Падение Сатурна

      Длинные зубья золотого гребня медленно плывут по рубиновым волосам госпожи Сенджу, разделяя густые пряди и помогая им изящно осесть мягкими волнами вокруг фарфоровой нежной шеи и такого же совершенного женского лица. Её кожа белая, как полотно, но с лёгким розовым отливом из-за дребезжащего тёплого света, который исходит от расставленных в комнате свеч. Тонкие губы не покрыты насыщенно-багровой краской, поэтому сейчас лицо Мито кажется моложе и мягче, лишь чёрные глаза, смутно мерцающие в полумраке, смотрят в зеркало напряжённо и неподвижно, выдавая собой мрак той бури, что ежедневно свирепствует внутри женского тела.       Госпожа Сенджу неустанно расчёсывает свои волосы, находя в этой бытовой привычной рутине медитативное успокоение, которое ей не даёт проклятый голубой кулон, бесполезно висящий мёртвым грузом на её шее. Мито, не глядя, невольно касается безделушки тёплыми пальцами свободной руки, наощупь находя тонкие кристальные грани в ложбинке между своими мягкими и такими же бесполезными грудями под свободной полупрозрачной тканью ночного одеяния. Гребень впивается в волосы чуть сильнее, и госпожа Сенджу вынужденно ослабляет хватку, отпуская кулон и прикрывая глаза, чтобы сделать глубокий расслабляющий вдох.       У порога слышатся тихие, твёрдые шаги, за ними — бесцеремонный шорох сёдзи и короткий, деликатный кашель, требующий к себе внимания. Мито снова поднимает веки и встречается равнодушным взглядом с глазами Тобирамы.       — Вы — бесстыдник, Тобирама-сан. Так вламываться в покои замужней женщины, к жене собственного старшего брата…       Голос госпожи Сенджу звучит в поздней вечерней тишине тихо, но весомо и властно. Она не прерывает своего занятия, продолжая орудовать гребнем с первозданной женственной грацией, и даже не пытается прикрыть свои наполовину обнажённые плечи и верхнюю часть груди — ей, в общем-то, всё равно, каким взглядом смотрит на неё её собственный деверь. Для неё в последнее время в принципе уже практически ничего не имеет значения, кроме внутренней боли и потери.       — Вам ли, спокойно сидящей в неглиже перед холостым мужчиной, говорить о бесстыдстве? — Тобирама отвечает так же тихо, его голос спокоен, но безучастен, как ровен и непоколебим голос лекаря, вынужденного сообщить о летальном исходе. — Вы бы не открыли мне, спроси я разрешения, Мито-сан. Мы оба это знаем, будьте честны.       Мито наконец опускает руку, убирает гребень в деревянный футляр, когда-то искусно и любовно вырезанный мужем ей в подарок, и наконец смотрит через зеркало прямо на мужчину, сложив руки на коленях. Она немного склоняет голову набок, позволяя волосам мягко стечь вниз по круглому склону её плеч, и всё-таки натягивает нежную ткань выше, не теряя своего достоинства и по-прежнему невозмутимо глядя на младшего Сенджу.       Тобирама стоит ровно, скрестив руки на груди и лишь слегка прислонившись твёрдым плечом к раме сёдзи. Челюсти его плотно сжаты, но не от похоти, которой в нём и без того нет, а от чего-то гораздо более сложного, что Мито не может прочесть в его не менее сложной чакре. Она в очередной раз делает глубокий вдох и с тихой, безграничной усталостью в голосе спрашивает:       — Для чего вы пришли ко мне в столь поздний час, Тобирама-сан? Вы разбудите брата, он и так спит чутко и беспокойно, вам ли не знать об этом…       — В отличие от вас, он хотя бы спит, — Сенджу отвечает ей чуть резче, чем планировал, но тут же берёт себя в руки, как всегда безупречно восстанавливая контроль над собственными эмоциями, и продолжает более дипломатично: — Вы же терзаете себя бессонницей и давитесь бесполезными отварами, которые вам не помогают, и я в упор не понимаю, зачем. Мито-сан, если печать ослабнет ещё раз…       Мито прерывает его резким взмахом руки, подняв ладонь вверх, и одним сильным движением срывает тонкую тесьму со своей шеи. В её чёрных глазах на мгновение вспыхивают красные искры, и Тобирама отстраняется от дверной рамы, принимая настороженную, более твёрдую позу боевой готовности.       — Эти отвары, о которых вы говорите, не менее бесполезны, чем эта штука у меня на шее! — Мито озлобленно отбрасывает кулон на татами, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться на гневный возглас, и проводит по волосам подрагивающими пальцами, пытаясь дышать глубже, как учил супруг.       В области живота начинает печь, поэтому Мито всё же поспешно подбирает брошенный кулон, с униженным видом наматывая его обратно на свою напряжённую шею. Теперь, помимо рук, дрожит и её нижняя губа, и госпоже Сенджу приходится немного наклонить голову вниз, чтобы ненадолго прикрыть лицо распущенными волосами и вернуть самообладание. Негоже наследнице рода Узумаки и жене Бога шиноби показывать свою слабость перед кем-то вроде Сенджу Тобирамы.       Тобирама же расслабляет плечи, видя, что госпожа всё ещё способна самостоятельно сдерживать чакру биджу, медленно входит в комнату и тихо опускается на колени на почтительном расстоянии от Мито, идеально ровно выпрямив широкую спину и молча глядя на стену перед собой. Наконец он поворачивает голову и смотрит на недвижимую Мито чуть более мягким взглядом, в котором, при желании, можно даже разглядеть сочувствие.       — Я не буду вновь произносить слов соболезнования, но вы должны открыть глаза и посмотреть на реальную жизнь без пелены боли, что вас ослепляет, — Тобирама, как всегда, говорит о важных вещах равнодушно, практически с пренебрежением, чтобы, Ками упаси, не показать, что он чувствует сопричастие. — Если вы всё ещё хотите обеспечить будущее для вашего брака, я…       — Не смей больше никогда говорить со мной об этом, Сенджу!       У Мито не получается до конца вернуть контроль своим чувствам, и она поднимает на мужчину искажённое отчаянием лицо, стиснув пальцами ткань на коленях. Ромбовидная отметина на её лбу расплывается в складках кожи и становится похожа на остроконечную звезду. Тобирама тихо вздыхает, не меняясь в лице, и вновь пытается воззвать к той мудрой, зрелой женщине, на которой так благополучно и, увы, так несчастно женился его брат и которая теперь с головой поглощена собственной скорбью и самоуничижением.       — Мито-сан, позвольте…       — Молчи, ёкай, или я вырву тебе язык собственными руками! — госпожа Сенджу шипит, чтобы не кричать, и сглатывает ком в горле. Свечи в комнате практически погасли, и оранжевый свет теперь искрится только в глазах молодой джинчуурики. — То, что ты предлагаешь, — отвратительно и противно природе! Хаширама пришёл бы в ужас, узнай он о том, что…       — Хаширама умирает, Мито, и ты тоже это знаешь…       Мито вздрагивает, как от удара, но не столько от неформального обращения, сколько от произнесённых Тобирамой слов. Она отворачивает лицо обратно к зеркалу и смотрит на своё отражение с неимоверной болью, сжимая кулаки на коленях с такой силой, что короткие ногти впиваются в нежную кожу ладоней. Младший Сенджу не смеет касаться её, зная, что тем самым он только усугубит ситуацию и, возможно, даже спровоцирует всплеск чакры биджу, а Хашираму нельзя будить сейчас — он только недавно уснул.       Мито наконец даёт волю скорби по своему терпящему стремительный крах браку и сгибается пополам с тихим всхлипом, прижимая ладони к ныне плоскому животу, на котором под тонкой тканью ночного платья полыхает Печать Четырёх символов, питаемая яростью и кровожадностью Кьюби внутри неё. Тобирама тоже расслабляет спину, не прекращая смотреть на госпожу, и говорит уже спокойно и понимающе, изо всех своих душевных сил стараясь звучать искренне и убедительно:       — Твой муж, мой брат — умирает, и пока что об этом знаем только мы одни, — Мито от этих слов сотрясает новый приступ немых рыданий, и Тобирама тоже сглатывает острую невидимую преграду, внезапно вставшую поперёк горла. — Скоро узнает вся Коноха, и до тех пор, пока это не произошло, я настоятельно рекомендую прислушаться к моему совету и серьёзно рассмотреть возможность искусственного зачатия при помощи его плоти, пока это ещё законно…       — Законно? — Мито совсем не грациозно вытирает влажный нос краем своего рукава и горько ухмыляется, слизывая с губ солёные слёзы. — У него уже есть ребёнок, он не согласится на такой изврат…       — И ты согласна мириться с этим?       Мито молчит, пристыженно опустив взгляд и плотно сжав бледные губы.       Разумеется, она не могла найти в себе сил достойно принять тот факт, что у Хаширамы уже есть сын лет восемнадцати, который успешно прошёл обучение в недавно отстроенной Академии и теперь даже ходит в дозор наравне со взрослыми шиноби Конохи. Хаширама, конечно, знал о его существовании, никогда не избегал встреч с ним, как с одним из дозорных собственного клана, но и не испытывал к юноше никаких отеческих чувств, поскольку Норайо Сенджу был рождён от молодого наследника клана некой безымянной наложницей ещё во времена Эпохи великих клановых войн.       Честно говоря, Хаширама сейчас не смог бы вспомнить даже имя той девушки, с которой он тогда провёл ровно одну навязанную ночь, поэтому Мито не испытывала по отношению к нему женской ревности. Её чувства были куда более болезненными и более тяжёлыми, потому как это была ревность несостоявшейся матери к уже существующему чужому ребёнку, рождённому из долга, а не из любви, и не любящей женой, а случайно выбранной девушкой.       Хаширама никогда не избегал встреч с Норайо, но их избегала Мито, будучи слишком уязвимой перед живым воплощением и естественным продолжением своего мужа, род которого будет жить благодаря совершенно чужой и брошенной ветви клана, а не ей — законной супруге.       Госпожа Сенджу судорожно выдыхает, смахнув с щёк пару солёных капель, и поворачивает голову, чтобы посмотреть на Тобираму, по-прежнему сверлящего её алым водянистым взглядом.       — Если я оказалась не способна родить ему ребёнка, значит, я буду стараться делать всё, чтобы сохранить деревню после его смерти, — голос джинчуурики звучит тихо и надломлено, даже не скрывая её истинных эмоций. — Коноха ведь тоже его дитя…       Тобирама в ответ лишь цинично фыркает и отворачивает лицо.       Странный он человек, этот Сенджу… Мито прекрасно знала, что он сенсор, её способности улавливали его отличную от остальных шиноби чакру с самой первой их встречи у ворот Конохи, когда делегация Узумаки привезла свою невесту на чужие земли. Чакра Тобирамы резонировала с чакрой каждого из уроженцев Узушио, признавая равных себе по силе, но сама Мито никогда не испытывала к ней особой симпатии. Для неё чакра Тобирамы Сенджу и он весь целиком были чересчур цепкими и негостеприимно холодными, порой совершенно бестактно сующими щупальцы своей жажды контроля в совершенно не требующие этого дела.       Брак Мито с его старшим братом тоже не поддавался исключению, и иногда новоиспечённой Сенджу было от этого откровенно противно. Хаширама однажды в весьма грубой форме указал брату на его место в вопросах, касаемых личной жизни Хокаге, но от этого мания Тобирамы не просто не исчезла, а наоборот возросла в разы, вопреки приказу. Хаширама никогда не обладал высоким уровнем доверия и авторитета в глазах его младшего брата, и потому Мито чувствовала себя уязвимой, особенно теперь, когда её муж действительно начинал угасать, постепенно оставляя её наедине с призраком утерянного в родах ребёнка и с тенью этого бледного жёсткого мужчины, что сейчас сидит по левую руку от неё.       — Если вам более нечего сказать своей госпоже, то я требую, чтобы вы покинули мои покои и больше никогда не приходили сюда вновь без приглашения, Тобирама-сан. Иначе я гарантирую, что следующий ваш разговор с Хокаге о границах дозволенного пройдет более радикально…       Её голос звучит твёрже и чуть громче, чем раньше. Мито не нравится использовать власть как инструмент запугивания, но жизнь из раза в раз вынуждает её делать это снова и снова, поэтому сейчас госпожа Сенджу снова филигранно надевает маску изящного хладнокровия и поворачивает голову в противоположную мужчине сторону, явно демонстрируя, что разговор окончен. Тобирама до хруста сжимает кулаки, поднимается на ноги одним молниеносным движением и, не прощаясь, стремительно покидает комнату, на удивление бесшумно закрыв за собой сёдзи.       Только когда его шаги окончательно затихают в ночной тишине, Мито позволяет себе расслабить спину и тихо лечь на футон, уязвимо приняв позу эмбриона, похожего на тот, что беспомощно умер при выходе из её собственного тела пару месяцев назад.

