внутри дома

      Он хорошо помнил ту самую книгу: тяжёлую, неподъёмную для своих небольших размеров, чужеродно лежавшую в ладонях, обтянутую старой, давно высохшей кожей. Потемневшая чёрная обложка туго стягивалась по краям плотным переплётом, грубая поверхность неприятно царапала подушечки пальцев, а вдоль широкого корешка тянулись незатейливые, переплетавшиеся между собой узоры, больше напоминавшие спутанные корни дерева, чем обычный рисунок. Глубокие тёмно-фиолетовые тиснения, неразличимые при обычном свете, вспыхивали багровыми отблесками под масляной лампой. Посередине, обрамлённые этим тяжёлым орнаментом, выступали выпуклые серебристые буквы: «Тайны наитемнейшего искусства».       Её совершенно точно невозможно было забыть, — достаточно было лишь однажды взять в её руки, почувствовать ненормальную тяжесть, провести пальцами по шершавой коже переплёта, открыть первые страницы, — и ощущение оставалось внутри навсегда, будто именно книга успевала оставить в человеке собственный отпечаток, а не наоборот. Словно она незаметно забирала себе крошечную часть каждого, кто осмеливался прочесть хотя бы несколько её глав.       Тогда он испытал странную, необъяснимую неприязнь, нет, точно не страх, а именно отвращение. Такое чувство возникает, когда случайно касаешься чего-то холодного, давно умершего и сгнившего, понимая, что кожа уже соприкоснулась с этим, и сколько бы потом ни мыл руки — гадкое ощущение никогда никуда не исчезает. Каждый раз, переворачивая пожелтевшие страницы, потемневшие по краям от времени, он чувствовал под пальцами сухую шероховатость старого пергамента, вдыхал запах въевшейся за десятилетия пыли, сырости и воска, и морщился от омерзения.       Почти после каждого абзаца ему приходилось останавливаться, медленно отводить взгляд в сторону, чувствуя, как дрожат светлые ресницы, делать глубокий вдох грудью и поджимать тонкие побледневшие губы, будто бы сам написанный текст был способен испачкать человека куда сильнее любой тёмной магии, куда сильнее любой грязи или пыли.       «Создание крестража не дарует бессмертия. Оно лишь откладывает неизбежное, вынуждая смерть ожидать у порога столь долго, сколь сможет существовать искалеченная душа. Помни же: всякий новый раскол ослабляет не сколько тело, сколько саму сущность. Душа, лишённая собственной цельности, перестаёт быть крепостью и становится раной, сквозь которую входит всё то, что прежде не имело власти над человеком»       Сколько после этой главы не он спал? Дней пять? Может быть, даже шесть? Он уже, честно говоря, не помнил. Каждый раз, стоило лишь закрыть глаза, как буквы снова проступали под сомкнутыми веками, будто вырезанные прямо на тонкой коже век, и теперь они возникали каждый раз, когда вокруг только-только становилось темно, — тем самым предрекая любого прочитавшего на неминуемые последствия.       «Ученик, ищущий в сих главах могущества, найдёт лишь средство. И если однажды средство покажется ему важнее цели, знай — книга уже завершила половину своей работы. Наитемнейшее искусство не искушает обещаниями, оно лишь ослабляет покровы совести, позволяя человеку впервые увидеть собственные желания такими, какими они существовали всегда»       Сейчас он, наверное, даже рассмеялся бы, если бы ещё умел; если бы вообще помнил, как это делается и если бы внутри осталось хоть что-то, способное смеяться. Но сил не находилось даже на то, чтобы окончательно сомкнуть глаза, наоборот, он держал их раскрытыми насильно, чувствуя, как веки дрожат от тяжести и боли, потому что закрыть их означало вновь оказаться наедине с этими строчками, а открывать — смотреть в непроглядную темноту.       Внезапно его начинало по-настоящему страшить то, что среди всего пережитого, сознание вытащило именно эту книгу, будто само пыталось напомнить ему о цене создания крестражей, о расплате за разрыв собственной души и тех последствиях, что настигали каждого причастного к этому разрыву.       Не то чтобы ему прежде не доводилось держать в руках тёмные артефакты, нет, конечно же приходилось и достаточно часто. Но всё это казалось детскими игрушками рядом с этим трактатом — книга не содержала заклинаний, которыми можно было бы восхищаться, она вообще не производила впечатления учебника, — скорее напоминала исповедь безумного открывателя и исследователя, поздно осознавшего, что некоторые знания не делают сильнее, а лишь постепенно лишают человека способности оставаться собой.       Именно поэтому её не следовало открывать, тем более в семнадцать лет.       