегося вернуть собрание в хоть какое-то подобие порядка, Драко ощущал на себе этот взгляд. Гарри больше не пытался вмешиваться в разговор, не спорил, не перебивал никого, он продолжал смотреть на блондина так пристально, что это внимание чувствовалось всей кожей, словно Поттер не боялся всего на свете, кроме одного — потерять Малфоя из виду хотя бы на несколько минут.       И, разумеется, именно в этот момент близнецы решили, что лучшего времени для своих затей уже не будет. Фред и Джордж переглянулись всего на секунду, быстро окинули взглядом гостиную, оценивая степень всеобщего хаоса, который сами и создали, и, убедившись, что никому нет до них никакого дела, одновременно развернулись к нему: Фред без лишних церемоний ухватил его за предплечье, а Джордж уже поднялся на ноги и нетерпеливо дёрнул головой в сторону выхода, всем своим видом показывая, что объяснения последуют когда-нибудь потом, если вообще последуют. В следующий момент Драко уже оказался на ногах прежде, чем успел спросить, что именно эти двое задумали на этот раз.       Именно это, кажется, окончательно добило Поттера. Блондин успел заметить, как Гарри дёрнулся вперёд раньше, чем успел себя остановить, будто собирался подняться следом, окликнуть его или, что было ещё вероятнее, самым идиотским образом поинтересоваться, какого чёрта они вообще делают, но здравый смысл всё-таки победил. Пальцы его с такой силой впились в подлокотник дивана, что костяшки заметно побелели, челюсть напряглась, по скуле нервно перекатились желваки, а взгляд сделался невероятно злым. Он даже не пытался скрыть, насколько его задело происходящее, и, кажется, бесился уже не столько на близнецов, сколько на самого Драко, который почему-то решил, что уйти сейчас с ними — совершенно нормальная идея.       Сами же близнецы, разумеется, не собирались облегчать ему жизнь объяснениями. Они вообще удивительно долго молчали для людей, которые обычно не могли провести без разговоров больше минуты. Под шум продолжающегося собрания они просто утащили его прочь из гостиной, миновали коридор и направились к лестнице, ведущей наверх, всё так же не отпуская его. Старые деревянные ступени недовольно поскрипывали под ногами, где-то внизу продолжали спорить люди, чей-то голос особенно громко выкрикнул имя Гарри, после чего раздалось сразу несколько ответов, но с каждым новым пролётом этот шум становился всё глуше и дальше.       — Всё это, конечно, невероятно интригует, — наконец протянул Драко, устало потирая переносицу и уже заранее сворачивая в сторону собственного кабинета, потому что и без объяснений прекрасно понимал, куда именно они его ведут. После шума голова начинала неприятно гудеть, конфликт с Поттером только сильнее натянул нервы, а теперь ещё эти двое явно что-то задумали. — Но я всё ещё прекрасно помню ваши драже.       Фред только самодовольно фыркнул себе под нос, словно услышал именно тот ответ, на который рассчитывал, после чего распахнул дверь кабинета так широко, что та едва не ударилась о стену. Внутри по-прежнему стоял знакомый тяжёлый запах зелий, уже въевшийся в дерево и камень. Сквозь аромат сушёных трав отчётливо пробивался резкий сладковатый запах любистока, а где-то под ним всё ещё ощущались остатки мерзкой слизи бундимуна, которая несколько недель назад прожгла часть пола и оставила после себя едва заметные тёмные пятна возле стеллажей. Единственная свеча, неизвестно кем оставленная на рабочем столе, дрожала от сквозняка и отбрасывала на стены длинные колеблющиеся тени, из-за чего кабинет казался ещё более тесным и тёмным, чем обычно.       Джордж вошёл последним. Прежде чем закрыть дверь, он ещё раз внимательно осмотрел пустой коридор, словно опасался, что за ними кто-то наблюдает, после чего хлопнул дверью, отрезая кабинет от остального дома, и только тогда обменялся с братом быстрым многозначительным взглядом, от которого Драко почему-то сразу стало ясно: всё это затевалось вовсе не ради очередной шутки.       — Вообще-то у нас для тебя кое-что есть, — неожиданно произнёс Фред, и в его голосе прозвучала такая странная серьёзность, что Драко сразу почувствовал неладное. Рыжий чуть прищурился, внимательно изучая его лицо, словно пытался понять степень готовности Малфоя к очередной выходке, затем быстро переглянулся с братом и коротко кивнул ему. Джордж тут же расплылся в довольной улыбке, которая никогда не предвещала ничего хорошего. — Давай, показывай.       — Мы тут немного поработали над одной старой идеей, — пояснил Джордж, уже запуская руки в карманы джинсов и сосредоточенно что-то там выискивая. Растрёпанная рыжая чёлка упала ему на лоб, и на мгновение он снова стал похож на того беззаботного мальчишку из Хогвартса, который мог потратить несколько недель на то, чтобы устроить Филчу и слизеринцам особенно изощрённый розыгрыш. Выудил он небольшую коробочку. — Вернее, сначала это была одна идея, потом другая, потом всё пошло не по плану, потом Фред всё испортил, потом мы всё переделали заново, но в итоге решили, что именно тебе эта вещь пригодится больше всех.       Внутри коробки лежали часы — совсем небольшие, изящные, с тонким серебряным ремешком, плотно и аккуратно сплетённым из множества металлических нитей. Серебро успело слегка потускнеть по краям и покрыться мелкими потёртостями, выпуклый крошечный циферблат мягко поблёскивал в полумраке кабинета, отражая огонёк свечи, и именно на нём Драко завис, потому что вместо привычных цифр и отметок времени там не было совершенно ничего.       — Учитывая образ твоей жизни, — продолжил Фред, осторожно доставая часы из коробочки и разворачивая их так, чтобы Малфой мог рассмотреть каждую деталь, — а ещё тот факт, что тебя регулярно окружают Пожиратели, мы решили, что подобная вещь будет гораздо полезнее именно для тебя.       Драко скептически изогнул бровь, продолжая рассматривать преподнесённую вещь:       — Ну надо же, — протянул он, осторожно подцепляя часы двумя пальцами и всматриваясь в них внимательнее. — Часы, которые не показывают время. Полагаю, следующим вашим изобретением станет метла, которая не летает?       Фред сдержал ухмылку, и прежде чем Малфой успел добавить что-нибудь ещё, его уже совершенно бесцеремонно поймали за руку. Уизли уверенно развернул его запястье вверх и приложил часы к коже — серебряный ремешок мгновенно пришёл в движение, мягко обвиваясь вокруг руки и затягиваясь сам собой серебристыми нитями. Металл оказался неожиданно холодным и грубым, но беспрекословно плотно стиснулся на чужом запястье.       Драко уже собирался потребовать хоть каких-то объяснений, потому что происходящее всё сильнее начинало напоминать очередную сомнительную затею братьев Уизли, которыми те неизменно гордились куда больше, чем обычно, но в следующую секунду часы вдруг едва ощутимо вздрогнули прямо у него на запястье. Под тонким стеклом словно всколыхнулась жидкая серебристая дымка, пустой циферблат медленно ожил, и по его гладкой поверхности одна за другой начали проступать надписи. Сначала появилось тонкое «правда», следом неторопливо проступило «полуправда», затем «скользкий тип», чуть ниже «нагло врёт», рядом вспыхнуло «даже не пытается», после него возникло лаконичное «мерзавец», а последняя отметка появилась медленнее остальных, густо наливаясь тёмно-красным цветом — «полный псих».       Тонкая чёрная стрелка, до этого неподвижно лежавшая на циферблате, вдруг задрожала, резко метнулась по кругу, раздумывая, после чего уверенно остановилась напротив слова «правда».       — Полагаю, заработала? — Довольно усмехнулся Фред, явно наслаждаясь произведённым эффектом, и, сунув руки в карманы джинсов, лениво качнулся с пятки на носок. Он склонил голову набок и в глазах его мелькнуло озорство. — Метки и стрелку может видеть только владелец.       В уголках губ Джорджа тут же дрогнула улыбка, и он, не удержавшись, негромко фыркнул.       — Точность определения свыше девяноста процентов, — торжественно подхватил он, и колышущееся пламя свечи на долю секунды выхватило его веснушчатое лицо. Стрелочка на часах скользнула к отметке «полуправда». Драко вопросительно выгнул бровь и отрицательно качнул головой. — Ну… хорошо, девяносто процентов — это слегка рекламная версия. На практике она ошибается чуть чаще, чем хотелось бы.       