***

      Утром Мито находит мужа в столовой. Хаширама сидит на дзабутоне, сгорбившись над столиком чабудай, и рассеянно ковыряется палочками хаси в миске с рисом. Под его глазами по-прежнему видны тени усталости, но в остальном лицо старшего Сенджу выглядит умиротворённым — значит, прошлой ночью он спал хорошо, и это немного успокаивает Мито. Она коротко кивает прислуге, уже накрывающей завтрак для госпожи, и опускается на свой дзабутон напротив супруга, наблюдая за тем, как он медленно шевелит челюстями, не обращая внимания на появление жены. Её сон был, как обычно, плох, но, благодаря утренним процедурам, лицо Мито кажется свежим и здоровым, вдобавок к розовым щекам она натягивает мягкую улыбку и буквально в одно незаметное мгновение вновь преображается в любящую, заботливую супругу.       — Твой сон сегодня был спокоен, Хаширама?       Сенджу забавно вздрагивает от звука знакомого голоса и поднимает голову, отбросив волосы за плечи. В его карих глазах тут же мелькает искра осознанности, когда их с Мито взгляды наконец встречаются, Хаширама проглатывает очередную порцию своего пресного риса и улыбается в ответ.       — Этой ночью мне было гораздо лучше, душа моя, — его лицо озаряется такой ничем не прикрытой нежностью, что Мито не может заставить себя злиться сейчас на его былую эгоистичную замкнутость. — Благодарю тебя за понимание.       Госпожа Сенджу коротко кивает, с трудом удерживая ровную улыбку на лице, но тут же поспешно опускает голову и приступает к завтраку. Губы её, вопреки всем усилиям, всё равно дрожат, поэтому приходится жевать чуть усерднее, чтобы Хаширама ничего не заметил, — ни к чему ему видеть подобные слабости, Мито это понимает.       Мито в принципе много чего понимает: понимает, что никто из людей не рождается со знанием, как быть хорошим супругом или родителем; понимает, что никто по-настоящему не готов к сложностям во время беременности и родов, особенно к потере долгожданного ребёнка во время этих животворящих процессов; она понимает, что Хаширама испытывает ту же боль, но ей очень тяжело смириться с тем, что у него не получается достойно справиться с этим испытанием и оказать помощь своей жене; она понимает, что Сенджу Хаширама в первую очередь — человек, такой же смертный и уязвимый, как и все остальные, но ей безумно сложно не вешать на него ярлык безграничной силы, соответствующей титулу «Бог шиноби». Мито до безумия хочется, чтобы ей помогли, но она понимает, что единственной помощью для неё является лишь лазурный кулон на шее и мерзкое предложение Тобирамы об искусственном тайном зачатии. Мито понимает многое, но легче ей от этого не становится…       После завтрака Мито провожает Хашираму в Резиденцию, целует его в смуглую щёку на прощание и молчаливо радуется его тихому смеху, когда она поправляет сбившуюся шляпу Хокаге на макушке мужа.       Могла ли она подумать, что когда-нибудь смех этого мужчины сможет радовать её ещё сильнее, чем в первый год их знакомства? Едва ли.       День проходит, как обычно, в процессе подписей клановых списков, которыми Мито теперь должна заниматься на правах супруги лидера. Она с каждым новым прожитым в Конохе днём всё успешнее вживается в роль Сенджу, натягивает на себя эту новую кожу всё плотнее, не жалуясь и не переча, но иногда, совсем изредка, позволяет себе слабость, с позволения Хокаге, посещать новенький, недавно отстроенный храм на охраняемой окраине деревни, куда поместили храниться божественные маски, принадлежащие Узушио. Ещё на этапе постройки Хаширама категорически отказывался помещать столь священное для его жены место непосредственно на территории Конохи — у клана Узумаки не было своего угла на материке, но их культура была столь уникальна и столь отлична от культуры любого из кланов страны Огня, поэтому Хокаге так яро вступался за сохранение их традиций вдали от беспокойного сердца Конохагакуре. Союз между Сенджу и Узумаки, между Огнём и Водоворотом, был ещё чрезвычайно хрупок, и нельзя было позволить грубым, ещё не привыкшим к мирному, толерантному времени людям насмехаться над чужими традициями или, чего хуже, оскорблять и расхищать их. Мито это ценила с необъятной благодарностью.       Раньше её молитвы были чем-то светлым и благоговейным, исполненным безусловной любви к жизни, а сейчас госпожа Сенджу из раза в раз избитым, привычным движением надевает на своё аристократически бледное лицо маску онни, и глаза её при этом остаются совершенно пустыми — чёрными и матовыми, как у трупа Мадары Учихи, когда Тобирама приволок его за ногу, словно тушу мёртвого животного, к воротам Конохи и скрылся вместе с ним в своей лаборатории. Мито до сих пор вспоминает ту ночь с содроганием сердца.       Очередная молитва прерывается от беспокойных мыслей, и Узумаки снимает маску с лица. Она уже даже не помнит, о чём именно только что молила великих Ками, медленным, долгим взглядом окидывает помещение вокруг себя, и её успокаивает мысль, что у неё, вопреки всему, за пределами родной страны всё ещё есть место, где она имеет право называть себя Узумаки. Мито убирает маску на место, но ещё раз смотрит вверх, напоследок одними губами шепча Ками о благосклонности к её супругу. О себе Мито уже давно не молится.

