Над крышами Внешнего мира

Милине нечего стыдиться. Она клон, и она таркатанка. Её линии челюстей полны острых, будто конец ритуального ножа, зубов. Её глаза дико-золотого цвета с вертикальной полосой хищного зрачка. Её голос пронзительный и немного рычащий — отголоски происхождения. Длинные ногти слегка загибаются на концах, обращаясь когтями, ими и являясь. Да, она привлекательная женщина. Она императрица, пускай свергнутая. Она орудие для убийств и чудовище. И да, флирт флиртом, а найти мужчину, который будет готов заниматься с ней сексом — уже удача. Найти того, кто согласен применить пальцы и язык, — тем более язык — и вовсе нечто почти невозможное, невообразимое. В большей степени потому, что мужчины — придурки, которые считают, что совать во влагалище что-то, кроме своего агрегата — верх отвратительного. Ну-ну. Верх эгоизма скорее. От вечно палящего, выжигающего сетчатку и лёгкие солнца, от чужих глаз их укрывают тканевые навесы. За едва покачивающимися тряпками посвистывает гуляющий между улицами ветер. Внизу зданий журчит жизнь того, что можно назвать мирным населением Внешнего Мира. Мир мало изменился со сменой власти. Эденийцы, звери, твари. Все они чудовища, как ни глянь. Даже самый нежный и красивый цветок свои шипы имеет, и чем прекраснее — тем они лучше спрятаны. Хочешь хорошо спрятаться — прячься на видном, самом видном месте. Так что повстанцы таятся на крышах. Двое затаились чуть дальше других в месте, где можно даже ощутить хотя бы иллюзию приватности. Милина не стонет. Стонут от боли или продажные женщины. В крайнем случае те, кого действительно любят, и кто любит в ответ. Таркатанка рычит, уперевшись руками и длинными ногтями в ящик, на котором сидит и то едва ли. Так, ягодицами опирается. И смотрит сверху вниз чуть прищуренными глазами, глядит расширившимися, как у заинтересованной кошки, зрачками. Длинный, тонкий язык ворочается во рту, ей приходится сглатывать чуть вязкую слюну чуть чаще, чем обычно. Сильные руки поддерживают её под бёдрами, позволяя закинуть ноги внутренними сторонами коленей на широкие мужские плечи, за спину приобнимая. Чёрные, как дно подводных глубин, волосы почти мягки меж её пальцев. Будто водоросли обвивают прядями женские фаланги. Фиолетовый цвет накидки даже в тени бросается в глаза, он кажется слишком ярким, слишком выразительным среди приглушённых жёлтых и коричневых цветов Внешнего мира. Как броский цвет ядовитой змеи, обвившейся вокруг её шеи и почти мирно пригревшейся на горячей коже. Почти. Впрочем, сама Милина носит не менее яркое розовое. Язык полубога влажный, тёплый и очень, очень мягкий. В то же время упругий, как натренированная мышца. Когда губы заканчивают касаться внутренних сторон бёдер и спускаются уверенными прикосновениями от низа живота к паху, он скользит между лепестками половых губ, обволакивая проём влажной шершавой поверхностью. Кончик, тонкий и быстрый, слегка давит, не проникая, лишь дразня края её раковины. Гортанное рычание рвётся у неё из глотки, проходит сквозь сжатые челюсти. Сжатые больше в привычке, нежели в выражении недовольства. В привычке таиться, подавлять себя, любые признаки слабости и уязвимости. Она императрица. Она воин. Она дочь своего отца, даже если и не по крови. Лишь теперь, в четвертую очередь она бы допустила, что женщина. Для Рейна, разумеется, в первую. Милина презирает его за это в той же степени, в которой... Пусть это будет называться уважением. Он дразнит. А затем меняет траекторию. Задевает край нерва, после чего касается ещё раз того же, просто потому, что у неё от этого дёргается бедро, а заодно и всё внутри. Сука... Незнакомые спазмы, несущие странную смесь боли и удовольствия, враждебного расслабления, стреляют в поясницу, вынуждая выгибаться, извивается на месте, в его руках, слегка, но настойчиво поглаживающих кожу. Ей до конца не верилось, что такое может быть так... Приятно. Иногда вообще казалось, что удовольствие женщины во время полового акта — миф и легенда. Тут Милина спотыкается о свою привычку недоверять ничему в полную меру. Становится слишком... Слишком. Ногтями она впивается в тёмные волосы, и ощутить может как неосознанно царапает кожу чужого скальпа до крови. Но ничего не может поделать от того, какой узел скручивается внизу живота и тянет, медленно тянет вниз. Рейн останавливается и шипит от боли в затылке, слегка сгибается в и так уже ссутуленной спине. (Смешно, а говорят, принцы ни перед кем не склоняют голову.) И в то же время отстраняется, приподнимается выше, коснувшись горячим выдохом её уязвимого места. Даже видя лишь затылок, где волосы собраны лентой в высокий хвост, женщина знает что он