Где-то совсем рядом, у стены неподалёку, внезапно раздался протяжный, едва уловимый слухом шорох. Всё пространство вокруг по-прежнему утопало в непроглядных сумерках, где тени давно перестали иметь очертания и превратились в одну сплошную чёрную массу, поглощавшую мебель, стены, низкий потолок и людей; однако глаза, измученные постоянным полумраком и научившиеся различать малейшие движения там, где другой увидел бы только темноту, всё же сумели уловить медленно скользнувший гипнотизирующий силуэт. Но гораздо раньше, чем он смог различить саму тень, сознание услышало звук, который невозможно было перепутать ни с чем другим, сколько бы времени ни прошло, — размеренное, неторопливое трение тяжёлой чешуи о гладкий холодный камень, сопровождающееся тихим сухим шелестом.       «Следует помнить: тьма никогда не входит в сердце извне. Она лишь занимает ту пустоту, которую волшебник собственными решениями, слабостями и выборами приготовил для неё заранее. Потому не обвиняй заклинания, древние артефакты или мастеров, давно исчезнувших в бездне времён, — обвиняй лишь руку, добровольно перелистывающую эти страницы»       Где-то впереди наконец появился небольшой дрожащий островок света, совсем крошечный, не способный разогнать окружающий мрак, но достаточный для того, чтобы тот жёлтым свечением расползся по гладким выпуклым чешуйкам огромного тела, позволяя наблюдать, как лениво переливается болотными, тёмно-зелёными и буро-коричневыми оттенками змея. Чешуйки ложились друг на друга, образуя идеальные ромбовидные узоры, и сознание, уже переставшее различать грань между ужасом и абсурдом, внезапно выдало совершенно нелепую мысль — протянуть руку, коснуться этой холодной поверхности кончиками пальцев и убедиться, действительно ли она настолько гладкая, какой кажется издалека. Даже не прикасаясь, он ощущал исходивший от неё пронизывающий холод.       Змея двигалась медленно, удивительно бесшумно для существа таких размеров, — её массивное тело изгибалось, едва ли не касаясь его собственного, распластанного на каменном полу, а жёлтые глаза с узкими вертикальными зрачками остановились на нём с жадным, голодным вниманием. Длинный раздвоенный язык неспешно высунулся наружу, коротко щёлкнул в воздухе, после чего снова исчез между сомкнувшимися челюстями.       — Полагаю, он всё-таки пришёлся тебе по вкусу, Нагайна? — Произнёс знакомый шипящий голос где-то совсем рядом, из той самой непроглядной темноты. — Посмотри на него внимательнее, не торопись, разве он не прекрасен?       Светлые ресницы его дрогнули, тяжело сомкнулись от усталости и почти сразу раскрылись вновь, но уже с заметным усилием, словно веки успели налиться свинцом, а окружающий мир всё сильнее расплывался перед глазами, превращаясь в мутные бесформенные пятна.       Нагайна вновь медленно качнула головой, подтягиваясь ещё ближе, и в следующее мгновение по его коже скользнуло чьё-то холодное размеренное дыхание. Но дыхание это принадлежало явно не змее.       — Посмотри только, Нагайна… — С искренним удовольствием протянул голос, и длинный, ледяной палец медленно лёг на его скулу, с небрежной силой вдавливаясь в кожу, после чего неспешно скользнул вдоль щеки, очерчивая линию челюсти. — Какая удивительно светлая кожа — тонкая, прозрачная, словно лучший шёлк, сотканный человеческими руками, какие правильные черты лица…       Палец медленно остановился у самого подбородка, слегка приподнимая его лицо вверх, заставляя смотреть перед собой, но взгляд его упорно соскальзывал куда-то в пустоту.       — Какая удивительная работа природы… — Задумчиво продолжил он, склонив голову набок и рассматривая его с любопытством. — Ты действительно напоминаешь редкий цветок, Драко, случайно распустившийся посреди поля, давно заросшего сорняками. Теперь становится куда понятнее, отчего Люциус и Нарцисса берегли тебя с такой одержимостью… право, жаль, что им так и не удалось сохранить своё самое драгоценное украшение.       Драко? Мерлин. Он вздрогнул от этого слова, — настолько неожиданно оно прозвучало, будто кто-то впервые за бесконечно долгие дни напомнил ему о существовании человека с таким именем. Оно эхом прокатилось где-то внутри головы, ударило новой волной и на короткое мгновение заставило его вспомнить, что когда-то его действительно звали именно так.       Холодный палец, до этого скользивший по его щеке, исчез так же неожиданно, как появился, и его место сразу занял прохладный кончик волшебной палочки, который неспешно провёл вдоль скулы, спустился ниже, задержался у шеи, после чего скользнул к ложбинке между ключицами, едва касаясь бледной кожи из-под распахнутого воротника светлой рубашки, давно переставшей быть светлой из-за бурых разводов засохшей крови и прилипшей пыли. От прикосновения по позвоночнику прокатилась ледяная дрожь, заставившая мышцы непроизвольно напрячься, а дыхание сбиться ещё сильнее.       — Сегодня, признаться, я необычайно великодушен, — отозвался рассеянный тон. — Тебе следовало бы ценить подобную щедрость, Драко, далеко не каждому выпадает честь увидеть меня в столь хорошем расположении духа. Скажи-ка мне, где сейчас болит меньше всего? Хотя нет, пожалуй, не стоит утруждать себя ответом. Мне всегда нравилось принимать подобные решения самостоятельно.       Палочка оторвалась от его груди, задержавшись в воздухе всего на какую-то долю секунды, прежде чем её кончик вспыхнул алым светом, и из него бесшумно вырвался тонкий луч заклинания. Он уже не был таким ярким, каким казался когда-то, в самом начале этих бесконечных пыток, не ослеплял своей насыщенной вспышкой и не рассекал воздух подобно молнии, наоборот, — теперь он казался приглушённым, изрядно потускневшим, словно даже сама магия постепенно изнашивалась от бесконечного повторения одного и того же действия. Казалось, что круциатус давно перестал быть обычным непростительным и превратился в привычное ремесло или хобби, которое выполняют без ненависти, без злости, без удовольствия, а исключительно потому, что так положено.       На этот раз боль не ударила, а осторожно и терпеливо проникла внутрь головы, будто искала самое уязвимое и слабое место, куда можно въесться глубже остальных, и лишь спустя мгновение Драко почувствовал, как внутри его черепа что-то принялось медленно сжиматься. Он давно перестал понимать, сколько раз переживал это ощущение — после четвёртого круциатуса счёт окончательно потерялся, оставив после себя только боль, разделявшую существование на короткие промежутки между очередными заклинаниями. И всё равно каждый новый приступ встречал его так, будто происходил впервые.       Не существовало привыкания, как и не существовало никакого облегчения.       Каждый следующий круциатус неизменно находил способ стать хуже предыдущего: виски стянуло с такой силой, будто тонкая металлическая проволока, прежде незаметно обхватывавшая голову, вдруг начала стремительно утолщаться в диаметре, превращаясь сначала в тяжёлые железные троса, а затем уже в раскалённые цепи, которые сжимали не только череп, но и шею, грудную клетку, позвоночник, рёбра, бёдра, словно постепенно затягивали его целиком внутрь собственной боли. Казалось, что череп начинает трещать изнутри, расходясь едва заметными невидимыми разломами, а в затылок кто-то благородно вдавливает раскалённый докрасна металлический прут, позволяя ему медленно прожигать кость слой за слоем. Все мысли, ещё мгновение назад метавшиеся вокруг собственного имени, книги, Нагайны, — исчезли без следа, будто их просто выжгли, оставляя внутри головы только одно огромное пульсирующее кровавое пятно, не имеющее ни формы, ни конца, ни очертаний.       Не выдержав, Драко снова рухнул головой к полу, обеими ладонями закрывая лицо и почти вжимая лоб в холодный камень под собой, и только спустя несколько бесконечно долгих секунд, когда собственное сознание окончательно сдавилось оглушительным гулом в голове, вытесняя абсолютно все мысли, он вдруг понял одну страшную вещь.       Крики, эхом заполнявшие весь особняк, отражавшиеся от стен, уходившие куда-то под высокий потолок и возвращавшиеся обратно, принадлежали уже не кому-то другому. Они принадлежали ему.       Маклагген, с присущей ему самоуверенностью уверял, что стоит лишь однажды перестать изображать несгибаемого героя, позволить себе закричать, выпустить эту боль наружу, и переживать её станет легче, будто сам крик способен забрать на себя часть мучений и боли.       Теперь же он всё-таки не вытерпел и сорвался, но никакого облегчения не последовало, даже наоборот. Стоило этому надломленному, хриплому крику вырваться наружу, как стало только хуже, потому что вместе с ним наружу прорвалось всё остальное — паника, отчаяние, бессилие, накопившийся ужас, и собственный голос, которого он сам уже давно не узнавал. Искусанные до крови губы дрожали, мышцы лица сводило судорогой, из груди один за другим вырывались сдавленные стоны, захлёбывающиеся всхлипами, и, несмотря на всё своё отчаянное желание остановиться, он больше не мог заставить себя замолчать.       Пальцы, всё ещё закрывавшие лицо, внезапно судорожно согнулись, и остатками уцелевших ногтей он с такой силой впился себе в собственные щёки, будто бы пытался тем самым содрать кожу, заставить новую физическую боль перекрыть ту, что разрывала голову изнутри, наказать самого себя за этот крик, за собственную слабость, за то, что всё-таки не выдержал. Ногти оставляли на коже длинные тонкие борозды, мгновенно наполнявшиеся кровью, а свежие царапины пересекали дорожки ещё не высохших слёз.       — Не стоит так с собой поступать, Драко.       