***

      Хаширама возвращается домой поздно вечером, когда огни в доме уже не горят. Его дежурная улыбка гаснет сразу же, как только он перешагивает за порог ограды и закрывает за собой дверцу ворот, не утруждая себя даже беглым взглядом на территорию собственного участка, потому что он знает — у Мито наверняка всё под контролем, в отличие от него. Сенджу устало стягивает с головы лёгкую шляпу Хокаге, которая в последнее время кажется ему неимоверно тяжёлой, и вяло плетётся к дому, таким же безжизненным движением раздвигает сёдзи и заходит внутрь. Из глубины коридора, со стороны супружеских покоев, мерцает тёплый свет, и Хаширама находит в себе силы слабо, но мягко улыбнуться — значит, Мито ждёт его в спальне. Мужчина пренебрежительно бросает шляпу прямо у входных сёдзи и идёт в комнату уже более бодро, на ходу разматывая тонкий белый шарф и расстёгивая высокий воротник одеяния Хокаге.       Мито действительно сидит на своей половине их совместного футона и лениво играет с кончиками своих распущенных волос. В полумраке спальни и свете свеч Хашираме кажется, что в её пальцах не волосы, а раскалённая лава.       — Я вернулся, душа моя, — Сенджу опускается на футон чуть позади жены и невесомо целует её в круглое плечо, прикрытое нежной белой тканью. — Прости, что снова поздно…       Мито мгновенно реагирует, переключается со своих волос на супруга и разворачивается к нему лицом, с замиранием сердца глядя ему в глаза — тоже чёрные, но мерцающие и мягкие, совсем не такие, как у неё или у Учихи Мадары. Молодой джинчуурики нравится это ощущение — когда биджу внутри неё тоже затихает, встречаясь взглядом с первым шиноби, который смог его усмирить. Мито нравится знать, что именно её любимый мужчина — единственный шиноби, способный сдерживать эту огненную девятихвостую ярость внутри неё…       — Я уже ко многому привыкла, Хаширама, и к этому тоже, — она отвечает тихо, и в её голосе нет осуждения. Женские губы тянутся к мужским в лёгком, даже несколько игривом поцелуе. — Но я рада, что сегодня ночью ты меня не гонишь…       — Разве я когда-то позволял себе столь страшное злодеяние?       Брови Сенджу плавно изгибаются вверх, его рука скользит от мягкой талии жены к трогательному склону бёдер, притягивая её ближе, отчего у Мито на долю секунды сбивается дыхание, и она позволяет себе уязвимо уткнуться порозовевшим лицом в родное сильное плечо. Внутри всё вздрагивает от гремучей смеси из супружеской горечи, женского предвкушения и утробного недовольства Кьюби. Мито сбивчиво шепчет в крепкую шею, кажущуюся ещё более смуглой на фоне белого воротника:       — И то правда… Наверное, я что-то путаю, свет мой…       Хаширама выдыхает заметно громче и его пальцы на женском бедре сжимаются чуть сильнее, пока он пытается свободной рукой растянуть наконец этот проклятый ворот. Мито называет его так совсем не часто, но каждый такой раз означает, что её эмоции в данный момент находятся практически на пределе. Хаширама нетерпеливо выворачивается из хаори и позволяет супруге помочь ему с длинными одеждами. Его ежедневно гложет чувство непомерной вины, в том числе и перед Мито — она права в том, что в последнее время он стал всё чаще её отталкивать, пусть и не нарочно, — поэтому сейчас Сенджу намерен искупить это гадкое чувство хотя бы на одну ночь, потому как не знает, когда ещё в нём снова возникнет такое неистовое желание, и речь здесь вовсе не о вожделении плоти…       Мито с благоговением смотрит на божественно сложённое тело своего мужа, и её чёрные глаза взаимно загораются той же искрой, что неустанно горит в глазах самого Хаширамы. Их союз — идеальное воплощение партнёрства, и Мито гордится тем, что у них получается сохранить это даже сейчас, вопреки всему.       Она искренне, не стыдясь своих чувств, выгибается и жмётся ближе, доверяя своё тело и сердце самому невероятному человеку в свой сложной, запутанной жизни. Поцелуи Хаширамы магическим образом в одно мгновение заполняют каждую брешь в её истерзанной волнениями душе, и Мито ластится к мужу ещё более откровенно, подстёгиваемая не только желанием, но и чужой тёмной чакрой внутри своих вен. Раньше она не замечала, что её тело способно выделять желание столь быстро и щедро — возможно, это всё-таки влияние биджу, но Мито это только на руку. Хаширама беспорядочно дёргает бёдрами вверх, пытаясь совпасть с движениями жены, но Мито извивается на нём так отчаянно и жадно, что ему приходится грубо сжать небольшие мягкие ягодицы ладонями и самостоятельно направить её таз под нужным углом. С губ джинчуурики срывается искренний, несдержанный стон одновременно с воплем Девятихвостого внутри её нутра — Мито судорожно дышит открытым ртом, упираясь ладонями в грудь супруга, и слабо улыбается от мысли, что Кьюби ненавидит так горячо любимую ею чакру Бога шиноби.       Хаширама шумно выдыхает сквозь зубы и совершает первый долгожданный толчок, вскидывается с футона, чтобы принять позу лотоса и посмотреть в алые глаза с вертикальными узкими зрачками. Мито выдыхает короткие стоны, нетерпеливо ёрзая тазом, и только эти человеческие движения выдают в ней джинчуурики, а не девятихвостого зверя — несмотря на её глаза, Хаширама знает, что у Кьюби нет над ней власти. Сенджу снова двигает бёдрами вверх, обхватывая жену за спину сильной жадной рукой, и инстинктивно ускоряется, почувствовав отчаянно и сладко сжавшиеся пальцы на своей спине.       Мито безвольно склоняет голову на его плечо, ритмично вздрагивая и больше не сдерживая звуков своей любви — единственного по-настоящему сильного противоядия против чужеродной гнойной чакры внутри себя. Она любит Хашираму, любит его, несмотря ни на что, и от этого блаженного чувства ей хочется кричать всё громче и громче, вознаграждая супруга своим собственным удовольствием. После потери ребёнка их брак оказался под угрозой разрушения, именно поэтому Мито иногда уходила спать отдельно, давая им обоим возможность восстановиться по-отдельности, но сейчас, спустя долгое время снова принимая в себя своего любимого мужчину, она наконец понимает, как ошибалась и как же скучала — о Ками, как она скучала по этому всепоглощающему чувству наполненности и единения со своей любовью!       Она не даёт отстраниться в самый последний момент, крепко обвивает спину Хаширамы ногами и сжимает его внутри себя в оглушительном сладостном спазме, встречая его ответные хаотичные движения ослабленным телом. Мито всё равно, если его семя снова оставит в ней свой след, ей всё равно, если она снова забеременеет и снова потеряет ребёнка — пока Хаширама жив и жива её любовь, ей всё равно, сколько ещё раз ей придётся пройти через этот бесконечный коридор несчастий.       Только бы Хаширама не угас слишком быстро, — до этого момента любые испытания будут преодолимы и не так страшны… Госпожа Сенджу думает об этом, глядя в темноте на умиротворённое, по-детски безмятежное лицо спящего мужа и игнорирует упавшую на свои подушки слезу.

***

      На самом деле, Мито не знает, в какой момент она поняла, что её муж начал умирать, — наверное, её натолкнул на эту мысль всё тот же вездесущий Тобирама. Мито была слишком сильно озабочена своими собственными переживаниями, чтобы заметить перемены в потоках чакры супруга, в то время как младший Сенджу находился со своим братом чаще и дольше в рабочее дневное время.       Никто из них не знает точной причины, поэтому теперь они оба хранят между собой эту страшную тайну, изредка обмениваясь короткими наблюдениями. Тобирама придерживался мнения, что процесс распада в организме Хаширамы запустила именно смерть трижды проклятого ими Мадары. Мито всё ещё надеялась, что Тобирама ошибается.       — Уровень его чувства вины прямо пропорционален уровню его самоуничижения, как, собственно, и в вашем случае, — в очередной раз поясняет Тобирама, спокойно глядя на перекошенное от одного упоминания имени Учихи лицо госпожи Сенджу. — Вашу скорбь уравновешивает борьба с Кьюби, и это не даёт вашему сознанию погрязнуть в унынии, а у Хаширамы нет такого внутреннего отвлекающего фактора, поэтому всё его существо сосредоточено как раз на нём самом. Как бы я не хотел это отрицать, Мадара, увы, действительно был важным… — альбинос на мгновение осекается на этом слове и сквозь зубы продолжает: — важным человеком в жизни моего старшего брата. Убивать врагов на войне — одно, но целенаправленно убить своего ближнего — совсем другое. Вы должны понимать это, Мито-сан…       Молодая джинчуурики смотрит в одну точку перед собой, её лицо равнодушно и прекрасно, но в голове вновь рвёт и мечет сокрушительная буря из собственных мыслей и убеждений Девятихвостого. Кьюби помнит глаза Мадары, знает чакру Хаширамы и видит сердце Мито — биджу совершенно плевать на каждого из этих людей, но ему нравится играть этим и периодически сводить свою первую джинчуурики с ума.       Госпожа Сенджу понимает многое, в том числе и то, что совершение убийства важного человека в жизни — действительно страшный и тяжёлый грех, груз которого её муж несёт в одиночку, однако ей непонятна одна вещь — казалось бы, маленькая, но очень значимая. Мито медленно поднимает взгляд на своего деверя и тихо задаёт вопрос:       — А как вы это допустили, Тобирама-сан?       Тобирама на мгновение теряется, прекрасно понимая, что именно имеет ввиду госпожа, но по-прежнему храбрится и невозмутимо жмёт плечами, больно сжав руки за спиной.       — Право, не представляю, о чём вы, Мито-сан, — его голос вздрагивает под конец предложения, он инстинктивно делает шаг назад, потому что госпожа медленно подходит к нему на опасно короткое расстояние, и её глаза снова искрятся красным. Мито говорит с ним тихо, но её тихий, обманчиво спокойный голос звучит в разы страшнее крика. — Я спросила: как вы допустили, что Мадара Учиха стал близким человеком для моего мужа? Зная вашу невероятную способность совать нос в чужие жизни, мне с трудом верится в реальность ныне происходящих с нами событий…       Наверное, впервые в жизни у Тобирамы нет ответа на заданный вопрос, и поэтому он — первоклассный сенсор Конохи — теряется перед тёмной чакрой биджу, которой сейчас фонит вся джинчуурики.       Не имея никакой возможности противостоять стороннему влиянию Кьюби, младший Сенджу принимает решение переключить фокус внимания Мито на весьма удачно возникшую в дверях кабинета Току. Альбинос отходит на шаг назад, отрывисто кланяется госпоже и поспешно удаляется, напоследок нарочно бросив второй Сенджу что-то про границу со страной Звука. Алые глаза Мито немного гаснут, но сразу же впиваются в стоящую столбом Току, как только женщины оказываются одни.       — О чём только что сказал этот белый змей? — устами джинчуурики глаголит биджу, но Мито не планирует забирать свои слова назад. Иногда Тобирама действительно вызывает в ней именно такие злые чувства.       — Тобирама-сан упомянул возведение монумента на границе с Ото но Куни по приказу нашего Хокаге, Мито-сама. Ему приказано курировать процесс строительства, — Тока отвечает сдержанно, но честно — у неё нет приказа утаивать данную информацию от своей госпожи.       Возведение монумента на границе со страной Звука. Приказ Хокаге.       У Мито темнеет в глазах, отчего ей приходится опереться на стоящий подле неё стул и перевести дух. Тока в одно мгновение оказывается рядом, чтобы поддержать госпожу в том случае, если она рухнет. Её продолговатые глаза смотрят на джинчуурики напряжённо и настороженно, отражая мгновенную готовность защищаться, но Мито чудом удаётся взять свои эмоции под контроль, и Тока едва заметно выдыхает, когда госпожа выпрямляет спину и на пару секунд прикрывает потухшие глаза.       У Мито в голове гудит целый рой весьма нерадостных мыслей, но она старается не поддаваться им, не слушать тихий рычащий голос, шепчущий ей в оба уха о том, что она снова предана и брошена, потому что для начала молодой джинчуурики нужно убедиться в этом самой. Она медленно поднимает взгляд на притихшую Току, чувствуя неприятно накатывающую усталость от борьбы с ненавистью Кьюби, и не приказывает, а тихо просит, как женщина женщину:       — Отведи меня туда. Я хочу увидеть…       Тока знает, что госпожа просит её об этом не от хорошей жизни, но и не для того, чтобы уличить собственного мужа в чём-либо постыдном, ведь Мадара Учиха, как бы то ни было, до сих пор являлся одним из основателей Конохи и именно тем человеком, который дал деревне название. Тока осознавала, что этот шиноби имел достаточно прав, чтобы получить своё каменное воплощение в величественном памятном монументе.       Сенджу, на секунду до боли сжав кулаки, коротко кивает и подаёт руку, помогая Мито пройти к выходу из кабинета. Перечить госпоже она не станет, даже если для этого придётся встать самой себе на горло…       Мито чувствует себя странно, когда их небольшая охраняемая делегация пробирается через леса Хи но Куни. Ещё не так давно где-то среди этих деревьев бушевала страшная битва, в эпицентре которой молодая госпожа Сенджу принесла Ками великую жертву, запечатав в собственном теле девятихвостого демона, — Мито казалось, что с того момента прошла уже целая вечность.       Ей казалось, что с того дня, когда она в последний раз видела обезображенное яростью лицо Учихи Мадары, прошли уже сотни лет, но огромный каменный утёс, едва обработанный и оформленный в очертания будущей статуи, сейчас действительно возвышается над наполненной водным шумом долиной и молча говорит ей совершенно об обратном…       Вторая часть монумента, которую должны посвятить Хокаге, пока что даже не начата. Мито смотрит вверх на огромную каменную глыбу напротив и презренно усмехается — эти грубые очертания спокойного, умиротворённого лика даже близко не похожи на настоящего Учиху Мадару.       Какая ирония… Хаширама отдал приказ воссоздать благородный, возвышенный образ того, кого заслуженно убил собственным мечом, несмотря на прошлое и репутацию этого человека, в то время как его собственная жена мучается и ежедневно борется с тем, чтобы самой не стать воплощением слова «чудовище». Мито эти старания даются с большим трудом, но она искренне старается делать всё, чтобы любовь внутри неё изо дня в день перевешивала ненависть и злобу не только на Кьюби и Мадару, но и на самого Хашираму.       Мито боится даже думать о том, что иногда она ненавидит Коноху и всех её жителей за то, что они нарекли своего Хокаге Богом и сильнейшим шиноби, тем самым вселив в молодую госпожу Сенджу надежду и хрупкую уверенность в непоколебимости этих утверждений. За время совместной жизни Мито узнала, что у её супруга на самом деле есть множество слабостей, и одна из них — его собственные принципы, которые он сам безбожно предал в ту ночь, когда убил врага ударом в спину.       Она тут же одёргивает себя и морщит лоб от неприятной вспышки боли, вынудившей её опустить взгляд с монумента на подножие водопада, где копошатся рабочие шиноби. Сердце снова пропускает удар, потому что Мито в ту же секунду пересекается взглядом с Тобирамой, стоящим на одном из каменных выступов, и госпоже Сенджу приходится судорожно схватить стоящую рядом Току за руку. Тобирама находился в процессе обсуждения какого-то свитка с одним из шиноби, кажется, из клана Акимичи, но, когда он замечает появление знакомых силуэтов наверху, обсуждение мгновенно встаёт на паузу.       Глаза у Тобирамы острые и ядовитые, когда он смотрит снизу вверх на маленькую женскую фигуру в белых одеждах и с золотой заколкой в красных волосах. Ему трудно разобрать черты её лица с такого расстояния, но он уверен, что госпожа Сенджу смотрит на него в ответ и отчётливо видит в его взгляде немое послание: «Ну что ж, убедилась?». Мито судорожно выдыхает, до боли вцепившись в предплечье покорной и терпеливой Токи, когда альбинос, как ни в чём не бывало, отворачивается обратно к шиноби из Акимичи и позволяет себе наглость ухмыльнуться…