морщится и как это выглядит, как он скалится уголком губ, зажмуривает карие океаны радужки. — Милина!.. - Рейн недовольно зовет на выдохе, почти стонет её имя, что скручивает узел внизу живота лишь сильнее. Он отпускает одну её ногу, чтобы коснуться кровоточащего затылка одними кончиками пальцев, шипит от боли, от полупрозрачного, но ощутимого шлейфа раздражения... И, чтобы не было шума, на грани шёпота ругается на языке своей павшей родины. Впрочем, может быть это даже что-то доброе. Как висельница доброе. — Ты мне череп прорежешь. Милина скалит острые зубы и тянет его за волосы к себе. В этом есть доля правды. Она может. Если захочет. И может, сама того не желая. — Я проломлю тебе его голыми руками, если остановишься снова. - огрызается она, и это должно звучать как то же гортанное, злое рычанием. Только звучит почти как задыхающийся, отчаянный стон. Это почти что стыдно, почти до злобы стыдно. Почти. И всё-таки Милина нехотя, почти через силу разжимает хватку и убирает руки назад, обхватывает пальцами края ящика, откидываясь всем весом назад. Чтоб наверняка. Чтоб не ворчал как старик. Милина чувствует тёплую кровь полубога, засыхающую под своими длинными ногтями. Она бы в горло ему вгрызлась, он бы ей клинок меж рёбер вонзил — если бы успел. Она бы ему в глотку впилась, смакуя металлический вкус с нотками божественного происхождения. Рейн вкусно пахнет. Не как часть этого мира. Может и на вкус он как оазис в пустыне. Вздор. Всё вздор. Уж лучше вкус его пота под губами, чем приевшаяся кровь и смерть полезного ей союзника. Той ногой, что полубог из своих рук отпустил, чтобы затылка коснуться, она тянет его обратно. Ближе. К себе. — Продолжай, принц... И уже это всё-таки звучит как угрожающе рычание. Пусть уж хоть императором будет, старшие боги с ним. Рейн недолго гневится. Впрочем, он, может быть, и не начинал. Полубог хмыкает, кладёт свободную руку на женское бедро и снова припадает к ней, в этот раз обхватывая всю область губами и, судя по всему, намереваясь отомстить. По-своему. И тут же Милина выдыхает, впиваясь пальцами в края предмета и неосознанно пододвигая бёдра ближе. Какие-то губы... Какой-то жалкий язык.. Пусть и его, острого на словцо. Настолько её с ума сводит, что одно прикосновение будто кипятком обливает, опаляет жаром, и идёт это чувство выше, в низ живота. Особенно, когда кончик давит сильнее, раскрывая лепестки нутра и проскользнув внутрь. Влажный, тёплый, шершавый... Милина могла ожидать боли по крайней мере по-началу, но вожделение стреляет спазмом вверх по позвоночнику. Она извивается снова, как змея, заслышав мелодию флейты, но пальцы его рук сжимают её кожу ещё сильнее, удерживая на месте. Интересно просто... Есть ли вкус у самой императрицы? Не крови — этот металлический привкус уж давно знаком, как молоко матери для младенца. Там, внизу... И, если вкус этот схож с гнилью, то какого чёрта он согласен до сих пор. Солнце бьёт обжигающими лучами сильнее огня. В тени им не менее жарко. Пот выступает по всему телу, и тёмная кожа принца блестит от солёных капель пота. Влага выступает и у неё... Между ног. Кисловатый вкус на языке, медленно растекающийся лёгким, но постоянным уверенным привкусом, вызывает внутри довольный звук, который он так и не издаёт. Кто бы знал, да тела таркатанцев от эденийцев отличаются немногим. Не половыми органами уж точно. Теперь Рейн знает на личном опыте наверняка. У него была целая вечность, чтобы научиться хорошо обращаться с леди разных характеров и рас, а вместе с тем и использовать язык не в одних только интригах. ... Ходит шутка, что самые красивые глаза не карие и не голубые, даже не с золотым отливом, а у того человека, кто находится у тебя между ног. Рейн смотрит на неё снизу вверх исподлобья, чуть прищурив карие глаза, и это почти неловко, даже более интимно, чем если бы он закрыл свои, а не прикрыл их на треть. Принц подгибает язык трубочкой и давит концом на верхнюю стенку нутра. И это срабатывает как кнопка, потому что Милина снова едва сдерживается, чтобы не вцепиться в него, в его плечи, укрытые тканью одежд. На ящике остаются глубокие царапины от её ногтей, и женщине абсолютно нет до этого дела. Милина шипит, рычит гортанно, прогибается в пояснице так, что внутри тихо хрустит собственный позвоночник. Почти ложится спиной на чертово дерево предмета за собой, головой качает, ведя из стороны в сторону. Закрывает глаза... Первый раз ощущается... Странно. Милина дёргается, обвивает крепче и сжимает его плечи ногами, и откидывает голову назад. Это ощущение, будто ей между ног из винтовки выстрелили. Только хочется ещё. Только ни то больно это, ни то напротив. В ином