Он говорил легко, насмешливо, однако Малфой уловил под этой привычной беспечностью едва заметную усталость. На костяшках пальцев Джорджа ещё оставались следы свежих ожогов, ноготь на большом пальце был обломан почти под корень, а под глазами залегли тёмные круги, которые невозможно было списать ни на бессонную ночь, ни на очередную шалость.       — Мы делали её именно под тебя, — продолжил Фред уже заметно серьёзнее, перестав улыбаться. — Каждый день ты вынужденно находишься среди людей, которые могут замышлять против тебя что-то дурное. Ну вот, мы и решили, что это хоть как-то могло бы обезопасить тебя.       — Если рядом окажется человек, который сознательно врёт, выкручивается, недоговаривает или просто строит из себя святого, стрелка это почувствует, — спокойно поддакнул Джордж, наблюдая, как Драко всё внимательнее рассматривает часы. — Чем сильнее человек пытается тебя обмануть, тем дальше она уходит по шкале.       Блондин медленно провёл большим пальцем по прохладному металлу корпуса, ощущая под подушечкой пальца тонкую насечку ручной работы, едва заметные шероховатости, оставшиеся после обработки, и небольшие царапины на серебре.       — А вот этой отметки, — негромко произнёс он, коснувшись пальцем красного сектора, — вам удалось хоть раз добиться?       Близнецы быстро переглянулись между собой — даже не видя, на что именно указывает Малфой, они всё равно довольно быстро поняли, о чём он. Фред первым медленно покачал головой.       — Нет. И, если честно, после пары экспериментов мы перестали особенно этого хотеть. Мы проверяли самых разных людей, намеренно выводили друг друга из себя, врали, провоцировали, подливали друг другу сыворотку правды, устраивали спектакли, но стрелка ни разу так и не дошла до конца.       — Потому что последний сектор вообще никак не связан с ложью, — добавил Джордж, и от прежней насмешливости в его голосе почти ничего не осталось. — Там ничего не связано ни с характером, ни с правдой. Чтобы стрелка ушла туда, человек должен быть… неправильным сам по себе. Не просто злым или неприятным, а таким, для кого чужая боль становится удовольствием.       Фред, до этого молча наблюдавший за тем, как Драко невольно проводит большим пальцем по прохладному корпусу часов, негромко выдохнул и, чуть склонив голову, продолжил:       — Мы довольно долго пытались понять, что именно заставляет стрелку доходить до последнего сектора, потому что поначалу были уверены, что всё упирается в силу лжи, потом решили, что дело в количестве этой лжи, затем вообще начали проверять всех подряд, но очень быстро поняли, что ошибались. Эта отметка реагирует не на слова и не на поступки, она словно чувствует… голову. То, что происходит у человека внутри. — Таким же подчёркнуто осторожным тоном говорил Фред. — Поэтому, если однажды ты увидишь, как стрелка без колебаний остановится на «полном психе», не трать ни секунды на сомнения, не пытайся проверить, ошиблись часы или нет, не убеждай себя, что человек просто странный или слишком вспыльчивый. Просто уходи и чем быстрее, тем лучше.       Для Драко не было нужды что-либо так точно объяснять, он почти сразу понял, о ком именно говорили близнецы, хотя ни один из них так и не произнёс имени вслух. Он лишь молча задержал взгляд на последней, выделенной густым красным цветом отметке, вновь провёл большим пальцем по прохладному стеклу часов и едва заметно качнул головой. Если однажды стрелка действительно остановится на «полном психе», последнее, что он сможет сделать, — спокойно развернуться и уйти. От Тёмного Лорда не уходили, от него не отворачивались, не искали оправданий, чтобы покинуть комнату, не ссылались на внезапно возникшие дела и не надеялись раствориться в толпе. Если Лорд пожелает, чтобы ты остался, — ты останешься, если пожелает, чтобы умер, — умрёшь. В этом заключалась вся простота его власти, и именно поэтому слова близнецов прозвучали так наивно для него.       