***

      Ночью Мито снова не может заставить себя уснуть, не дождавшись возвращения Хаширамы из Резиденции, или где ещё он там шляется в те часы, когда его никто не видит… На этот раз бессонница госпожи Сенджу вызвана вовсе не заботой о супруге, а тошнотой от поглощаемой в течение всего прошедшего дня злости. Мито медленно, хищно оборачивается, когда из глубины коридора наконец-то слышится шорох открываемых входных сёдзи.       Хаширама возвращается домой в отвратительном настроении после особо тяжёлого дня, надеясь самозабвенно утонуть в тепле нагретого футона и распростёртых объятий любимой женщины. Привычным жестом он сбрасывает шляпу с головы куда-то в один из тёмных углов, медленно плетётся в сторону спальни и по дороге в эту тихую обитель покоя не находит в себе сил задуматься о том, что в последнее время он упускает слишком многое вокруг себя, в том числе и состояние своей собственной супруги.       Хаширама в принципе перестал находить в себе силы на многие вещи, которые раньше давались ему легко и покладисто — быть главой клана, быть Хокаге, быть братом, другом, отцом, мужем…       Спальня встречает его непривычно холодной темнотой, из которой остро мерцают чёрные угольки глаз джинчуурики. Хаширама устало вздыхает, испытывая досаду на самого себя за беспечную наивность, что его встретят с радостью и лаской.       Разумеется, Тобирама доложил своему Хокаге о перемещениях его жены в течение прошедшего дня…       — Мито?       Сенджу осторожной поступью подходит к футону, словно приближаясь к клетке с диким зверем, медленно поднимает руки вверх в мирном обезоруживающем жесте и так же медленно опускается на колени. Джинчуурики молчит, не откликается, только смотрит на своего «покровителя» немигающим тяжёлым взором, в котором начинают загораться алые искры. Кьюби смотрит на Бога шиноби тёмными глазами его ослабевшей супруги и замирает, напрягая мышцы женского тела, чтобы в любой момент приготовить его к броску.       Хаширама плотно сжимает челюсти, набирая в грудь побольше воздуха, его кадык нервно дёргается, но голос остаётся спокойным и ровным:       — Мито, душа моя… Ты меня слышишь?       Женские бледные губы лишь дёргаются в ответ в раздражённом оскале. Хаширама замечает блеснувшие в полумраке клыки и отсутствие привычного лазурного сияния на чужой груди, — Мито намеренно сняла его кулон в этот вечер, хотя прекрасно знала о возможных последствиях такого самонадеянного поступка.       Сенджу вновь поднимает взгляд к лицу супруги и в ту же секунду мрачнеет, потому что Девятихвостый больше не стесняется и являет себя во всей красе алыми глазами с продолговатым узким зрачком. Кожа джинчуурики начинает угрожающе сиять изнутри огненным светом, словно по её венам циркулирует не кровь, а сама лава, затем её рот наконец раскрывается, и Хаширама вздрагивает, как в первый раз, услышав искажённый утробным рычанием голос:       — Она не желает говорить с тобой, Шиноби но Ками.       Сенджу даже коротко, презрительно усмехается, нахмурившись и собрав одну из ладоней в кулак. Это движение не остаётся незамеченным, но Хаширама сохраняет спокойствие, концентрируя собственную чакру, и отвечает демону с вызовом в голосе:       — Не тебе решать, чего желает моя супруга, биджу, — он не собирается проявлять уважение к этой высшей хвостатой сущности, потому что точно знает, что способен её укротить. Нужно только выбрать подходящий момент…       — А кому это решать? Тебе, Шиноби но Ками? Или ей? — в голосе Кьюби звучит наглая насмешка, заставляющая Сенджу сжать кулак ещё сильнее. — Думаешь, она сняла эту безделушку со своей шеи ненароком? Ошибаешься, Шиноби но Ками… Я — единственный, кто знает каждую мысль и каждое чувство внутри этой женщины, и поверь, сейчас в ней нет ни любви, ни желания, ни…       Ядовитые речи биджу пресекаются быстрым движением со стороны Хаширамы, который резко толкает женское тело в плечо, чтобы дезориентировать джинчуурики и за эти считанные секунды успеть сложить быструю печать, над которой они работали вместе с Тобирамой в сверхурочные часы после закрытия Резиденции на ночь.       Это была одна из причин поздних возвращений Хокаге домой — желание сделать для Мито хоть что-то, что облегчило бы её страдания в особо тяжкие моменты быстро и безболезненно. В основе этого желания изначально лежали исключительно любовь и забота, но сейчас, когда под ним беснуется и рвётся на свободу нечто, облачённое в тело его любимой Мито, Хаширама чувствует только страх и ненависть к этому девятихвостому существу, к проклятой политике, к убитому им Мадаре, к людям, которых он так отчаянно хотел спасти и из-за которых теперь страдает не только он сам, но и его близкие…       Джинчуурики под ним действительно рвёт и мечет, тонкие женские руки из раза в раз ловко вырываются из грубого захвата, царапая чужие плечи и целясь в лицо, кожа у неё раскалена до бела, поэтому Хашираме не сразу удаётся схватить тонкие запястья и зафиксировать их над головой женщины. В этот момент он практически забывает, что под ним его любимая жена, потому что Кьюби делает всё, чтобы вывести его из себя и применить силу:       — Она снова видела его лицо сегодня… Лицо предателя! Видела его из-за тебя, Шиноби но Ками! — джинчуурики остервенело рычит, выплёвывая злые слова прямо в искажённое гневом лицо Сенджу, который хватает свободной рукой тонкую шею, чтобы зафиксировать голову Мито ровно. — Она узрела, с какими почестями ты относишься к памяти того, из-за кого процветают её страдания. Я открыл ей глаза, я могу избавить её от этих страданий, убив тебя, Шиноби но Ками, убив всё поселение, убив их всех!       — Закрой пасть!       Хаширама орёт на него в ответ, сжимая пальцы левой руки на чужой шее чуть сильнее, а правую ладонь плотно кладёт на пылающий лоб джинчуурики, ставя на ней сдерживающую печать. Кьюби дёргается и шипит, задыхаясь от давления на горло и от жжения печати, но Сенджу держит хватку, не замечая текущих по собственным щекам слёз. Он держит хват до тех пор, пока алые глаза не гаснут, удары по плечам не прекращаются, а жуткое хрипение под ним не затихает, сменяясь тихими высокими всхлипами.       Он в ту же секунду отрывает ладони от женского тела и с ужасом смотрит в широко распахнутые, полные слёз глаза Мито. Она еле шевелится, хнычет от страха и боли, как маленькая девочка, напуганная большим опасным зверем, — это зрелище в одну секунду разбивает Хашираме его и без того надтреснутое сердце, и он ловко подхватывает жену на руки, тут же прижимая её к своему дрожащему телу. Пока Мито плачет ему в грудь, сжавшись в комок, он, как в бреду, судорожно шепчет в её макушку какие-то совершенно жалкие, отчаянные слова утешения и мольбы о прощении, абсолютно не надеясь, что они будут услышаны. Их обоих колотит крупной дрожью, но через несколько минут Мито всё же медленно успокаивается, печать на её лбу тает, впитываясь в охлаждённую кожу, и Хаширама наконец позволяет себе выдохнуть и расслабиться.       Мито засыпает на своей стороне футона тихо и быстро, доверчиво прижимаясь лицом к сильному взмокшему плечу супруга, и Сенджу это успокаивает. Он игнорирует, как его сердце в очередной раз как-то странно пропускает пару ударов, списывая это ощущение на только что пережитый стресс, — в последнее время, правда, переживаний стало чересчур много, но такова жизнь, и Хаширама готов с ней мириться.       Только бы его родные и близкие оставались в безопасности и здравии, и ему самому со временем наверняка станет легче…

