Проверка качества

Гул басов вырывал воздух из лёгких. Каждый удар субвуфера отдавался в позвоночнике, заставляя кровь быстрее бежать по венам. Особняк, арендованный на ночь, дрожал от музыки и топота двухсот пар ног. В воздухе пахло дешёвым виски, дорогим парфюмом и феромонами — тягучими, густыми, как патока. Хван Хенджин был в своей стихии. Он развалился на кожаном диване в центре комнаты, закинув ногу на ногу. Узкая талия обтянута чёрной футболкой с глубоким вырезом, серебряная цепочка блестит в рассеянном свете ламп. Каждое его движение — медленное, вальяжное — приковывало взгляды. И не потому, что он этого хотел. Просто так работала его природа. Омега с характером гремучей смеси. — Серьёзно? Ты третий за час, — Хенджин даже не повернул голову к очередному альфе, который навис над ним с самоуверенной улыбкой. Широкие плечи, массивная челюсть, запах хвои и пота. Типичный. — Ты слишком хорош, чтобы сидеть одному, — альфа опустил ладонь на спинку дивана, наклоняясь ближе. Хенджин лениво поднял на него глаза. В них не было ни капли интереса. — А ты слишком скучен, чтобы идти с тобой куда-либо. Проваливай. Альфа дёрнул челюстью — такой ответ не вписывался в его картину мира, где омеги должны млеть от одного его взгляда. Но Хенджин уже смотрел сквозь него, поднося к губам бутылку пива. Вечеринка шла своим чередом. Кто-то танцевал в гостиной, кто-то целовался на лестнице, кто-то уже утаскивал пару в одну из спален на втором этаже. Хенджин провёл пальцем по горлышку бутылки, наблюдая за этой вакханалией с отстранённым любопытством. Ему предлагали танец, предлагали выпить за компанию, предлагали «показать кое-что интересное наверху». От каждого предложения он отмахивался с такой лёгкостью, будто сгонял назойливую муху. Дерзость стала его броней ещё в шестнадцать, когда он понял, что тихие омеги исчезают быстрее всех. Тот, кто огрызается, того боятся. Тот, кого боятся, того не трогают без спроса. По крайней мере, так работало обычно. Он уже собрался уходить — этот вечер ничего не обещал, кроме скуки и похмелья утром, — когда его взгляд зацепился за фигуру в дальнем углу. Мимо него этот человек прошёл бы незамеченным. Слитая серая толстовка с капюшоном, надвинутым на лоб. Длинная тёмная чёлка падает на глаза, закрывая пол-лица. Штаны мешковатые, кроссовки затоптаны до безобразия. В руке — стакан с чем-то безалкогольным, потому что альфа даже не пытался вписаться в общее безумие. Он стоял у стены, прижимаясь к ней спиной так сильно, будто хотел провалиться сквозь обои. Периодически его пальцы нервно поправляли очки в тонкой металлической оправе — старомодные, почти ботанические. Альфа. Запах доносился слабый, приглушённый одеждой и расстоянием, но Хенджин всё равно уловил: лес, мокрая кора после дождя, что-то пряное и глубокое. Никто к нему не подходил. Ни один омега. Ни одна бета. Даже альфы, которые обычно общаются в своих кругах, обходили его стороной. Он стоял один, вжав голову в плечи, и смотрел на танцующих так, будто наблюдал за жизнью через стекло. Хенджин отставил бутылку. Он не знал, что именно дёрнуло его подняться и пересечь комнату. Может быть, контраст. Может быть, вызов. Или просто то особое, болезненное одиночество, которое этот альфа излучал так же естественно, как другие — запах тестостерона. Альфа заметил его приближение за три шага. И замер. Не так, как замирают от предвкушения. А так, как замирает зверёк в лесу, когда слышит шаги хищника. Плечи поднялись к ушам. Пальцы сжали стакан так, что пластик захрустел. — Эй, — Хенджин остановился прямо перед ним, засунув руки в карманы джинсов. Голос — спокойный, с лёгкой хрипотцой. — Ты тут единственный, кто не пытается меня уболтать. Это подозрительно. Альфа моргнул. Через стекла очков блеснули огромные глаза — карие, влажные, с длинными ресницами, которые совершенно не вязались с его угловатой челюстью и широкими плечами. — Я... я не... — голос сорвался на шёпот. Громче не получилось. Язык