Первая и последняя часть
28 мая 2026 г., 08:34
Боль — это забавно. Знаете, я часто наблюдаю за остальными клонами, и это зрелище вызывает у меня лишь презрительную усмешку. Люди — жалкие существа. Они бегут от малейшего дискомфорта, как черти от ладана. Стоит им порезать палец или удариться локтем об угол стола, как на лицах проступает этот дебильный, первобытный страх. Они глотают горькие таблетки пачками, мажут кожу вонючими мазями, лишь бы не чувствовать, как их собственное тело подает признаки жизни через нытье мышц или пульсацию в висках. Глупцы. Серьезно, они просто не умеют её «готовить». Они воспринимают боль как врага, а я… я вижу в ней единственного честного собеседника в этом лживом мире.
Для меня боль — это не то, что нужно лечить. Это послевкусие, которое хочется растягивать, смаковать, как дорогое вино, которое Зонтик побоялся бы даже пригубить. Есть в этом особый, почти эстетический кайф — найти на колене уже подсохшую, твердую корочку старой ранки и медленно, миллиметр за миллиметром, отрывать её. Ты чувствуешь это резкое натяжение кожи, а затем — сладкий укол, когда свежая, горячая, ярко-алая кровь снова выступает на поверхность. Это мгновение острее любого наркотика. Или взять те же синяки. Когда на теле расцветает свежий гематомовый цветок, переливающийся всеми оттенками фиолетового, синего и болезненно-желтого, я не могу удержаться. Я надавливаю на самый центр этого пятна большим пальцем, с силой, до белизны в костяшках. В этот момент из глаз сыплются искры, дыхание спирает, а по позвоночнику пробегает разряд. Именно в такие секунды я понимаю — я жив. Я не просто карточный набросок, не просто тень в очках, я — плоть, кровь и нервы.
В нашем бесконечном карточном балагане, который остальные по какому-то недоразумению называют «семьёй», поставщики ощущений распределены неравномерно. Раньше я часто донимал Феликса. О, его праведный гнев — это было забавное шоу. Когда его переклинивало от моих шуток, его лицо наливалось пунцовым цветом, а глаза начинали светиться этим фанатичным «добром». Всё обычно заканчивалось парой звонких, жгучих пощечин. Кожа горела, и это было неплохо… но Феликс — слабак. Его хватает ровно на один замах, а потом он начинает захлебываться собственными соплями, ныть о морали, о том, как «неправильно бить ближнего», и просить прощения. Тошнотворная скука. Мне не нужны извинения. Мне нужно продолжение.
Совсем другое дело — мой Рогатый король. Мой Пик.
Вот кто настоящий мастер своего дела. Пик никогда не разменивается на сантименты. Он не жалеет ни себя, ни тем более меня. Когда я довожу его до белого каления — а в этом искусстве я, признаться, достиг уровня магистра — он не читает мне нотации, как Куромаку. Он не вздыхает тяжело, как Данте. Он просто действует. Его ярость — это стихия, тяжелая и неотвратимая.
Я обожаю те моменты, когда он теряет контроль. Когда я вижу, как на его шее вздуваются вены, а зубы скрепят так сильно, что, кажется, сейчас раскрошатся. В такие минуты он просто впечатывает меня в ближайшую стенку с такой силой, что из легких вышибает весь кислород. Его кулаки — тяжелые, налитые свинцовой мощью. Каждый его удар — это чистый, концентрированный адреналин, впрыснутый прямо в сердце. Чем сильнее он злится, чем яростнее сжимает челюсти, тем больше во мне просыпается какой-то первобытный демон. Я продолжаю смеяться ему в лицо, выплевывая кровавую слюну и швыряя в него новые, еще более едкие оскорбления. Я буквально нарываюсь. Я танцую на краю пропасти, чувствуя, как внутри всё замирает в липком, сладком предвкушении очередного столкновения. Я хочу, чтобы он не останавливался. Я хочу почувствовать всю его мощь на своих ребрах.
Но в тот раз я, похоже, действительно перегнул палку. Мой язык — мой враг, и в тот вечер он был особенно острым.
Я помню, как выдал какую-то запредельно дерзкую гадость про его «великое королевское эго» и его неспособность удержать в узде даже собственного валета. Воздух в комнате будто наэлектризовался. Я увидел, как зрачки Пика сузились до точек, превращая его глаза в два расплавленных янтарных озера.
Мир вокруг просто взорвался.
Последнее, что запечатлела моя память перед тем, как всё погасло — это его звериный оскал, искаженное гневом лицо и резкую, ослепительную вспышку в висках. Удар пришелся точно в цель, и он был такой сокрушительной силы, что пол под моими ногами просто перестал существовать. Я не почувствовал падения. Я просто провалился в пустоту. Тьма накрыла меня — густая, вязкая, но при этом странно мягкая и уютная, как старое, потрепанное одеяло, которое наконец-то позволило мне отдохнуть от собственного безумия.