***

      Легче, однако, не становится, потому что на границе со страной Молний то и дело начинают разгораться вооружённые конфликты.       Хокаге, не без помощи своей правой руки в лице Тобирамы, разумеется, предполагал, что перемирие на территории одной из крупнейших стран континента не пройдет бесследно для соседствующих государств. Многие шиноби до сих пор весьма оправданно видели в этих событиях определённую манипуляцию со стороны Конохагакуре но Сато — попытку прогнуть потенциальных союзников под свои новые революционные законы, чтобы потом в определённый момент напасть и присвоить себе новые земли. Тобирама много раз пытался налаживать связи с лидерами других крупных скрытых поселений, но остальные четверо Каге, хоть и приняли схожую с Конохой систему организации и правления, не шли на контакт и игнорировали жалобы на враждующее поведение своих шиноби.       Вслед за шиноби страны Молний подключаются шиноби из Сунагакуре. Как бы Хокаге не требовал нивелировать любые конфликты и не вестись на провокации, в критические моменты все его приказы теряются в памяти обычных рядовых воинов и уходят на задний план перед желанием отстоять свою территорию и собственную гордость. Даже с учётом вмешательства Тобирамы Хокаге не справляется, и уже через пару месяцев становится ясно — люди снова требуют крови, и они её, к сожалению, непременно получат, будучи непреклонными в своих претензиях друг к другу.       У Хаширамы глубокая чёткая морщина меж бровей не разглаживается уже которую неделю подряд.       С Мито о том случае ночью и о монументе они больше не говорили, поскольку госпожа Сенджу разумно пришла к выводу, что в её жизни никогда не было подобных сложных взаимоотношений, какие были у её супруга с Учихой Мадарой, поэтому она не в праве судить о его поступках в этом вопросе. Хаширама, в свою очередь, в очередной раз просил у Мито прощения за неумышленно причинённую боль, стоя на коленях, и уговаривал её больше никогда не снимать защитный кулон, чтобы им обоим было немного проще и спокойнее.       После того случая ничего подобного, слава Ками, не повторялось, и с плеч Хокаге на какое-то время спал груз ответственности хотя бы за его жену-джинчуурики, только вот проще и легче ему от этого не стало, так как душу начала терзать новая боль — страх перед новой войной, которая несомненно принесёт с собой новые потери, жертвы и поводы для слёз…       Со временем Хаширама начинает понимать, что его тело и живительная регенерация клеток — не бесконечны. Пожалуй, он понял это ещё давно, просто теперь он в полной мере осознаёт одну из причин своего медленного угасания.       Биджу. Всё те же проклятые биджу…       После смерти Мадары и запечатывания Кьюби была организована крупная вооружённая миссия по поиску, укрощению и обезвреживанию остальных восьми хвостатых. Благо, на битву с ними требовалось уже не так много ресурсов, как в случае с Девятихвостым, поэтому со временем все биджу были собраны на территории страны Огня и замурованы в разных точках недалеко от Конохи, чтобы над ними сохранялся жёсткий контроль. Однако каждая ловушка для хвостатого требовала затрат большого количества чакры Хокаге, поэтому выходило таким образом, что Сенджу растрачивал себя и на удержание восьми биджу, и на периодическую помощь Мито, и на поддержание собственного здоровья. Со временем начало складываться ощущение, что чакры стало ощутимо не хватать на все эти три зоны ответственности, а пожертвовать чем-то одним из этого перечня Хаширама никак не мог — плата была бы слишком высока…       После долгих ожесточённых споров между собой, Хокаге и его правая рука принимают решение о первом в истории шиноби собрании пяти Каге.       Тобирама берёт на себя инициативу в помощи с организацией, Хаширама остаётся в деревне для подготовки внутренних организационных моментов, а Мито уходит на второй план. Старшему Сенджу трудно как никогда, ведь сейчас он уже не безликий глава одного из воющих кланов, а лидер целого поселения с высоким уровнем репутации и с такими же высокими ожиданиями со стороны «союзников». Сейчас для него куда важнее с достоинством исполнить роль Хокаге, они оба — и Хаширама, и Мито — прекрасно это понимают, поэтому роль мужа, по их обоюдному согласию, временно забывается и гаснет, придавленная незыблемой волей Бога шиноби.       Планы Хаширамы, вероятно, глупы, наивны и эгоцентричны, но раз четверо Каге в конце концов соглашаются на перемирие и подписываются на проведение собрания, старший Сенджу верит в то, что всё делает правильно и боги до сих пор к нему благосклонны. В назначенный день он, воодушевлённый предстоящим мероприятием, даже помогает Мито собраться — сам расчёсывает ей волосы, завязывает особо сложные крепления на юкате и застёгивает на тонкой талии широкий пояс с моном клана Сенджу.       Мито в этот знаменательный день уготована не менее важная роль — в назначенный момент предстать перед Каге в качестве свидетельства о том, что вот она — джинчуурики Девятихвостого, живая, здоровая, молодая, красивая и даже приветливая. Когда Мито входит в круглый зал и встречается взглядом с напряжённым от смеси гордости и сдерживаемого торжества Хаширамой, они улыбаются друг другу, но глаза у обоих остаются серьёзными, так как они понимают, что этот акт публичного лицемерия — политически вынужденная мера.       Как только собрание заканчивается и четверо Каге покидают кабинет, о чём-то ворчливо переговариваясь между собой, Хокаге шумно выдыхает и ослаблено роняет лоб на сложенные на столе руки. Сердце по-прежнему уже привычно пропускает пару ударов, но Хаширама слабо улыбается и даже тихо посмеивается от облегчения и осознания, что теперь ему действительно станет полегче. Плевать на Тобираму и его нудный скрежет об упущенных возможностях, деньгах и о чём-то ещё совершенно не значимом, — старший Сенджу даже не думает о том, как горько осознавать, что в этот великий день за его спиной стоял собственный и, казалось бы, родной брат, а не отныне покойный Мадара.       Главное, что они смогли выкрасть у счастья ещё немного времени и отсрочить новые кровопролития таким драгоценным и хрупким словом – перемирие…

***

      Жизнь — довольно жестокая спутница, а перемирие действительно очень хрупкий её дар — Хаширама в очередной раз убеждается в этом сам, когда с северо-западной границы приходит извещение о том, что Норайо Сенджу погиб в одной из прошедших стычек с шиноби Ивагакуре (тело сына Хокаге было найдено под каменными завалами только сейчас). Хаширама не знает, что он чувствует, когда стоит в доме несостоявшейся невесты покойного Нарайо — довольно славной девушки из клана Яманака, которая к тому времени уже находится на сносях. Повитухи пророчат девочку…       Хаширама действительно ощущает себя странно, потому что он никогда не был для Нарайо отцом в прямом и достаточном смысле этого слова, да и на его невесту ему было, в общем-то, всё равно, поэтому теперь, когда на свет появляется крошечная Цунаде, гордо считать себя дедушкой было бы как-то странно и нечестно. Хашираму, однако, всё равно распирает неимоверная радость.       Роды проходят долго, но благополучно — Мито лично присутствует там, помогая юной Шизуко и проявляя всё свое мужество, чтобы не разрыдаться вместе с молодой матерью, когда крошечный комочек с золотистыми волосами разражается громогласным воплем, оповещая Коноху о том, что у Хокаге родилась внучка.       Мито заботливо помогает пеленать Цунаде, чувствуя, как дрожат при этом губы и пальцы, но она понимает, что этот невинный ребёнок не виноват в её собственном горе, как не виновата и уставшая, но абсолютно счастливая Шизуко, ожидающая госпожу Сенджу вместе с повитухами в своей спальне. Мито берёт сопящий тёплый свёрток на руки и глубоко вздыхает, прикрывая глаза на одно мгновение, чтобы позволить укорениться и расцвести в своём сознании одной важной, светлой мысли — если не получилось у неё, то это вовсе не значит, что не должно получиться у других… Кьюби внутри недовольно, но покорно затихает.       Она выносит малышку к Хашираме, ожидающего завершения таинства рождения в отдельно отведённой комнате, и коротко улыбается, когда тот в одно мгновение превращается из серьёзного мужчины в нечто совершенно мягкотелое и влюблённое в этот маленький комочек жизни. Мито видит, как очаровательно преображается лицо её мужа, нависшего над внучкой и издающего при этом какие-то абсолютное глупые звуки от умиления, и на долю секунды у неё болезненно щемит сердце. Она гулко сглатывает, Хаширама тут же отрывает взгляд от кряхтящей Цунаде и смотрит в глаза супруги, — оба в этот момент думают об одном и том же, у обоих на один миг вспарывается глубокая старая рана на сердце, но Сенджу с пониманием качает головой и утешающе целует аккуратную ромбовидную отметину на лбу жены.       — Спасибо… — надломлено шепчет он и ободряюще расплывается в своей коронной обезоруживающей улыбке, ловя ответные неуверенные смешинки в глазах Мито, когда Цунаде разлепляет глаза и с воодушевлённым кряхтением ухватывается крошечной крепкой ручкой за первое, что видит — длинную прядь волос своего одзи-сана.