Голос прозвучал укоризненно, с ноткой осуждения, так, словно речь шла о маленькой детской шалости, а не о человеке, который только что пытался собственными ногтями содрать с себя лицо, лишь бы на несколько секунд отвлечься от этой поглощающей боли. Заклинание исчезло, но вот боль совершенно нет.       Она никуда не ушла, не растворилась вместе с магией, не рассеялась вслед, а продолжала своё существование внутри него, расходясь тяжёлыми судорожными волнами по всему телу, то внезапно стискивая так, что становилось невозможно вдохнуть, то отдаваясь острыми толчками, то пульсируя в висках с такой силой, будто кровь вот-вот прорвёт сосуды, а затем неожиданно перекатывалась в пальцы, плечи, шею, и снова возвращалась к голове. Каждый вдох теперь превращался в отдельное испытание — пересохшее горло болезненно саднило изнутри, воздух проходил тяжело, с неприятным сиплым свистом, грудная клетка медленно вздымалась.       — Посмотри на меня.       Драко даже не попытался пошевелиться и сделать так, как требуют — страх давно перестал существовать в привычном человеческом понимании. Он не боялся ослушаться, потому что уже хорошо понимал простую закономерность, которой подчинялось всё происходящее здесь: любое действие, молчание, взгляд, любое слово неизменно находили собственное наказание, а потому между повиновением и сопротивлением больше не существовало никакой разницы. Идиома была до идиотского проста: если он поднимет голову — его будут мучить, если не поднимет — тоже, если ответит — продолжат наказывать, если промолчит — наказывать будут ещё дольше. Любое решение заканчивалось одинаково, отличаясь лишь порядком наложенных заклинаний и их длительностью.       Поэтому он продолжал лежать неподвижно, уткнувшись лбом в ледяной камень, чувствуя, как по щекам медленно стекают вперемешку кровь и слёзы, собираясь на подбородке тяжёлыми каплями, одна за другой срываясь вниз и с тихим влажным стуком разбиваясь о пол.       Пальцы неожиданно вцепились в воротник его рубашки, резко комкая плотную ткань у самого горла и одним коротким движением без всякого труда потянули вверх. Воротник неприятно впился в шею, грубо сдавливая дыхание, ткань натянулась, царапая кожу ключиц, а всё тело, совершенно утратившее способность сопротивляться, безвольно последовало за этим движением. У него уже не осталось сил даже на то, чтобы инстинктивно напрячь мышцы или отвернуться; ладони сами бессильно соскользнули с лица, открывая покрытые кровью щёки, свежие глубокие борозды от собственных ногтей и дрожащие искусанные губы. Он пытался посмотреть вперёд, но глаза больше не слушались: слёзы застилали такой плотной мутной пеленой, что мир окончательно лишился очертаний, превратившись в расплывчатые тёмные пятна, внутри которых невозможно было различить ничего. Всё существовало лишь как бесформенная масса света и тени.       Палочка вновь поднялась и едва заметно дрогнула в воздухе, описывая дугу, после чего из её кончика сорвалось совсем другое заклинание, но Драко даже не попытался понять его природу — ему давно стало всё равно, каким именно способом над ним будут издеваться дальше. Мягкое магическое прикосновение скользнуло по его лицу и он почувствовал, как тонкие разодранные полосы на щеках начинают медленно стягиваться, как воспалённая кожа неприятно зудит, соединяясь обратно, как кровь исчезает с поверхности ран, будто её никогда и не было, а глубокие царапины одна за другой растворяются без следа. Спустя всего несколько секунд лицо вновь выглядело безукоризненно — бледное, измученное, мокрое от слёз, но совершенно лишённое тех кровавых отметин, которые он сам только что оставил.       — Вот так значительно лучше. — Удовлетворённо произнёс Воландеморт, позволяя его телу снова тяжело осесть обратно на холодный каменный пол.       Он неторопливо выпрямился во весь рост, сложил руки за спиной, привычным жестом устраивая палочку между длинных тонких пальцев, после чего начал медленно расхаживать по комнате, размеренно постукивая указательным пальцем по древку.       — Всё-таки твоя внешность — удивительно щедрый подарок, оставленный тебе родителями, — неторопливо парировал Лорд, с лёгким смешком оборачиваясь к нему. — Было бы непростительным расточительством позволить подобной красоте испортиться по столь нелепой причине. Не стоит обращаться с собой так варварски, Драко.       Он остановился совсем рядом, и Драко вновь почувствовал этот знакомый холод, исходивший от него почти так же ощутимо, как исходит сырость от каменных стен.       — А теперь… — Лорд чуть склонил голову, и в его голосе вновь появилась едва различимая заинтересованность, — расскажи мне о Гарри Поттере. Что-нибудь достаточно интересное.       