будто примёрз к нёбу. — Что? — Хенджин наклонил голову, и пучок светлых волос упал на лоб. — Не слышу. Альфа судорожно сглотнул. Кадык дёрнулся. Стакан задрожал в руках. — Я не... умею. Убалтывать. — Каждое слово давалось с боем. Он даже не смотрел Хенджину в лицо — уставился куда-то в район ключиц, но тут же отвёл взгляд, словно обжёгся. Хенджин моргнул. За все четыре года в универе он привык к двум типам альф. Первые — самоуверенные индюки, которые считают своё присутствие даром. Вторые — хищники в засаде, тихие и скользкие, которые набрасываются, когда жертва расслабляется. Этот не подходил ни под одну категорию. Этот был просто... напуган. До дрожи. До заикания. Будто перед ним стоял не Хенджин — главная звезда университета, омега, которого боготворят и ненавидят в равной степени, — а сам дьявол во плоти. — Ты всегда такой красный? — спросил Хенджин, и в его голосе скользнуло что-то новое. Не насмешка. Не жалость. Любопытство. Альфа издал звук, похожий на писк. Буквально. Взрослый, под два метра ростом, с руками, которые могли бы раздавить арбуз, издал писк. — Я... я, наверное, пойду, — прошелестел он и сделал шаг в сторону. Хенджин схватил его за рукав. — Стой. Коснулся — и почувствовал, как мышцы под тканью каменеют. И одновременно — как жар феромонов ударяет в нос сильнее. Тот самый запах леса и мокрой коры стал насыщеннее, глубже, добавились ноты чего-то сладкого — мёда или воска. Тело альфы реагировало на контакт, даже если разум паниковал. — Как тебя зовут? — спросил Хенджин, не отпуская рукав. — Ф-ф-фе... — альфа зажмурился, будто имя было паролем от секретного бункера. — Феликс. — Феликс, — повторил Хенджин, пробуя на вкус. — Слушай сюда, Феликс. Ты не пил. Ты ни с кем не говорил. И сейчас пытаешься сбежать от единственного человека, который к тебе подошёл. Это глупо. Феликс открыл глаза. В них стояла такая степень отчаяния, что Хенджин едва не рассмеялся. — Я... я обычно не... я вообще никогда... — он запнулся, закусил губу и с силой потёр переносицу, сдвигая очки. — Со мной никто никогда... не заговаривает. — Ах вот оно что, — Хенджин отпустил рукав и вместо этого взял Феликса за запястье. Тонкое, костистое — совсем не альфовское. Пульс бился под кожей как бешеный кролик. — Ну так исправляю ошибку. Пойдём. — К-куда? Хенджин уже тянул его за собой, пробиваясь сквозь толпу танцующих тел. Кто-то оборачивался, кто-то свистел вслед — «Смотрите, Хенджин подцепил бомжа!» — но омеге было плевать. Он тащил этого нескладного, красного, заикающегося альфу через весь первый этаж, к лестнице наверх. — Т-ты куда меня... мы не можем... я не... — Феликс спотыкался на ровном месте, цепляясь ногами за ковёр. — Заткнись, — бросил Хенджин через плечо. — И перестань трястись. Ты альфа, мать твою. — Но я... я никогда... — Да знаю я, что ты никогда. Тем интереснее. Они поднялись на второй этаж. Коридор тонул в полумраке, из-за закрытых дверей доносились приглушённые звуки — стоны, вскрики, ритмичный скрип кроватей. Хенджин без колебаний толкнул ближайшую свободную дверь. Внутри оказалась маленькая комната для гостей: кровать с мятым покрывалом, тумбочка с лампой, запах пыли и старого дерева. Он втолкнул Феликса внутрь и закрыл дверь на щеколду. Феликс вжался в стену у входа. Очки сползли на кончик носа, чёлка растрепалась. Он выглядел так, будто его сейчас вырвет. Или вырубит. Или и то, и другое одновременно. — Ты... зачем? — прошептал он. Хенджин прислонился к двери, скрестив руки на груди. — Затем, что ты единственный здесь, кто не полез ко мне с видом «я твой господин». Это дорогого стоит. Плюс ты красивый. Феликс моргнул. Потом ещё раз. — К-кто? Я? — он ткнул пальцем в свою грудь. — Красивый? Ты... ты издеваешься? — Я ненавижу повторять, — Хенджин оттолкнулся от двери и сделал шаг вперёд. — Сними толстовку. Феликс замер. Адреналин ударил в кровь так сильно, что Хенджин почувствовал — запах альфы стал резким, почти терпким. Страх смешивался