***

      Перемирие длится достаточно долго, — маленькой Химе клана Сенджу успевает исполниться ровно год и даже полтора. Мито часто проводит время с ней и с Шизуко, помогая молодой Яманака справляться с буйным нравом подрастающей Цунаде, — всё-таки гены по линии отца начали в открытую давать о себе знать.       Сам Хаширама навещает их редко из-за вновь нестабильных ситуаций на границах, но каждый его визит к внучке превращается в абсолютное баловство и безобразие, которое, однако, ни Мито, ни Шизуко не смеют пресекать.       Тобирама же даже не навещает Химе, отмахиваясь от предложений брата бранными речами о том, что сроки перемирия начинают истекать, и это гораздо важнее, чем пара новых произнесённых ребёнком слов. Хаширама, в свою очередь, отмахивается от этих предостережений, предпочитая сбегать от них к своей маленькой внучке от суровой реальности, в которой вот-вот должна разразиться крупная война между шиноби нескольких стран.       Хокаге запрещает кому-либо даже заикаться этим уродливым словом в его присутствие — он трусит, боится и уходит в полное отрицание жуткой действительности, где все его принципы и идеалы обращаются в пыль с каждым новым днём. Для него невыносима даже мысль о том, что он снова что-то упустил и в какой-то момент ослеп, как и в случае с Мадарой, но на тот момент всё казалось весьма однозначным и не таким сложным. Теперь же на кону стоит слишком многое, и Хашираму тошнит по ночам от того, насколько же он слабый и никчёмный, раз не может справиться с такой, казалось бы, простейшей задачей — обеспечить всем мир…       «Слава Ками, у Мито больше не случаются приступы всплесков чакры биджу», — думает Сенджу в часы своей нездоровой бессонницы, иначе он, чего доброго, в конце концов задушил бы её, не справившись с собственными эмоциями. После этого пришлось бы как минимум вспороть себе живот, как он хотел сделать это многие годы назад, ещё до основания Конохи.       Желудок, к слову, как и кишечник, в последнее время тоже плох — Хаширама понимает, что его организм перестал переваривать пищу в полной мере. Это пугает не меньше неровного ритма сердца, поэтому Сенджу перестаёт есть вовсе, удерживая себя только на медитациях и воде.       Цунаде исполняется два года, северо-восточные границы пылают, каждую неделю на каждый из фронтов отправляется новый отряд шиноби — на смену тем, кто не вернулся, а к Хашираме наконец-то приходит, пробивается сквозь собственные страх и гордыню, ужасное и неотвратимое осознание — он умирает.       Хаширама Сенджу — первый Хокаге Деревни Скрытого листа и Бог шиноби — умирает.       Он проверяет правдивость этого факта однажды поздно вечером в своём кабинете на верхнем этаже Резиденции. Лезвие куная всегда было острым, но раньше Хаширама этого не замечал — любые раны, даже самые глубокие, всегда заживали на нём как на собаке. Теперь же он смотрит на ровную кровоточащую полосу на смуглой своей ладони, сжимает и разжимает её, выжимая из раны всё новые капли крови, которая даже не планирует останавливаться, и страх сковывает его ещё сильнее. В себя Сенджу приходит, только когда в кабинет заходит Тобирама и дверь громко хлопает от гуляющего по коридорам Резиденции сквозняка.       — Анидзя? — низкий голос альбиноса отражается от стен и бьёт по голове Хаширамы точным, звонким ударом. Тот медленно поднимает голову, отрывая взгляд от своей окровавленной ладони, и с мрачным видом показывает её брату.       — Ты когда-нибудь думал о том, как многое в нашей жизни происходит несвоевременно? — старший Сенджу говорит тихо, но в его голосе отчётливо слышно отчаяние и смятение. — Вернее, не так… Ты предполагал, что это может случиться со мной так стремительно?       — С любым из нас это может случиться стремительно, анидзя, — Тобирама невесело передразнивает старшего брата и подходит ближе, опускаясь на стоящий рядом со столом Хокаге стул. — Просто у тебя с рождения было чуть больше привилегий, которые ты, к сожалению, начал исчерпывать, только и всего.       — Только и всего, — тихим эхом повторяет Хаширама, понуро опуская голову. — Да уж…       Через пару секунд он внезапно горько усмехается и сжимает раненую ладонь в кулак.       — Так ты в курсе?       — Анидзя, я сенсор, — Тобирама устало вздыхает и скрещивает руки на груди, нервно постукивая сандалией по деревянному полу, — разумеется, я в курсе. В твоих потоках чакры давно прослеживаются заметные нарушения. Я думал, ты замечаешь это и контролируешь процесс…       Наступает момент неловкого молчания. Хокаге и его правая рука чувствуют себя одновременно беспомощно, когда смотрят на раненую ладонь Хаширамы, — оба понимают, что если он окажется на поле боя без доспеха, то умрёт от первого же куная.       — Я не знаю, как сказать Мито… — старший Сенджу снова так же внезапно нарушает молчание, и его голос жалко срывается на ломаный дрожащий шёпот. Тобирама сжимает челюсти и шумно выдыхает носом.       — Она знает, анидзя.       Хаширама слишком быстро и даже как-то дёргано кивает, поджимает губы и громко сглатывает, глядя куда-то в одну точку перед собой. Он выглядит в этот момент так жалко и сломлено, а Тобирама понятия не имеет, что с ним делать, поэтому ему остаётся только молчать, — что тут скажешь?       Разговор не клеится. Младшему Сенджу кажется, что мигрень старшего брата уже начинает передаваться ему самому, когда их чакра неприятно резонирует друг с другом, поэтому ему снова приходится самостоятельно перехватывать поводья контроля в свои руки и неловко, даже несколько грубо сворачивать на более знакомый и понятный им обоим путь переговоров.       — От Райкаге и Цучикаге поступили официальные свитки о критическом предупреждении. Мизукаге и Казекаге тоже начинают закипать, — Тобирама наклоняется чуть ближе, пытаясь поймать бегающий взгляд брата, и все-таки несдержанно повышает голос. — Хаширама, после раздачи биджу между шиноби началась гонка вооружений, кто во что горазд, а сейчас уже который месяц идёт война. Посмотри мне в глаза и наконец признай это!       Хаширама упрямо игнорирует его слова, продолжая иступлено мотать головой и нервно, без какой-либо цели перебирая какие-то свитки на столе, хотя он не различает ни одного иероглифа. Он наивно и глупо надеется, что пока он не произносит вслух это страшное, отвратительное слово на букву «В», всё происходящее за пределами Конохи — неправда. Тобирама просто неудачно его разыгрывает, потому что он всегда был жестоким и не умел шутить, вот и всё. Никакой угрозы не существует, и никакой войны нет, что за бессовестная ложь?       — Рано или поздно тебе придётся снова оказаться на поле боя, — не унимается Тобирама и безжалостно дожимает своего брата, так как прекрасно видит, что тот вот-вот сломается, — хочешь ты этого или нет. Это твоя обязанность как главы поселения, ты должен…       — Ничего я не должен! — Хаширама действительно наконец срывается и горестно восклицает, подняв на брата искажённое отчаянием и страхом лицо. — О, как легко рассуждать о долге и политике, когда у тебя ничего нет! Ни любви, ни собственной семьи, ни близких товарищей, ради которых хотелось бы жить, а не умирать, потому что иначе они останутся без должной защиты! А я не хочу, не хочу…       Тобирама прерывает эту пугающую своим неистовством истерику крепкой пощёчиной по перекошенному лицу Хаширамы. Тот издаёт какой-то тихий сдавленный звук, и пока он не успевает как-либо отреагировать, альбинос грубо хватает его за шею и рывком притягивает к себе через стол, практически сталкиваясь с братом лбами.       Хаширама дышит обжигающе и загнанно, подобно разъярённому быку, но взгляд у него влажный и уже более осознанный, хотя губы оскорблённо поджаты. Тобирама коротко, удовлетворённо кивает самому себе.       — Ты прав. У меня нет ничего из того, что ты перечислил, — младший Сенджу говорит тихо и сдержанно, безуспешно игнорируя ту бурю, что теперь свирепствует внутри него самого, и голос его срывается на хрип, — но послушай, анидзя… — Хаширама дёргается в попытке отстраниться, но хватка на его затылке только усиливается от этого движения. — Я понимаю, что тебе страшно, и я понимаю, почему ты так боишься именно сейчас. Но разве ты не был готов умереть за своих близких ещё в детстве, когда впервые надел доспех? Разве ты не был готов умереть за своих людей ещё в молодости, когда заносил кунай над собой ради союза с Мадарой? Разве ты не был готов умереть за свою семью, когда он напал на Коноху верхом на Девятихвостом? Мы — шиноби, анидзя, и смерть в бою — наша единственная верная спутница, ты же знаешь это лучше меня, — старший Сенджу покорно молчит, глядя глаза в глаза на своего разумного и достойного младшего брата, и, конечно же, всё понимает. — Так что я прошу тебя, Хаширама, прояви мудрость и мужество, которых у тебя в достатке, и в назначенный час исполни свой долг перед нашими предками и потомками достойно…       Альбинос наконец-то замолкает и отпускает брата из стальных тисков своей ладони. Он смотрит на его хмурое, полное смирения и глубокого понимания лицо, на его широкие плечи, что держат на себе так много, и, наверное, впервые в жизни Тобирама Сенджу чувствует непривычный, пугающий своей силой и искренностью порыв обнять родного старшего брата, свою единственную оставшуюся семью, которую он тоже в скором времени потеряет, и от этого осознания у него в груди что-то жалобно и протестующе дрожит.       В детстве ему почему-то казалось, что Хаширама однажды переживёт не только всех людей, но и всех богов…       Тобирама всё же пересиливает себя, подаётся вперёд и неловко обхватывает торс старшего Сенджу в неловком, жёстком объятии. Хаширама удивлённо вздрагивает, но отвечает на этот неожиданный порыв братской привязанности со свойственной ему жадностью и искренностью, и на несколько минут они замирают в таком положении, надеясь, что время остановится и им не придётся вновь принимать судьбоносные и смертоносные решения.       Первым это священное молчание нарушает Тобирама.       — Знаешь, если они увидят на поле боя самого Хокаге, Бога шиноби, это может сыграть нам на руку, Хаширама… Ты одновременно ужасен и прекрасен в своей силе, — он коротко усмехается в чужое плечо и сжимает спину брата чуть крепче. — Это может дать нам… вернее, тебе дополнительное время, анидзя. А я буду рядом, по правую руку. Как и всегда…       Как и всегда.       В этот момент Хаширама как никогда понимает, что Тобирама действительно был тем единственным человеком, который всегда был рядом, несмотря ни на что и какими бы ни были его цели.       Тобирама всегда рядом, и на закате своей жизни, исполненной великих свершений, Хаширама всецело ему за это благодарен.