Лицо больше не жгло от глубоких царапин, а вот отголоски круциатуса тяжёлым спутанным клубком всё ещё ворочались по всему телу, неприятно сжимая желудок, перекатываясь спазмами по внутренностям, отчего его временами начинало мутить настолько сильно, что хотелось просто вывернуться наизнанку. Драко неподвижно лежал на спине, не ощущая под собой холодной жёсткости камня, смотрел куда-то вверх, позволяя взгляду медленно скользить по потолку, и чувствовал только одно — как слёзы, давно переставшие течь, постепенно высыхают на щеках, неприятно стягивая кожу тонкой липкой плёнкой.       Он продолжал бессмысленно смотреть вперёд — чуть поодаль от него, растворяясь в густом полумраке, висела большая хрустальная люстра, невероятно роскошная, с десятками длинных белых свечей, аккуратно закреплённых по кругу. Фитили давно почернели, воск застыл тяжёлыми потёками, а сами свечи уже очень много дней оставались нетронуты огнём.       В голове давно уже не оставалось привычных мыслей, воспоминаний, случайных образов или даже беспорядочного фонового шума, сопровождавшего любого человека. Вместо этого внутри него медленно разрасталась плотная материальная темнота, что временами ему казалось, будто она действительно заполняет череп изнутри, вытесняя всё остальное. Он с лёгкостью переставал помнить, что происходило несколькими часами ранее, не мог восстановить в памяти события вчерашнего дня, а если очень сильно пытался сосредоточиться, то обнаруживал лишь отдельные обрывки, никак не желающие складываться в одну единую картину. Драко почти не сомневался, что не запомнит и сегодняшний день, не удержит даже того короткого мгновения, когда собственными пальцами раздирал себе лицо до крови.       Он больше не сопротивлялся боли так, как прежде, не пытался сохранять достоинство, не думал о собственном теле, не держался за жизнь так отчаянно, как раньше. Всё это постепенно перестало иметь хоть какое-либо значение, и единственным настоящим страхом, единственной причиной, по которой он продолжал просыпаться после каждого нового приступа боли, оставалась его расшатанная окклюменция — тот последний каменный бастион, который всё ещё отделял Лорда от всего того, что не должно было оказаться в его руках.       Именно поэтому та едва заметная светлая трещина, впервые появившаяся совсем недавно, теперь казалась ему страшнее любых заклинаний или пыток. Он чувствовал её где-то внутри собственного сознания — тонкую, сначала незаметно пересекающую монолитную стену, затем всё более тёмную, всё глубже уходящую внутрь камня. С каждой новой попыткой вторгнуться в его разум, по её краям начинала медленно осыпаться холодная каменная крошка, сперва отдельными песчинками, а затем мелкими кусками; и всякий раз ему приходилось буквально удерживать её силой собственной воли, боясь даже представить, что произойдёт в тот миг, когда один из этих осыпающихся осколков окажется чересчур большим, уже полностью разрушая его защиту.       И именно поэтому в те редкие минуты, когда туман ненадолго рассеивался в голове, когда мысли вдруг становились чуть яснее, когда удавалось выстроить хотя бы несколько последовательных фраз одну за другой, он всякий раз возвращался к одному и тому же мучительному вопросу, который не отпускал его уже неизвестно сколько дней: чем ещё можно отвлечь их? Что сказать, что сделать, что позволить с собой сотворить, лишь бы они перестали лезть в его голову? Пусть продолжают ломать измываться, пусть снова срывают ногти, пусть режут, жгут, калечат, накладывают круциатус столько раз, сколько пожелают, лишь бы отказаться от легилименции, лишь бы снова вернуться к боли, которую можно пережить телом. Потому что держать этот оплот в голове становилось уже невозможно.       Хрустальная люстра под потолком едва заметно отбрасывала короткие блики.       — Беллатриса, — не повышая голос, неожиданно позвал Воландеморт.       Он по-прежнему не сводил взгляда с Драко, и даже сквозь расплывающуюся пелену слёз Малфой отчётливо различил этот жадный интерес, вспыхнувший в алых глазах.       — Подойди сюда, Беллатриса, мне кажется, ты давно не видела своего племянника.       Драко медленно закрыл глаза. Он даже не представлял себе, где всё это время находилась Беллатриса, но уже через несколько секунд услышал знакомый характерный звук её шагов — острые каблуки неторопливо и размеренно отбивали один удар за другим по каменному полу. Судя по тому, как долго этот звук приближался, женщина до этого момента стояла где-то у самого входа, сливаясь с темнотой, молчаливо наблюдая за происходящим, и лишь теперь покорно двинулась вперёд.       