с чем-то другим. С тем, что Феликс сам в себе ещё не распознал. — Я... я не знаю, что делать, — выдохнул он, и в этом признании не было ни грамма позы. Чистая, обнажённая правда. — Я знаю, — ответил Хенджин и потянул футболку через голову, оставшись в одних джинсах. Свет лампы лизнул его ключицы, плечи, узкую талию, свежие засосы на шее — от прошлого раза, не такого важного, чтобы запоминать имя партнёра. Кожа бледная, гладкая, на животе — дорожка светлых волос, уходящая за пояс. Феликс смотрел. С открытым ртом, без дыхания. Его взгляд скользил по телу Хенджина так, будто он впервые видел омегу без одежды. Что, возможно, было правдой — по крайней мере, так близко и так реально. Хенджин подошёл вплотную. Взял его за подбородок — пальцы холодные, уверенные. Заставил смотреть в глаза. Он потянулся к губам Феликса и поцеловал. Мягко. Почти невесомо. Просто касание, пробный шар. Феликс издал звук — сдавленный, похожий на всхлип. Его руки повисли вдоль тела, как плети. Он не отвечал. Не потому, что не хотел, — он просто не знал как. Тело одеревенело, мозг коротнул. Хенджин отстранился на сантиметр. — Ты вообще живой? — Д-да. Нет. Я не знаю, — глаза у Феликса были мокрыми. Не от слёз — от перегрузки. — Меня никогда... никто не целовал. Хенджин на секунду завис. — Совсем? — Я даже за руку ни с кем не держался. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Феликса и гулом музыки снизу. Хенджин выдохнул. И улыбнулся — не своей обычной колкой улыбкой, а другой. Без защиты. — Ну, тогда сегодня будет много первого. Он стянул с Феликса толстовку. Та поддалась с трудом — руки альфы словно онемели, не помогали. Потом футболку, широкую, серую, без рисунка. Тело под одеждой оказалось другим. Не тем, что ожидал Хенджин. Никакой рельефной горы мышц. Вместо этого — худые плечи, впалая грудь, рёбра, которые можно пересчитать. Но при этом — широкая кость, длинные руки, плавные линии. Как у человека, который резко вытянулся в подростковом возрасте и так и не привык к своему новому размеру. И запах. Теперь, когда ткань не мешала, лес и мокрая кора ударили в полную силу, и Хенджин по-настоящему втянул его носом, чувствуя, как тепло разливается внизу живота. — Ты пахнешь так, будто вышел из дождливого леса, — сказал он, проводя пальцами от ключицы Феликса до солнечного сплетения. Кожа под подушечками покрылась мурашками. — Красиво. Феликс дрожал. Весь. От кончиков волос до пяток. Его зубы почти стучали, хотя в комнате было душно. — Я... я боюсь. — Чего? — Что сделаю не так. Хенджин взял его за руку и положил себе на талию. Ладонь Феликса — большая, горячая, слегка влажная — легла на изгиб омежьего бока. И замерла, будто на динамите. — Для этого и нужен первый раз, — Хенджин прижался к нему теснее, чувствуя, как твёрдое, уже явно обозначившееся возбуждение альфы упирается ему в бедро даже сквозь джинсы. — Чтобы делать не так. А потом учиться. Он расстегнул пуговицу на джинсах Феликса. Пальцы слегка дрожали — только сейчас Хенджин заметил, что и сам не так спокоен, как хотел бы показывать. — Ложись, — скомандовал он, подталкивая Феликса к кровати. Альфа рухнул на покрывало, как мешок с картошкой. Очки съехали набок, чёлка рассыпалась по подушке. Он смотрел на Хенджина снизу вверх — огромными глазами, полными ужаса и обожания одновременно. — Я даже не знаю... куда смотреть, — прошептал он. — На меня, — Хенджин стянул джинсы, оставшись в одних чёрных боксерах, и оседлал бёдра Феликса. Через тонкую ткань он чувствовал жар альфы. Тот горел. Буквально — температура тела подскочила так, что через одежду пекло. — Ты дыши вообще? — спросил Хенджин, расстёгивая ремень Феликса. Вместо ответа — судорожный вздох, похожий на всхлип утопающего. — Сними очки, — велел Хенджин. Феликс послушно, трясущимися пальцами, снял оправу и положил на тумбочку. Без очков его лицо стало другим. Моложе. Уязвимее. И красивее — пухлые губы, острые скулы, длинные ресницы, которые отбрасывали