***

      Накануне назначенного для крупного сражения дня в доме главы клана Сенджу никто не спит, хоть в окнах не видно ни одного источника света.       Мито с Хаширамой молча лежат на своём супружеском футоне в кромешной темноте спальни, глядя в потолок. Каждый думает о чём-то своём, только мысли у обоих совсем не радостные. Хаширама наощупь находит холодную ладонь супруги где-то в складках покрывал и осторожно сжимает тонкие пальцы.       — Тебе страшно? — его тихий шёпот в ночной тишине кажется громче взрыва, поэтому Мито невольно вздрагивает, но охотно сжимает ладонь мужа в ответ, находя в этом жесте маленькую, практически не ощутимую опору.       — Наверное, да… Не знаю… — она шепчет практически неслышно, так что Хаширама поворачивает голову вбок, чтобы разглядеть любимое лицо в темноте. — Никогда всерьёз не думала, что этот день настанет так скоро…       Мито тоже поворачивает голову и смотрит на Хашираму уязвимым влажным взглядом.       — А ты? Тебе страшно?       Сенджу в ответ лишь неопределённо жмёт плечами и непонятно кривит лицо.       — Мой страх уже не изменит ни моего решения, ни предначертанной мне судьбы, Мито. Всё пройдёт так, как Ками будет угодно… — он тянется ближе и коротко целует жену в лоб. — Но я хочу, чтобы ты всегда верила в то, что они ни за что тебя не оставят, даже когда я…       — Не говори этого! — джинчуурики надрывно выдыхает и перебивает мужа испуганным взмахом свободной ладони. Хаширама смиренно замолкает. — Ничего не говори об этом. Просто будь рядом, пока это ещё возможно, свет мой…       Хаширама согласно кивает пару раз и прикрывает веки, прижимаясь к женскому телу чуть теснее в попытке вобрать в себя чужую печаль и вынести её с собой с рассветом на поле боя. Он неимоверно благодарен своей супруге за столь многое, что ему не хватило бы всех слов мира, чтобы выразить ей сейчас эту благодарность, поэтому в свой последний раз он просто молча лежит на тёплом футоне, слушает учащённое биение так горячо любимого им сердца и надеется раствориться в этом родном тепле в течение следующих нескольких часов. Сенджу ничего не говорит, потому что как никто другой знает, что его жена всё прекрасно понимает…       Через некоторое время он шевелится под покрывалами и кладёт ладонь на вздрогнувший живот джинчуурики. Печать под тонкой тканью ночных женских одежд размеренно и ритмично пульсирует без изменений. Это хорошо…       — Что он? — Хаширама шепчет одними губами и удивлённо вскидывает брови, когда Мито от этого вопроса неожиданно тихо смеётся, прикрыв рот ладонью.       — Молчит, — в голосе джинчуурики слышатся невесёлые, смеющиеся нотки горечи и изумления, словно она сама не верит тому, что говорит, — наверное, мы с ним оба пока не до конца осознаём, какое «приключение» нас скоро ждёт без тебя…       Несмотря на натянутую улыбку, по виску Мито всё равно стекает одинокая слеза, которую Хаширама тут же стирает рассеянным прикосновением своих пальцев.       — Прости меня… — он жалобно шепчет, утыкаясь носом в нежный изгиб чужой шеи, и под ласковыми, утешающими прикосновениями к своим волосам лепечет нечто совершенно нечленораздельное: — Мито, ради всех Ками, прости, я так многое не успел сказать и сделать, я…       — Однажды ты сделал меня счастливой, Хаширама, — Мито снова прерывает его и улыбается со светлой грустью в глазах, — мне этого более чем достаточно…       Сенджу вновь затихает и наконец даёт волю слезам, без единого звука выплакивая все свои сожаления в плечо своей любимой женщины. Мито нежно гладит его по голове, тщательно разделяя спутанные длинные пряди и умоляет саму себя держаться — держаться ради него, ведь их союз — идеальное воплощение партнёрства, и если один из них даёт слабину, другой обязательно должен остаться сильным.       Мито успокаивает себя мыслью, что у неё ещё будет время выплакать своё горе чуть позже. Для этого у неё будет целая жизнь…       — Пожалуйста, спой мне ту колыбельную, которую ты когда-то хотела петь нашей Айноко…       Хаширама внезапно прерывает молчание и, успокоившись, умиротворённо закрывает глаза, лёжа головой на трепещущей груди супруги. От упоминания почившей дочери Мито чуть сильнее сжимает чужие волосы в пальцах, напряжённо глядя в потолок, потому что дыхание перехватывает от внезапно накативших рыданий, и молчит несколько секунд, чтобы совладать с голосом. Вдох… Замереть, не дышать, не думать… Выдох…       Мито снова принимается гладить волосы мужа и, с трудом разлепляя пересохшие губы, тихим срывающимся голосом начинает петь. Хаширама медленно закрывает глаза под этот нежный певучий мотив и наконец засыпает…       Я чувствую внутри себя Дитя любви       И посвящаю его Великим Ками…       Вы принесли нам свет —       Новую жизнь, нашу дочь…       Внутри меня великая радость…       Мы благодарны за ночи, полные жизни,       Мы благодарны за дни, полные жизни…       О, Великие Ками…       Эти слова ещё долго звучат ласковым эхом в сознании Хаширамы, когда он идёт вперёд сквозь ряды своих воинов, чтобы выйти на передовую и наконец предстать перед шиноби других стран. Шиноби Огня благоговейно смотрят на своего лидера, уступая ему дорогу в своих рядах и склоняя головы, — особо суеверные даже несмело касаются его плеч, надеясь, что это придаст им сил и мужества. Хаширама не препятствует этим крошечным ритуалам в толпе, но мрачно думает о том, что ему самому не помешали бы дополнительные силы в грядущем бою.       Долина, выбранная для сегодняшнего сражения, уже до самого горизонта заполнена легионами враждебных войск. Из лидеров других скрытых поселений, помимо Хокаге, нынче здесь только Цучикаге, и он поражённо замирает во главе своих боевых отрядов, когда лицезрит издалека внушительный силуэт Бога шиноби. Никто всерьёз не думал, что Коноха действительно примет решение о его участии в сражениях.       Шиноби не только Камня, но и Песка, Облака и Тумана с пронзительной ясностью осознают, что все их шансы на победу в этом сражении из-за всего лишь одной фигуры на поле боя моментально сводятся к нулю.       Тобирама встречает брата на каменном возвышении в окружении нескольких джоунинов и коротко, довольно кивает. Как бы не завершилась сегодняшняя битва, младший Сенджу не может солгать, что не чувствует горделивого предвкушения вновь увидеть своими глазами сокрушающую силу Бога шиноби в бою.       Хаширама кивает ему в ответ и коротким жестом отдаёт приказ для начала провести переговоры. Шиноби Облака первыми нарушают режим дипломатии — несколько человек срываются со своих мест без приказа командующих. Хокаге раздражённо прикрывает глаза на пару секунд, оборачивается к Тобираме и наконец отдаёт финальный приказ:       — Начать атаку.