Она остановилась совсем рядом и замерла, не произнося ни единого слова. Беллатриса Лестрейндж, женщина, которая прежде не могла удержаться от злорадного смеха, язвительных замечаний или безумного восторга при виде чужой боли, теперь долго и терпеливо молчала. Драко не знал, сколько прошло времени со смерти родителей — несколько дней, неделя, может быть, две, может вообще месяц, — он давно перестал различать утро и вечер, потому что плотные портьеры всё так же наглухо закрывали окна, не позволяя ни одному лучу света проникнуть в дом; и время здесь давно превратилось в бесконечную растянутую темноту.       — Может быть, у тебя получится разговорить Драко, он удивительно упрямый мальчик, — с откровенной скукой пожаловался Воландеморт, неторопливо отходя в сторону. — Только, Беллатриса, давай без излишней самодеятельности.       Она даже не взглянула на него, никак не отреагировала на приказ, лишь медленно повернулась к Драко, и каблуки её высоких сапог с неприятным скрипом провернулись по каменному полу. Женщина не спешила, словно позволяла ему самому представить, что сейчас произойдёт, и чем дольше длилось её молчание, тем сильнее всё тело начинало напрягаться в ожидании первого удара. Несколько секунд он считал про себя, лишь бы не слушать, как где-то совсем рядом по камню неторопливо ползёт тяжёлое тело Нагайны, как ветер с глухим воем ударяется в закрытые окна, как собственное сердце болезненно стучит где-то уже в горле.       А затем Беллатриса едва заметно приподняла носок сапога и совершенно спокойно перенесла вес всей своей ноги на его руку. Хруст оказался неожиданно тихим.       Пальцы моментально выгнуло под невозможным углом, суставы с лёгкостью разошлись под тяжестью её тела, и боль не просто ударила — она молнией взвинтилась от кончиков пальцев через запястье прямо в плечо, с такой силой врезавшись в позвоночник, что всё тело непроизвольно дёрнулось, будто его прошило обжигающим разрядом. Драко с силой впился зубами в собственный язык, и почувствовал, как горячая кровь мгновенно растеклась по нёбу, смешиваясь с металлическим вкусом слюны, однако удержать внутри этот звук уже не смог — из груди сам собой вырвался короткий, надломленный стон, больше похожий на судорожный всхлип. Мышцы живота болезненно свело так резко, что его буквально согнуло изнутри, дыхание сорвалось на рваный, сиплый вдох, перед глазами всё дрогнуло, а выступившие на ресницах слёзы сорвались вниз сами собой.       Он хотел отдёрнуть руку, хотел хотя бы инстинктивно вырвать её из-под сапога, но не смог — Беллатриса не давила сильнее, ей и без того хватало собственного веса, чтобы со спокойствием продолжать дробить его пальцы, позволяя боли расползаться всё дальше, превращаясь в раскалённую волну, проходившую через всё тело.       И именно в тот миг, когда боль только-только успела осесть где-то глубоко внутри него пульсирующим раскалённым комом, расположившимся вдоль руки, Беллатриса, даже не подумав убрать сапог с его искалеченных пальцев, качнула запястьем и небрежно взмахнула палочкой. Алый луч без малейшей паузы мелькнул между одним мучением и следующим, и круциатус вновь вцепился в него с такой жадностью, словно за эти несколько секунд отсутствия успел изголодаться по человеческой плоти.       Вот только Лестрейндж никогда не пытала так, как это делал Тёмный Лорд. Воландеморт предпочитал растягивать боль, позволяя ей проникнуть глубже, заполнить человека целиком, сделать его собственной оболочкой, пока от личности не останется ничего, кроме бесконечной агонии. Беллатриса же не давала этой боли ни секунды устояться — едва круциатус успевал скрутить внутренности, заставить мышцы натянуться, едва сознание начинало беспомощно подстраиваться под новый уровень страдания, как она с лёгкостью отпускала заклинание, позволяя телу судорожно вдохнуть, поверить в исчезновение боли, и в следующее мгновение вновь вонзала его, наслаждаясь тем, как организм не успевает привыкнуть ни к её приходу, ни к её исчезновению. Она словно играла с ним, ломая не тело, а саму способность сознания принять хоть какую-то устойчивую форму.       К этому бесконечному рваному ритму боли добавлялось ещё и тяжёлое давление её сапога, всё так же прижимавшего к каменному полу сломанные пальцы, и каждый раз, когда заклинание вновь прошивало его тело, Беллатриса едва заметно переносила вес вперёд, сильнее вдавливая подошву, отчего кости отзывались едва различимым хрустом, теряющимся среди его собственного крика. Драко больше не успевал собраться, не успевал стиснуть зубы, не успевал построить внутри себя стену, за которую раньше прятался от боли.       И потому уже с первого нового удара надломленный и сиплый крик сорвался с его губ сам собой. Он пытался прикусить язык, пытался сомкнуть челюсти, пытался хотя бы этим удержать себя, но зубы беспорядочно скользили друг об друга, всё тело мелко дрожало, а дыхание сбилось окончательно. Несмотря на пронизывающий холод дома, рубашка прилипла к спине, по вискам и шее тонкими ручьями стекал пот, смешиваясь с ещё не высохшими слезами, светлые волосы липли ко лбу, а каждая новая судорога проходила по телу так сильно, что ему казалось, будто позвоночник вот-вот переломится пополам.       — Ты, кажется, оглох, Драко? — Поинтересовалась Беллатриса ровным, бесстрастным голосом, без намёка на злое веселье, что сопровождало её всегда. — Лорд всего лишь попросил рассказать что-нибудь о Поттере, а ты валяешься здесь и корчишься. Какое разочарование, где твои манеры?       Не услышав ничего, кроме его сбивчивых всхлипов, она шумно вдохнула, словно теряя терпение, и, даже не меняя выражения лица, ещё сильнее навалилась всем весом на его руку. Где-то под подошвой глухо и неприятно хрустнуло в очередной раз, и новая волна боли ударила по телу одновременно с очередным круциатусом, — настолько внезапно, что Драко уже не различал, что именно причиняет ему больше мучений — сломанные пальцы или заклинание.       — Ну же, — продолжила она, склоняясь ниже, так близко, что он почувствовал её горячее дыхание сквозь собственные судорожные вдохи. — Где же твоя знаменитая гордость? Где этот высокомерный наследник древнего рода, который смотрел на всех сверху-вниз? Неужели Поттер стоит того, чтобы ты подыхал за него здесь, как побитая шавка?       — Пожалуйста…       Слово сорвалось с губ прежде, чем он успел его остановить; вылетело вместе с рваным судорожным вдохом, больше похожим на всхлип, и в ту же секунду Драко показалось, будто внутри него что-то с мерзким хрустом надломилось окончательно, но явно не позвоночник. За всё это бесконечно растянувшееся время он позволял себе плакать, терять сознание, задыхаться от боли, молчать, до крови прокусывая собственный язык, но никогда, ни единого раза не позволял себе просить. Просьба означала признание собственного поражения, означала капитуляцию, означала, что они всё-таки сумели его сломать окончательно. И теперь, услышав собственный голос, жалкий до такой степени, что самому стало противно, он ощутил не столько стыд, сколько отвращение к самому себе, настолько сильное, что захотелось содрать с себя кожу вместе с этим унизительным звуком.       — Пожалуйста… — Неслышно повторил он, захлёбываясь каждым словом, чувствуя, как горячие слёзы снова сами собой выступают на глазах и прилипают к ресницам. Он уже и сам не понимал, о чём именно просит — прекратить ли пытку, убить его немедленно или позволить наконец потерять сознание. — Прошу… хватит… пожалуйста…       Беллатриса замерла всего на долю секунды, затем наклонилась ещё ближе, касаясь своими спутанными чёрными локонами его лица, словно не расслышала последних слов, и её безумные тёмные глаза с отвращением вглядывались в его лицо, будто она хотела увидеть именно тот миг, когда окончательно исчезнет последняя искра сопротивления, когда он окончательно превратится в покорную бессловесную тень самого себя. Но внезапно где-то высоко над ними вдруг раздался сухой громкий треск.       Он прозвучал резко и весьма неуместно для гостиной, где звучал лишь тихий голос женщины и сорванный плач Малфоя, так что Беллатриса инстинктивно вскинула голову прежде, чем успела понять, что именно произошло. И почти сразу вслед за её реакцией тяжёлая хрустальная люстра, висевшая под самым потолком, мелко задрожала, вибрациями отдаваясь повсюду.       По стеклянным подвескам одна за другой побежали тонкие серебристые трещины, мгновенно расползаясь по прозрачному хрусталю; металлическое крепление качнулось и жалобно взвизгнуло, прежде затем вся конструкция с оглушительным грохотом лопнула сразу в нескольких местах, не выдержав той дикой, неконтролируемой вспышки магии, что вырвалась из Драко вместе с болью, страхом и отчаянием.       Хрустальные подвески осыпались вниз настоящим ледяным дождём, сотни острейших прозрачных осколков одновременно сорвались с потолка, вспыхивая в дрожащем свете свечей и разлетаясь по комнате сверкающим веером. Свечи слетели со своих креплений вслед за стеклом, тяжело оседая на пол; мелкие кусочки хрусталя со звоном дробились о каменный пол, отскакивали от стен, впивались в мебель, рассыпались под ногами, летя во все стороны.       Беллатриса с раздражённым вскриком резко шарахнулась назад, инстинктивно закрывая лицо свободной рукой и одновременно отступая на несколько шагов, чтобы избежать летящих прямо ей в глаза обломков. Каблук сорвался с искалеченной кисти, давление внезапно исчезло так же резко, как и круциатус.       