Несмотря на очевидную невозможность применить часы против самого опасного человека Британии, артефакт всё равно мог оказаться для Драко бесценным.       Он ещё раз медленно опустил взгляд на циферблат, наблюдая, как тонкая стрелка спокойно покачивается между отметками «правда» и «полуправда», и именно в этот момент ему вдруг показалось, что кабинет стал темнее, чем был ещё минуту назад. Сумрак словно незаметно стекался в углы комнаты, вытянутые тени медленно расползались по стенам, цепляясь за высокие шкафы, за край письменного стола, за прожжённые слизью бундимуна доски пола, а единственная свеча уже не столько освещала помещение, сколько отчаянно сопротивлялась этой темноте, бросая на лица близнецов живые золотистые отблески. Рыжие волосы то вспыхивали медью, то снова растворялись в полумраке, и серьёзные, непривычно молчаливые лица братьев почему-то производили куда более сильное впечатление, чем любые их шутки.       Он уже собирался нарушить затянувшуюся тишину, спросить ещё что-нибудь о механизме часов или хотя бы поблагодарить их, хотя подобные слова по-прежнему давались ему с трудом, как дверь кабинета внезапно распахнулась с таким тяжёлым стуком, что все трое одновременно повернули головы. Свет из коридора длинной золотистой полосой лёг на пол, рассёк полумрак почти до самого письменного стола и остановился у ног Драко, а в дверном проёме появился Гарри. Он задержался на пороге всего на мгновение, будто не ожидал увидеть здесь сразу всех троих, и Драко успел заметить привычно растрёпанные волосы, очки, съехавшие почти на самый кончик носа и тот настороженный взгляд, который Поттер сперва бросил на близнецов, затем на него, а после медленно обвёл кабинет.       Не раздумывая ни секунды, блондин машинально опустил рукав кофты, пряча часы под тканью прежде, чем Поттер успел бы заметить их.       — О, Гарри, идеально вовремя, — Фред будто по щелчку сбросил с себя всю недавнюю серьёзность, и лицо его мгновенно оживилось привычной хитрой улыбкой. — Мы как раз закончили убеждать Малфоя добровольно попробовать одну совершенно безобидную сладость.       — Почти безобидную, — с важным видом поправил брата Джордж, уже направляясь к двери. — Совсем крошечная партия канареечных помадок получилась… слегка насыщеннее предыдущей.       — Ну, сущие пустяки, — тут же подхватил Фред, поравнявшись с Гарри и совершенно бесцеремонно хлопнув его по плечу. — Может совсем немного подняться температура, появиться лёгкое покраснение кожи, небольшой зуд, тошнота, иногда обмороки.       — Иногда не иногда. А ещё слабость, потеря веса и… — Джордж сделал вид, будто старательно вспоминает, загибая пальцы, затем перевёл совершенно невинный взгляд сначала на Драко, потом на Гарри, и уголок его губ медленно дрогнул в плохо скрываемой улыбке, — …временная сексуальная дисфункция. Хотя, если задуматься, последнее вообще не обязательно связывать именно с нашими сладостями, так что статистику мы, пожалуй, портить не будем. Впрочем, спускайтесь, как закончите переглядываться, нам нужны дегустаторы.       Оба брата почти одновременно коротко хмыкнули и направились к двери. Уже переступив порог, Фред неожиданно обернулся, задержал взгляд на Малфое и, приложив указательный палец к губам в недвусмысленном жесте молчания, едва заметно кивнул в сторону спрятанных под рукавом часов, после чего улыбнулся с каким-то непривычно понимающим выражением и тихо прикрыл за собой дверь.       Щелчок замка прозвучал удивительно негромко, но именно он словно окончательно отсёк весь остальной дом — голоса, доносившиеся снизу, сразу стали приглушёнными, почти неразборчивыми, превратились в далёкий гул, сквозь который временами прорывались чей-то смех, возмущённый возглас или скрип полов. Осталась только тусклая свеча, дрожащий огонёк которой лениво облизывал края стола, вытягивал длинные тени по полу и едва касался лиц, оставляя большую часть комнаты в привычном густом полумраке, и Гарри, так и не сделавшего ни шага вперёд после ухода близнецов.       