***

      Никто не помнит, сколько часов длилось это массовое смертоубийство, однако, когда долина уже наполовину выжжена и пуста от вражеских войск, Тобираме кажется, что прошло по крайней мере несколько дней. Он стоит на крупном каменном обломке посреди живого кладбища, возвышаясь над сотнями окровавленных, разорванных, обугленных тел, и не верит, что люди способны на нечто подобное.       Во времена Великих Клановых войн им никогда не доводилось участвовать в столь крупных и жестоких битвах, к тому же, шиноби Огня никогда не сражались с биджу, — Коноха понесла, конечно, колоссальные потери из-за пары-тройки выпущенных на поле боя джинчуурики, но младший Сенджу тешит себя мыслью о том, что, силами Хаширамы, у остальных скрытых поселений потерь намного больше.       Хаширама…       Эта же мысль бьёт его молниеносным разрядом, и альбинос отрывисто разворачивается, пытаясь разглядеть среди уцелевших шиноби знакомый красный доспех. Кто-то из уцелевших джоунинов кричит, что видел Хокаге ближе к северной стороне долины, поэтому Тобирама не медлит и практически из последних сил складывает печати, чтобы активировать хирайшин. Выходит плохо, из-за чего Сенджу тошнит на труп одного из шиноби Кумогакуре после неудачного перемещения, — альбинос тут же встаёт на ноги и брезгливо отпинывает со своего пути это безымянное тело, обезображенное и осквернённое содержимым его желудка.       Хашираму он успешно находит в нескольких десятках метров от той точки, где сработал хирайшин. Хокаге лежит ничком на грязной голой земле, глядя в небо усталым взглядом, и лениво моргает, как будто он просто прилёг отдохнуть, а не обессиленно рухнул в последний момент перед капитуляцией вражеских войск. Тобирама пробирается к нему через небольшой завал из тел, падает перед братом на колени, незамедлительно начиная осмотр тела, и судорожно выдыхает — бедро Хаширамы обильно сочится тёмной кровью, что медленно, но верно вытекает из грубой раны от успешно достигшего своей цели вражеского куная. Металлическое ромбовидное лезвие скрыто в плоти Хокаге практически полностью, как будто Хаширама давал ближний бой и кунай воткнули целенаправленно, а не швырнули с расстояния. Тобираме сложно в это поверить.       — Анидзя, ты слышишь? Как давно лежишь? — младший Сенджу подкладывает под голову брата обломанный деревянный брусок и сканирует его чакру. Тут уж совсем паршиво, потому что в бою Бог шиноби использовал Режим мудреца.       — Тора, оставь… Всё равно не затянется, сам знаешь… — Хаширама морщится, когда его тело зачем-то пытаются сместить и что-то сделать с его ногой. — Уйди, оставь же… Сам уйду…       — Анидзя, я всё равно попытаюсь…       Тобирама осекается, уставившись на потрёпанный доспех брата. Чужая живительная чакра теперь сконцентрирована только в области грудной клетки, в конечностях её уже нет, а значит, латать рану на бедре действительно бесполезно. Альбинос медленно переводит взгляд на болезненно бледное лицо Хаширамы и обречённо понимает: его брат мог уйти из жизни в любую секунду, о чём свидетельствует слабое и медленное движение протоков его чакры.       Если бы Хаширама захотел, то его сердце уже отказало бы, но он терпеливо ждал появления младшего брата, не желая отдавать душу Ками не простившись. Тобирама бросает бесполезные попытки разобраться с кунаем в чужом бедре и обречённо опускает окровавленные руки. Хаширама благодарно кивает, едва шевеля шеей.       В детстве смерть казалась ему чем-то страшным и жутким в облике уродливого, тощего ёкая — весьма свойственные любому ребёнку красочные, детализированные фантазии не раз пугали маленького наследника клана Сенджу по ночам. После того, как погибли Итама и Каварама, стало немного полегче, потому что Хаши видел, что никакой страшный ёкай не приходил за телами его убитых братьев. Никакой ёкай не появлялся ни на одном поле битвы, где бы не сражался маленький Хаши, и со временем он начал понимать, что смерть — это нечто невидимое, иногда тихое, иногда громкое, иногда уродливое, иногда безмятежное. Даже если смерть была ёкаем, то у неё не было постоянного облика — подрастающий Хаши начал понимать, что смерть настигает человека исключительно в том облике, который тот заслуживает.       Его отец не был хорошим человеком, и потому ёкай смерти наказал его страшной болью и агонией в последние минуты жизни — Бутсума Сенджу умер от орудий Учих, едва ли не разорванный пополам, когда Хаши шёл восемнадцатый год. Таджима Учиха, в свою очередь, ушёл из жизни пусть и не легко, но тихо и под крышей родного дома, как помнил Хаширама из рассказов юного Мадары.       «Мадара, Мадара… До чего же я дошёл?», — горько думает Хаширама, глядя затухающим взглядом на бескрайнее небо над своей головой, по которому парит одинокий сокол. Сенджу прекрасно знает, что ёкай смерти приходит к будущим покойникам только в том облике, который они заслуживают, но ему кажется, что он сам вовсе не заслужил той тихой, спокойной смерти, которая сейчас неумолимо поглощает его уставшее, истощённое тело.       Прошло уже так много времени, а Хаширама всё ещё чувствует себя совершенно гадким, подлым и ничего не достойным человеком после того, как его собственная катана насквозь пронзила спину убитого им Мадары. Наверное, Ками ошиблись, наградив Сенджу за что-то любящими его людьми и собственной семьёй, которую он теперь оставит без должной защиты — прошедшее сражение, разумеется, было его масштабным актом совершения сеппуку.       Хаширама надеется, что после его смерти Мито найдёт в себе силы справляться, а Цунаде вырастет здоровой и сильной. Он надеется, что неизбежное правление Тобирамы в качестве Хокаге будет долгим и плодотворным и что война, которая неизбежно началась при нём, первом Хокаге-миротворце, вскоре благополучно завершится. Хаширама очень надеется, что его детская мечта о мире со всеми вытекающими из её воплощения последствиями — не ошибка…       Наконец старший Сенджу переводит взгляд на помрачневшего брата и коротко кивает ещё раз. «Пора»…       — Береги… их всех…       Хаширама сипло шепчет на последнем издыхании и наконец ослабляет контроль над своей чакрой, позволяя ей свободно разгореться и погаснуть, — теперь Бог шиноби умирает как обычный смертный человек, и это правильно. По какому-то необъяснимому, потустороннему порыву он зачем-то поворачивает голову вбок, потому что ему кажется, что из леса за его смертью наблюдают. Между деревьями мелькает чья-то тёмная всклокоченная тень, и Хаширама спокойно закрывает глаза, умиротворённо выдохнув в последний раз.       Это звери в лесу, наверное, бродят вокруг долины в надежде полакомиться падалью, а он-то, дурак, подумал, что призрак Мадары явился встретить его в предсмертный миг по ту сторону жизни… Ну и глупость.       Тобирама молча сидит над недвижимым телом брата ещё долгие минуты, возможно, даже часы. На его белом лице нет слёз, только челюсти сжаты так плотно, что в конце концов начинают болеть зубы. Когда небосвод над долиной окрашивается рыжим свечением с запада, Сенджу наконец отмирает и оглядывается. Небо истекает кровью алого заката, да и вокруг одни трупы, кое-где уже поедаемые падальщиками, — из живых на этом кладбище только один Тобирама.       Он опускает взгляд на спокойное, словно спящее лицо Хаширамы, медленно, с трудом подхватывает его тело, рыча и задыхаясь от усилий, потому что сил у новоиспечённого, не оглашённого второго Хокаге тоже практически не осталось, и наконец с трудом взваливает труп на спину. Нельзя оставлять его здесь, где любой мог бы похитить тело Бога шиноби в своих корыстных целях, но чакры на хирайшин у Тобирамы уже не хватит, поэтому альбинос стоит на месте несколько долгих мгновений, пошатываясь под весом мёртвого тела, и наконец решительно выдыхает. Придётся идти до Конохи пешком…       Сенджу упорно пробирается по долине, осторожно балансируя между разбросанными телами, чтобы не упасть, иначе во второй раз он уже не сможет подняться вместе с телом брата. Иногда он останавливается, чтобы перевести дыхание, но от этого становится только тяжелее, поэтому он вновь и вновь поправляет чужие мёртвые руки на своих плечах и упрямо продолжает идти в сторону родного поселения, где о смерти первого Хокаге уже наверняка знают и скорбят. В голове у альбиноса нет ни одной мысли, потому что он сам не позволяет им рождаться в своём расколотом, воспалённом сознании, чтобы не рухнуть окончательно и успеть вернуться в деревню до темноты, пока звери в лесу не вышли на ночную охоту.       Несколько часов подряд, игнорируя собственные раны, Тобирама Сенджу медленно идёт навстречу кровоточащему, угасающему солнцу, неся на своей спине тело мёртвого бога, и старается не думать о том, как будет смотреть завтра в глаза его овдовевшей жене.

***

      Мито уже уложила маленькую Химе спать и теперь сидит возле её деревянной кроватки, которую вырезал Хаширама, тихо напевая наизусть выученную мелодию. Цунаде спит крепко и хорошо, окружённая заботой матери, нянек и неродной бабушки, которую она, однако, тоже очень любит, — Мито видит это в больших карих глазах девочки каждый день, проведённый рядом. Госпожа Сенджу коротко вздыхает и невесомо проводит пальцами по мягким, золотым волосам внучки, чувствуя, как тяжело стало на сердце.       Кулон из голубого кристалла на женской шее светится мягко и равномерно, пытаясь успокоить свою владелицу, но Мито отчётливо чувствует, что больше не слышит своего мужа, — раньше она могла уловить его чакру даже на далёком расстоянии, если он был за пределами деревни. Теперь же Мито знает, что Хаширама находится не только за пределами Конохи, но и за пределами жизни…       Она не смогла бы объяснить Тобираме или ещё кому-то из сенсоров, каким образом ей открылось это знание, потому что далеко не каждый способен понять, как может чувствовать сердце женщины, которая любит и намерена любить до конца своей жизни. Сердце Мито уязвимо сжимается в груди, раненое своей же любовью, и она наконец низко опускает голову, чтобы скрыть слёзы за распущенными волосами.       Цунаде мирно сопит во сне, изредка причмокивая губами, и какое-то время в комнате не слышно ничего, кроме тихих судорожных всхлипов. Даже Курама, совсем недавно открывший джинчуурики своё имя, отчего-то молчит, как будто даже он не смеет нарушать этот миг священной скорби.       Наконец, спустя какое-то время, когда в спальне Химе становится совсем темно, Мито поднимается со стула и немного отходит от детской кроватки, чтобы зажечь свечу и поправить волосы. Когда она возвращается на прежнее место, в груди уже немного полегче, но, когда её взгляд снова падает на спящую Цунаде, Мито чувствует новый, странный позыв, по велению которого она медленно, нерешительно снимает кулон со своей шеи и осторожно надевает его на внучку.       Даже если однажды Химе решит оборвать связь со своей семьёй, деревней и кланом, у неё должно остаться хоть что-то от того, кто чрезмерно и безусловно её любил. А Мито обязательно справится, ведь, в конце концов, кулон — это всего лишь камень. Настоящий и единственный действенный инструмент в диалоге с биджу — это любовь, и Мито, к счастью, несмотря ни на что, наполнена ей в достатке.       Где-то за пределами квартала их клана слышится грохот отворяемых ворот деревни и чьи-то крики — Тобирама Сенджу наконец вернулся в Коноху.       Осторожно и мягко раскачивая деревянную кроватку, госпожа Сенджу, куноичи из клана Узумаки, первая джинчуурики Девятихвостого, вдова Бога шиноби и первого Хокаге, вновь начинает петь свою колыбельную, посвящая её не только покойной дочери и живой внучке, но и отныне покойному супругу.       Я чувствую внутри себя Дитя любви       И посвящаю его Великим Ками…       Вы принесли нам свет —       Новую жизнь, нашу дочь…       Внутри меня великая радость…       Мы благодарны за ночи, полные жизни,       Мы благодарны за дни, полные жизни…       О, Великие Ками…

О, Великие Ками…