тени на щёки. — Ты реально красивый, — сказал Хенджин и сам удивился тому, как это прозвучало. Не как комплимент для разогрева. Как констатация факта, от которой кольнуло в груди. Он стянул с Феликса джинсы и бельё одним движением. Член альфы оказался крупным — Хенджин не удивился, с такими габаритами иначе и быть не могло. Но удивился другому: Феликс не пытался доминировать, не хватал, не толкался, не рычал. Он лежал, зажмурившись, с закушенной губой, и сжимал простыни так, что костяшки побелели. — Не закрывай глаза, — Хенджин легонько шлёпнул его по щеке. — Ты меня видишь? Феликс открыл глаза. В них стояли слёзы — непролитые, тяжёлые. — Вижу. — Смотри, как я беру то, что хочу. Хенджин приподнялся, стянул свои боксеры и опустился обратно, но теперь — кожей к коже. Влажно от смазки, которую он незаметно достал из кармана джинсов, пока Феликс не видел. Привычка — всегда быть готовой. Он направил член Феликса к своему входу. Альфа дёрнулся — то ли от неожиданности, то ли пытаясь отодвинуться. — Нельзя, — выдохнул он. — Ты... я же могу сделать больно. — Не можешь, — Хенджин насадился медленно, позволяя мышцам растягиваться постепенно. — Потому что здесь команду я. Феликс застонал. Глухо, с надрывом, будто его самого резали. Глаза закатились, голова откинулась на подушку, пальцы впились в простыни с такой силой, что ткань затрещала. Хенджин сел ровно, принимая его полностью. Глубоко. До упора. Хорошо. Тяжело. По краю. — Не двигайся, — приказал он, уперевшись ладонями в живот Феликса. — Лежи. Альфа трясся всем телом, и Хенджин чувствовал, как внутри его пульсирует чужой член. Пульсирует в такт сердцебиению — бешеному, сбивчивому. Он смотрел на лицо под собой. На то, как Феликс пытается не ко|нчить через десять секунд. Как закусывает губу до крови. Как по щеке всё-таки скатывается слеза — прозрачная, горячая. Это было странно. Обычно альфы пытались контролировать его. Кричали, что омега должен лежать и принимать. А этот лежал. Не принимал — принимал бы пассивно. А этот просто плыл. Отдавался. Верил. Хенджин ускорился. Бёдра хлопали по бёдрам Феликса влажно, громко. Кровать заскрипела. Из горла альфы вырвался звук — не стон, не рык, а что-то среднее между плачем и мольбой. — М-можно? П-пожалуйста... — выдавил он. Хенджин наклонился, нависая над ним, и прошептал в самые губы: — Давай. Феликс кончил с таким звуком, будто из него вырвали душу. Глаза широко распахнуты, рот открыт, всё тело выгибается дугой. И внутри Хенджина стало горячо — очень горячо, наполненно, плотно. Омега позволил себе ещё несколько движений, доводя себя до пика — недолго, потому что собственное удовольствие уже стояло на пороге. Он кончил с тихим выдохом, уткнувшись лицом в плечо Феликса, и почувствовал, как альфины руки наконец-то — впервые за весь вечер — обхватили его за спину. Неумело. Неловко. Словно обнимали в первый раз. Что, в общем-то, было правдой. Они лежали так несколько минут. Музыка снизу сменилась на что-то медленное, голоса стали тише. — Ты в порядке? — спросил Хенджин, приподнимаясь на локтях. Феликс смотрел в потолок. Лицо мокрое, красное, очки так и лежат на тумбочке. Чёлка прилипла ко лбу. — Я не знаю, — ответил он честно. — Я... я не думал, что так бывает. Чтобы со мной. Чтобы кто-то хотел. Хенджин хмыкнул. Скатился с него, устроился рядом на подушке. — Ты странный. — Знаю. — И одеваешься как бомж. — Знаю. — И стесняешься так, будто тебя вырастили в подвале. Феликс повернул голову. В темноте его глаза казались почти чёрными. — Но ты всё равно выбрал меня. Хенджин не ответил. Потому что не знал, что сказать. Или потому что ответ был слишком простым и слишком сложным одновременно. Он просто взял руку Феликса, переплёл их пальцы и уставился в потолок. Внизу играла музыка. Выше этажом кто-то стонал в экстазе. А здесь, в маленькой пыльной комнате, лежали двое — дерзкий омега, который никогда не выбирал дважды, и стеснительный альфа, которого никогда не выбирали.