случае, она подумала бы, что мужчина укусил её там внизу. Тогда покатилась ты голова бастарда по полу. Но Рейн не только подлый. Он ещё и хитрый. Слишком хитрый, чтобы умирать. Эдениец выдыхает. Резко, протяжно... Сок остаётся натуральным вкусом на мягком, влажном, теплом языке, течёт полупрозрачной субстанцией по подбородку. Кислинка с разводами сладости где-то на уровне пояса. Он не брезгует, даже если Милина может выглядеть нездорово. Ну, в плане... Не эденийкой. Запах пота и свежести. Чёрные волосы липнут к тёмной коже. Руки липнут к женским бёдрам. Он проводит средним и безымянным пальцами по своей коже, собирая жидкость, чтобы развести их и взглянуть на тянущиеся меж подушечками нити. А затем протирает низ лица тыльной стороной ладони, и его вода омывает плоть, стирая след того, что связывало их минуту назад. — Ты в порядке, императрица? - он спрашивает, и его низкий голос звучит немного сипло. Шея затекла. Полубог приподнимается, пытаясь выпутаться из хватки её ног вокруг своих плеч, пока его кожа блестит от капель пота. — Понравилось? Милина всё ещё дышит тяжело, рвано, рычаще. Медленно, почти нехотя распускает хватку ног. Рейн приподнимается, положив руки по бокам от её бёдер. Не отходит. Остаётся, сипло дыша. — И ради этого эденийцы создают союзы? Семьи? - она рычит, морщась и ведя плечами. Рейн тихо смеётся, щуря карие океаны глаз. Конечно нет. Не дура, сама знает. — Ради этого тоже. - неформальным тоном замечает он и качает головой, от чего волосы в его высоком хвосте шелестят за его движениями. «Ты и пяти минут не продержалась, милая» сказать хочется, но Рейн с усмешкой оставляет эту фразу в своей голове. Милина рычит. Не сводя ноги, она только слегка отводит назад бёдра и перемещает руки вперёд, меж них, смотря на полубога всё той же кошкой, теперь раздражённой. — Доволен собой, принц? — Вполне. - соглашается он не без слишком заметного даже в попытке его утаить удовольствия. Его лоб блестит от пота, к нему липнут чёрные локоны. Фиолетовые ткани едва прикрывают грудь, пресс и сильные мышцы рук. Милина тянется, словно у неё все возможные мышцы затекли, в том числе те, о существовании которых она понятия не имела. Урчит дикой кошкой, прогибается в спине. Ящик давит на нагие ягодицы, жара стелит потом по коже. В ногах скапливается слабость, колени подрагивают. Мальчишка... Чёртов эдениец... Красивый... Красивый божий сын. Она бы хотела видеть его без маски больше. Рейн усмехается. Обычно, за маской его глаза просто весело прищуриваются. А здесь улыбается даже... Губами. Может быть, даже искренне. Конечно же искренне, чёртов горделивец. Он тянет к ней руку, предлагая помощь в том, чтобы подняться на ватные ноги. Нужна ей ещё помощь... Ему сейчас понадобится. Милина хмурится. А затем, игнорируя протянутую руку, хватает полубога за плечи, чтобы рвануть всем телом вперёд и повалить его на пол. Грохота не выходит, только громкий удивлённый выдох Рейна в полёте и стук при ударе его спины о поверхность под ними. Эдениец шипит сквозь стиснутые зубы, сомкнув глаза, и, скорее инстинктивно, кладёт ладони ей на бёдра. — Стерва... - выдыхает он больше от боли, чем от злобы на неё. — Бастард. - раскрывает она шире хищные золотые глаза. Милина видит как зрачки её принца сужаются, стоит тому веки приподнять. Совсем немного и лишь на миг. Попала. Застряла не когтями, но словом где-то меж рёбрами. Крохотная, болезненная победа без капель крови. — Справедливо. - бросает Рейн преувеличенно безразлично и небрежно, качнув голову в сторону. Гордый, гордый ублюдок. Ничего, от скромности не умрёт. Милина урчит и, упираясь руками в нагую грудь, едва ли укрытую его накидкой цвета позднего заката, садится на животе полубога, двигая бёдрами из стороны в сторону, от чего у него вздрагивают колени. Она видит как дёргается кадык, когда он сглатывает, сильнее сжимая пальцами её ноги. Пряди липнут ко лбу. Волосы в высоком хвосте разметались по жёсткому полу под ними. — Второй раунд? — Здесь? - Рейн спрашивает так удивленно искренне, будто минуту назад они ничем таким не занимались. В карты играли. Он подносит руку к лицу, касается губ подушечками пальцев. Вкус всё ещё стоит на языке кисловатой плёнкой. Как морская соль после неудачного погружения на дно, когда кислорода едва хватило на то, чтобы всплыть. — Сейчас. - резко и абсолютно серьёзно, как отдают приказ, говорит Милина и, приподнявшись, цепляется за пояс его штанов когтистыми пальцами. А приказы императрицы, пусть и свергнутой, должны быть исполнены. К чёрту Коталя. К чёрту Таню. К чёрту весь этот Внешний Мир, гниющий изнутри и снаружи жёлтыми небесами. По крайней мере сейчас. Счёт один — один.