Драко рефлекторно вскинул здоровую руку, резко прикрывая лицо предплечьем и чувствуя, как над ним с оглушительным хрустом, звоном и треском разлетаются десятки, а может быть и сотни мелких хрустальных осколков, со свистом рассекающих воздух, царапающих волосы, впивающихся в кожу открытых рук и шеи, оставляя после себя тонкие жгучие порезы. Сжавшись, он бессознательно уткнулся лицом в ледяной каменный пол, обеими руками прикрывая голову, будто от этого действительно можно было укрыться, и именно тогда последние остатки того хрупкого самообладания, которое он с таким отчаянным упрямством удерживал все эти бесконечные дни, окончательно рассыпались вместе с разбившейся люстрой. Потому что сил удерживать внутри себя всё остальное у него уже попросту не осталось.       Он рыдал уже не пытаясь этого скрыть, не стараясь заглушить собственное дыхание, не кусая губы до крови, чтобы проглотить очередной всхлип, как делал раньше, продолжая судорожно содрогаться. Плечи мелко тряслись, лопатки болезненно сводило непрекращающейся судорогой, грудная клетка сжималась, а горячие слёзы бесконечным потоком стекали по щекам, смешиваясь с пылью, поднятой разбившимся хрусталём, — и всё это вместе казалось каким-то унизительным доказательством того, насколько низко он успел пасть.       И хуже всего было даже не то, что он плакал, хуже было то, что ему стало совершенно всё равно на это. Ему больше не хотелось сдерживаться, не хотелось казаться сильнее, не хотелось помнить о собственной гордости, фамилии, воспитании, о том, каким человеком он был ещё совсем недавно, потому что всё это осталось где-то далеко, за пределами этой комнаты, за пределами этого дома, за пределами боли, которая медленно и методично день за днём превращала его в жалкие останки самого себя. Он только чувствовал, как болезненно ноют сломанные пальцы, как в них с каждым ударом сердца просыпается тупая пульсирующая ломота, как многочисленные порезы от стекла начинают неприятно щипать, как судорогами сводит живот после бесконечных круциатусов, как дрожь проходит по позвоночнику, не в силах больше заставить собственное тело перестать вздрагивать.       Где-то совсем рядом послышался тяжёлый вздох, затем негромкий шелест мантии, звук стряхиваемых с ткани стеклянных крошек и только после этого раздался приглушённый, чуть напряжённый голос:       — Боюсь, мой Лорд, если продолжить в том же духе, он начнёт выбрасывать магию всё чаще, выбросы будут становиться только сильнее, и в следующий раз у нас над головами может рухнуть уже не люстра.       По комнате вновь кто-то медленно прошёлся, не обращая ни малейшего внимания на толстый слой битого стекла под ногами, и каждый шаг сопровождался неприятным хрустом, словно кто-то нарочно вдавливал хрусталь в камень каблуками, превращая дорогие подвески в мелкую сверкающую пыль. Затем донёсся знакомый скрип кожаного дивана, негромкое постукивание древком палочки о подлокотник, и спустя несколько секунд Воландеморт весьма спокойно ответил:       — Пожалуй, ты прав.       Небольшая пауза повисла в комнате, прежде чем он продолжил дальше:       — Как жаль, Драко, — пробормотал Тёмный Лорд, — а ведь сегодняшний вечер только начал становиться по-настоящему интересным, но обстоятельства, как это часто бывает, вмешиваются самым досадным образом. Завтра меня ожидают дела в Министерстве, и выходит, что мы с тобой не увидимся до самого вечера. Какая досада… мне даже будет не хватать нашего общения.       Ответом ему стали только всё те же тяжёлые, срывающиеся всхлипы, на что Беллатриса раздражённо цокнула языком, брезгливо глядя куда-то себе под ноги, будто перед ней лежал не человек, а раздавленный таракан.       — Уберите отсюда это ничтожество, пока оно окончательно не затопило комнату своими соплями, у меня уже голова начинает раскалываться от его скулежа.       Приказ был исполнен мгновенно — кто-то подошёл сразу, вновь безжалостно разламывая сапогами разбросанные повсюду стеклянные осколки, после чего сильные чужие руки без особых церемоний подхватили его с пола целиком, уже даже не пытаясь поставить на ноги, словно заранее понимали, что никакого смысла в этом нет, потому что идти самостоятельно он всё равно больше не способен. Его тело беспомощно обмякло, голова бессильно качнулась куда-то в сторону, руки безвольно повисли.       Сознание окончательно падало в тёмную пустоту, звуки вокруг становились всё глуше, но уже у самых дверей до него всё же долетели обрывки нового разговора:       — Мой Лорд, по поводу Маклаггенов… — Голос, удивительно похожий на голос Руквуда, звучал безразлично и сухо, — они по-прежнему отказываются открыть доступ к семейному сейфу.       — Вот как… — Бесстрастно протянул Воландеморт. — В таком случае…       Оставшиеся слова растворились где-то за закрывающейся дверью, смешались с гулом крови в висках, тяжёлым дыханием и темнотой, которая вновь медленно и неотвратимо накрывала его сознание, ничего не оставляя после себя.