Впервые с самого утра они снова остались наедине, и Драко с каким-то странным ощущением поймал себя на мысли, что между тем разговором и этой минутой словно пролегло не несколько часов, а несколько недель — за это время успело случиться многое, так и не позволив им ни на минуту остаться друг с другом спокойно.       Гарри молчал и совершенно не двигался с места, не пытаясь начать разговор, только стоял и внимательно всматриваться в лицо Драко. При слабом свете свечи выражение его лица разобрать было непросто, но даже этих размытых очертаний хватало, чтобы понять: его всё ещё не отпускала сцена в гостиной, всё ещё жгло то, как близнецы бесцеремонно утащили Малфоя наверх, а сам Драко даже не попытался возразить.       Малфой выдержал этот взгляд ещё несколько секунд, после чего первым отвернулся, ощущая, как собственное сердце почему-то начинает стучать тяжелее и быстрее, чем несколько минут назад. Чтобы хоть чем-то занять руки и не позволить себе снова посмотреть в эти зелёные глаза раньше времени, он медленно подошёл к столу и принялся без всякой цели перекладывать лежавшие на нём пергаменты, расправляя давно расправленные листы, выравнивая стопки, проводя пальцами по их краям, хотя мысли его были заняты совершенно другим. В комнате стало так тихо, что отчётливо слышалось тяжёлое дыхание Гарри, шелест старого пергамента под пальцами Драко и слабое потрескивание свечного фитиля.       — Значит, зря искал.       Спустя несколько долгих минут нарушил тишину Гарри спокойным тоном. Он всё так же не сходил с места, продолжая смотреть на него так пристально, словно пытался силой взгляда заставить обернуться к нему.       — А я, как последний идиот, обошёл почти весь дом, пока ты, оказывается, прекрасно проводил время.       В этих словах не было открытого обвинения или желания поддеть, только неприятная обида, тщательно прикрытая холодной иронией, и именно она подействовала на нервы сильнее всего остального. Драко медленно прикрыл глаза, ощущая, как в груди поднимается раздражение, и бесшумно выдохнул через нос, искренне надеясь, что Поттер этого не услышит. Отвечать не хотелось совершенно — любое сказанное сейчас слово лишь подольёт масла в огонь, а Гарри, судя по выражению его лица, только этого и ждал.       Вместо этого Малфой машинально притянул к себе деревянный ящик с ингредиентами. Пальцы принялись медленно перебирать стеклянные баночки, мешочки с сушёными травами, пузырьки с густыми настойками, хотя при таком тусклом свете различить их содержимое было почти невозможно. Спустя несколько секунд он нахмурился, вытащил небольшую баночку, встряхнул её возле самого уха и, ничего не услышав, негромко пробормотал с совершенно неподдельным сожалением:       — О, Мерлин, жабьи бородавки закончились.       Он поставил пустую баночку обратно, уже мысленно перебирая, чем можно заменить недостающий ингредиент, однако Гарри, разумеется, не собирался позволять ему спрятаться за работой.       — У меня вообще складывается ощущение, — продолжил он всё тем же неприятным голосом, совершенно не обратив внимания на слова Драко, — что ты начинаешь забывать одну довольно важную вещь, например, с кем именно ты состоишь в отношениях. Или мне уже стоит начать переживать, что за последние полчаса ситуация успела измениться?       Драко замер на мгновение, однако этих нескольких секунд оказалось достаточно, чтобы уголок его губ всё-таки дрогнул. Сначала едва заметно, а затем короткая усмешка всё же прорвалась наружу, до смешного неуместная среди этого разговора. Он даже прикрыл глаза, качнув головой, потому что абсурд происходящего вдруг навалился на него всей своей тяжестью сразу, смешавшись с усталостью, недосыпом, постоянным напряжением и ощущением, будто мир медленно рушится вокруг него. За последние несколько дней он насмотрелся на тела мёртвых людей, наслушался рассказов о расправах над маглами, был вынужден слышать истошные крики из подвала, ко всему прочему добавились переживания из-за Поттера — его глаза, шрама и крестража, соответственно. И среди всего этого хаоса, среди смертей, войны, бесконечного страха быть раскрытым и чувства, что собственная нервная система уже давно держится на последних каплях, единственной вещью, которая сейчас действительно беспокоила Поттера, оказалось то, что Драко позволил себе улыбнуться кому-то.       