Время в темноте течет иначе. Прошло, наверное, минут тридцать, а может, и целый час — я не считал. Когда сознание начало медленно возвращаться, оно принесло с собой не покой, а вязкую, тяжелую реальность. Едва я рискнул разлепить веки, как затылок взорвался острой, пульсирующей болью, которая гулким эхом отозвалась где-то в районе челюсти. О, да-а… Шикарно приложил, ничего не скажешь. Каждая клетка мозга будто билась в агонии о черепную коробку, но, черт возьми, это было чертовски приятное напоминание о том, на что способен мой Король.
В комнате царил полумрак, разбавленный лишь холодным светом луны, и в этом серебристом сиянии я сразу заметил его. Рядом, подобно незыблемой скале, нависала массивная тень. Пик стоял у окна, застыв в своей привычной позе — руки скрещены на широкой груди, плечи напряжены так, словно он готов в любую секунду разнести этот дом в щепки.
— Очнулся, придурок? — его голос прозвучал неожиданно хрипло, почти надтреснуто. В нём не было привычной ярости, скорее какое-то странное, несвойственное ему напряжение, которое я не сразу смог распознать.
— О-о-о, — я выдавил из себя кривую, изломанную ухмылку, преодолевая тошноту и пытаясь принять сидячее положение. — Что, Ваше Величество, неужели совесть замучила? Решил лично убедиться, не выбил ли ты из меня последние остатки здравого смысла? Смотри у меня, я парень мстительный, могу и в суд подать за превышение королевских полномочий. Побои-то — вот они, налицо.
Я замер, подсознательно ожидая, что после этих слов он сорвется. Я ждал, что он начнет орать, швырнет в меня стул или снова впечатает в матрас. Но Пик даже не шелохнулся. Он медленно, с какой-то пугающей неспешностью повернул голову, и его желтые глаза, лишенные в этот момент всякой человечности, буквально впились в мои зеленые очки. Казалось, он видит меня насквозь — всю мою ложь, все мои скрытые желания.
— Хватит ломать комедию, Вару, — холодно и глухо бросил он, и от этого тона у меня по коже продрал мороз. — Я же знаю, что тебе это нравится.
Мир на мгновение замер. Я почувствовал, как в горле внезапно пересохло, а язык стал неповоротливым, как кусок резины. Сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой.
— Пф, с чего ты это взял? — я попытался вернуть себе привычный дерзкий тон, но голос предательски дрогнул. — Ты меня чуть не пришиб, псих! Ты же настоящий маньяк, тебе лечиться надо!
— С того, — Пик сделал резкий шаг ко мне, мгновенно сокращая дистанцию до того самого опасного минимума, когда ты кожей чувствуешь исходящий от него жар, — что твоя сумасшедшая улыбка тебя выдает. Каждый чертов раз. Даже когда ты отлетаешь в стену, когда у тебя идет кровь, ты скалишься так, будто это лучший момент в твоей никчемной жизни. Ты не боишься боли, Вару. Ты её жаждешь.
Прежде чем я успел выдать очередную колкость, его рука метнулась вперед. Он грубо схватил меня за подбородок, до боли впиваясь пальцами в скулы и заставляя смотреть прямо на него. Я хотел съязвить, хотел плюнуть в него очередным ядовитым оскорблением, но слова застряли где-то в гортани. Его взгляд не был сочувствующим или виноватым. Он был хищным. Голодным. Это был взгляд зверя, который наконец-то нашел ту жертву, которая готова не просто бежать, а играть по его правилам.
— Знаешь, Пик… — прошептал я, чувствуя, как адреналин вскипает в крови, заставляя сердце колотить в ребра, будто пойманную птицу. — Тебе ведь тоже это нравится. Не притворяйся святошей. Тебе в кайф видеть меня таким — сломленным, подчиненным. Нравится чувствовать свою власть. Тебе нравится меня ломать, раз за разом. Ты такой же ненормальный, как и я. Мы с тобой одного поля ягоды, Король.
Пик ничего не ответил. Тишина в комнате стала невыносимой, звенящей. А затем он просто сорвался.
Он впился в мои губы грубо, почти зло, без малейшего намека на нежность. Это не было похоже на те приторно-сладкие поцелуи из дешевых романов, которыми зачитывается Ромео. Нет, это была очередная драка, только теперь мы сражались не на кулаках, а на уровне инстинктов. Пик кусал меня, сминая мои губы своими, до того самого металлического, соленого привкуса крови, который я так любил. Он брал то, что я так долго и отчаянно провоцировал.
И, черт возьми, это было даже лучше, чем точный удар в челюсть. Это была высшая точка моей личной эйфории.
Странно всё-таки получилось. Всю свою жизнь я знал, что я мазохист. Я привык к боли физической, к синякам и ссадинам. Но я никогда не думал, что мне будет так до безумия в кайф чувствовать не только тяжесть его рук на своем теле, но и эту острую, саднящую боль в каждом поцелуе, в каждом укусе. Это была боль, которая не отталкивала, а привязывала меня к нему крепче любых цепей.
И глядя в его темнеющие от вожделения глаза, я понимал: это только начало. Что-то мне подсказывало, что этой ночью боли будет гораздо больше — глубокой, тягучей, настоящей. И я был готов выпить её всю, до самой последней, обжигающей капли.