Эта мысль была настолько нелепой, настолько по-детски идиотской и одновременно до боли серьёзной для самого Гарри, что Малфой уже с трудом удерживал смех. Не потому, что ему было весело, а потому что он уже кажется не выдержал бесконечных претензий.       — Я искренне рад, что смог тебя рассмешить, — процедил Гарри, и последние остатки его показного спокойствия наконец дали слабину.       Он сделал несколько шагов вперёд, медленно сокращая расстояние между ними, пока не остановился почти вплотную, настолько близко, что Драко мог спиной почувствовать тепло, исходящее от него.       — Наверное, действительно намного проще проводить время с людьми, которые только и делают, что развлекают тебя. Они смеются, шутят, таскают тебя куда-то, заставляют улыбаться. Гораздо приятнее, чем постоянно иметь дело с человеком, который смеет спрашивать всё ли с тобой в порядке, который каждый день переживает, не случилось ли с тобой что-нибудь, который уже автоматически вздрагивает каждый раз, когда открывает газету, потому что боится однажды увидеть там твоё имя, и который, как полный идиот, тяжело переживает разлуку с тобой.       Малфой медленно покачал головой, даже не пытаясь перебить этот поток жалоб. Не потому что соглашался, а потому что впервые за весь разговор у него попросту не нашлось слов, способных описать всю нелепость услышанного.       — Может, мне тоже волосы в рыжий перекрасить? — Неожиданно грубо бросил Поттер, и в этой фразе было столько едкой горечи, что она почти переставала походить на шутку. Он криво усмехнулся, однако улыбка эта сползла ещё до того, как успела нормально появиться. — Или научиться рассказывать идиотские анекдоты? Что ещё мне нужно сделать, чтобы ты хотя бы иногда обращал на меня внимание?       Вот тогда Драко всё-таки резко обернулся — серые глаза вспыхнули в полумраке кабинета раздражением, накопившимся за весь этот бесконечный день, и ответ сорвался прежде, чем он успел его смягчить:       — Было бы неплохо, — холодно хмыкнул он, выдержав взгляд Гарри без малейшего колебания. — Рыжий тебе, может быть, и не пойдёт, но пара по-настоящему идиотских шуток определённо не помешает.       Гарри замолчал, но совсем ненадолго, всего на несколько ударов сердца, однако этой паузы оказалось достаточно, чтобы выражение его лица медленно изменилось: бровь едва заметно выгнулась, зелёные глаза сощурились, словно он только сейчас окончательно осознал смысл сказанного, а тонкие стёкла очков на мгновение поймали отблеск одинокой свечи, скрывая взгляд.       — Вот опять, — медленно произнёс он, не сводя с Малфоя глаз. — Ты каждый раз делаешь одно и то же. Стоит разговору стать хоть немного неприятным для тебя, как ты тут же начинаешь шутить, язвить, ухмыляться, делать всё что угодно, лишь бы не отвечать прямо.       Гарри медленно и тяжело выдохнул, очки скользнули на кончик носа и он пальцами сжал переносицу, продолжая уже чуть тише:       — Словно мои переживания — какая-то нелепая прихоть, от которой можно отмахнуться очередной колкостью. Ты ведь даже не пытаешься услышать, о чём я говорю, потому что тебе гораздо проще убедить себя, что чувств вообще не существует, чем признать, что иногда о них тоже приходится разговаривать. Ты раз за разом закрываешься, отталкиваешь меня, делаешь вид, будто всё в полном порядке, а потом искренне удивляешься, почему я продолжаю пытаться достучаться до тебя.       Драко на последних словах выгнул бровь, отвёл взгляд в сторону и шумно выдохнул через нос, ощущая, как внутри него что-то болезненно стягивается, потому что в другой день, в другое время и при других обстоятельствах, он, возможно, даже попытался бы понять Гарри. Но не сегодня. Не после всего, что накопилось за последние недели. Он устало прислонился бедром к краю рабочего стола, скрестил руки на груди, чувствуя под ладонью тяжесть спрятанных под рукавом часов, и только после этого снова посмотрел на Поттера.       — На улице война, если ты вдруг забыл. Настоящая, а не та, которую можно закрыть, сложив газету. Пока ты здесь сходишь с ума из-за того, кому я улыбнулся, я каждый день выхожу к людям, которые при малейшей ошибке вспорют мне горло, а потом займутся моими родителями. Каждый день, без возможности передохнуть. — Злобно огрызнулся Драко, уже не в силах сдерживать подступивший гнев. — И после этого ты всерьёз хочешь, чтобы самым важным вопросом в моей жизни стало то, достаточно ли внимательно я посмотрел на тебя?       Гарри внезапно дёрнулся так, словно его ударили. Впрочем, Малфоя это не остановило:       — Ты сидишь здесь неделями, изводишь себя собственными мыслями, придумываешь проблемы там, где их нет, а потом вываливаешь всё это на меня, будто у меня своих забот недостаточно. Очень удобно превращать отношения в центр собственного мира, когда у тебя есть время об этом думать. Вот только у меня его нет. Потому что пока ты читаешь сводки о войне, я в ней живу. Только тот, кто носит ботинок, знает где он жмёт, Поттер.       Последние слова прозвучали почти с презрением, и Драко ещё до того, как договорил, понял, что задел ту тему, которую задевать было категорически нельзя. Невозможно было столько времени находиться рядом с Поттером и не замечать, с какой мучительной ненавистью тот воспринимал собственное заточение на Гриммо, как день за днём превращался из человека, который привык первым бросаться в самое пекло, в наблюдателя, вынужденного довольствоваться тёмными стенами дома. Гарри ненавидел этот дом, потому что он служил ещё одним напоминанием: пока другие действуют, он сидит здесь. Пока другие рискуют собой, он ждёт и может лишь бессильно слушать, как об этом рассказывают за столом.       И хуже всего было то, что теперь этим «другим» всё чаще становился именно Драко. Когда-то Поттер без раздумий занял бы это место сам, даже не спросив ничьего разрешения, потому что всю жизнь именно он оказывался в центре любого кошмара, именно он становился тем самым человеком, который снова и снова шёл туда, куда остальные предпочли бы не соваться. Теперь же война неожиданно сместила роли, будто насмешливо поменяв их местами, и Малфой оказался тем, кто каждый день ходил по краю, врал, добывал сведения, возвращался с новостями, присутствовал там, где решалось будущее этой войны, а Гарри оставалось только ждать его возвращения, не имея возможности сделать абсолютно ничего. И Драко прекрасно видел, как это медленно выедало его изнутри, потому что дело давно уже было не только в сломанной палочке, не только в запретах — Гарри унизительно ревновал его к собственной жизни, к этой проклятой роли человека, который находится в самом сердце событий. Ревновал к опасности, к риску, к возможности хоть что-то изменить собственными руками, и, наверное, сильнее всего ненавидел именно то, что теперь героем поневоле становился Малфой, а не он.       Раздражение довольно быстро сошло с лица Поттера. Он не нахмурился, не повысил голос, даже привычная складка между бровями разгладилась, уступив место какой-то опустошённой растерянности, от которой у Драко неприятно свело желудок. Гарри долго смотрел на него, будто искал хоть малейший признак того, что всё сказанное было произнесено сгоряча, что сейчас последует пусть неловкое, пусть неохотное, но всё-таки «я не это имел в виду», однако ничего подобного не происходило.       — Ясно, — наконец тихо пробормотал брюнет и поджал губы. — Значит, пока ты геройствуешь, я просто сижу здесь и маюсь от скуки.       Он коротко кивнул, словно тем самым подтверждая сказанные слова, и ещё несколько секунд не сводил взгляда с Драко. Лицо его побледнело настолько, что даже в полумраке кабинета это бросалось в глаза, а в зелёных глазах, где ещё минуту назад плескалось недовольство, теперь осталась только глубокая обида.       — Спасибо, что напомнил, каким никчёмным я успел стать.       Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь, а Драко так и остался стоять посреди кабинета. И устало опустил взгляд и дёрнул рукав кофты — стрелочка на часах так и висела на делении «правда».