Моя прекрасная ложь

***

Клуб «Эклипс» гудел басами. Элитное заведение в самом сердце Каннама, куда не пускали простых смертных. Только золотая молодёжь, только наследники империй, только те, у кого в кармане хрустели купюры, а в крови бурлил алкоголь пополам с запрещёнными веществами. VIP-зона на втором этаже была скрыта от посторонних глаз тонированным стеклом. Именно там, раскинувшись на кожаном диване, сидел Чон Чонгук. Ему было тридцать. Широкие плечи, мощная грудь, хищный разрез глаз — альфа, от которого за версту разило опасностью. Пиджак от Brioni небрежно брошен на спинку кресла. Рубашка расстёгнута до середины груди, открывая татуировку дракона. В одной руке — бокал с виски, в другой — телефон. На столе перед ним рассыпана белая дорожка. Вокруг ворковали омеги. Трое, а может, четверо — Чонгук не считал. Миловидные, с блестящими губами и пустыми глазами. Они прижимались к нему, гладили по плечам, что-то шептали на ухо. Чонгук не слушал. Ему было всё равно. Наркотик уже ударил в голову. Мир стал мягким, размытым, приятным. Шумы клуба превратились в далёкий гул. Мысли, которые терзали его днём — об империи, об отце, о том, что он никчёмный наследник и пустая оболочка — отступили. — Чонгук-сии, — проворковал один из омег, забираясь к нему на колени. — Может, уединимся? Чонгук лениво перевёл на него взгляд. Хорошенький. Пахнет чем-то сладким и приторным. Не то. Всё не то. — Сиди тихо, — бросил он безразлично. Дверь в VIP-зону распахнулась. Музыка в клубе будто захлебнулась на секунду, хотя никто её не выключал. Просто воздух стал тяжёлым. Густым. Удушающим. На пороге стоял Чон Минхо — отец. Глава клана Чон. Шестьдесят лет, идеальная осанка, седые волосы зачёсаны назад, в глазах — ярость, которую он даже не пытался скрыть. За его спиной маячили два телохранителя. Омеги, сидевшие рядом с Чонгуком, замерли. Один из них побледнел. Другой попытался сползти с колен альфы, но запутался в собственных дрожащих ногах. — Вон, — произнёс Минхо ледяным голосом. — Все. Живо. Омег как ветром сдуло. Они вылетели из зоны, спотыкаясь на каблуках, роняя клатчи, даже не пытаясь забрать верхнюю одежду. Чонгук даже не пошевелился. Он медленно поднял голову и встретил взгляд отца. Зрачки у него были расширены неестественно, почти во всю радужку. — Отец, — произнёс он растянуто. Губы дёрнулись в пьяной усмешке. — Какая честь. Присоединишься? Виски отличный. Минхо пересёк расстояние между ними в три широких шага. Схватил бокал с виски и швырнул его в стену. Стекло разлетелось на осколки, янтарная жидкость потекла по дорогим обоям. — Ты! — голос отца сорвался на рык. — Ты позоришь наш род! Чонгук моргнул. Усмешка с лица не сошла, но стала жёстче. — Я просто отдыхаю. — Отдыхаешь? — Минхо схватил со стола пакетик с белым порошком, тем, что ещё не успели рассыпать, и швырнул его сыну в лицо. — Это ты называешь отдыхом?! Наркотики! Шлюхи! Ты глава империи, Чон Чонгук! Или ты забыл?! Чонгук перехватил пакетик на лету. Сжал в кулаке. — Я ничего не забыл, — процедил он. Голос стал ниже. Трезвее. — Нет, ты забыл! — Минхо навис над ним. — Ты забыл, кто ты! Ты забыл, чей ты сын! Я двадцать лет строил эту империю, а ты разваливаешь её за год! Ты являешься на деловые встречи с трясущимися руками! Ты пропускаешь советы директоров! От тебя несёт перегаром, порошком и дешёвыми омегами! Он схватил сына за ворот рубашки и рванул вверх, заставляя подняться. Чонгук пошатнулся, но устоял. Ростом он был выше отца, шире в плечах. Но сейчас, под этим взглядом, он чувствовал себя десятилетним мальчишкой, которого снова отчитывают за разбитую вазу. — Что за зависимость?! — рявкнул Минхо. — Ты — Чон! Ты альфа! Посмотри на себя! Телосложение — мощное. Лицо — породистое. Власть — безграничная. Ты можешь заполучить любого омегу, самого красивого, самого породистого! А ты что делаешь?! Трахаешь всё, что движется, как последний пёс, и заливаешь мозги дрянью! Почему ты не можешь найти себе одного омегу?! Одного! Достойного! Создать семью, как подобает наследнику! Чонгук выдернул воротник из отцовской хватки. Глаза его опасно блеснули. — А зачем? — спросил он тихо. — Зачем мне один омега? Чтобы он смотрел на меня так же, как ты? С презрением? Чтобы родил детей, которых я не хочу? Чтобы мы сидели за ужином и делали вид, что мы семья? Это лицемерие, отец. Не моё. Минхо замахнулся для удара. И в этот момент дверь снова распахнулась. — Минхо! Остановись! В VIP-зону вбежала женщина. Высокая, стройная, в элегантном тёмно-синем платье. Волосы уложены в безупречную причёску, на шее — нитка жемчуга. Но лицо было бледным, а в глазах стояли слёзы. Мать. Чон Хесук. — Минхо, прошу тебя! — она схватила мужа за занесённую руку и повисла на ней. — Не бей его! Пожалуйста! Ему нужна помощь, а не побои! — Помощь?! — взревел Минхо. — Он взрослый мужчина, Хесук! Он не ребёнок, которого можно поставить в угол! — Но он наш сын! — Хесук посмотрела на Чонгука, и по её щекам покатились слёзы. Она видела его таким не впервые. Знала о зависимости. Знала и боялась. Боялась, что однажды ей позвонят и скажут, что её мальчик не проснулся. — Посмотри на него. Он болен. Это болезнь, Минхо. Ему нужна клиника. Реабилитация. Чонгук стоял неподвижно. Только желваки заиграли на скулах, когда он увидел слёзы матери. — Мам, не надо, — выдавил он. — Я в порядке. — Ты не в порядке! — воскликнула Хесук. — Ты губишь себя! Я знаю, Чонгук. Я давно знаю. Я находила это в твоей комнате. Я молчала, надеялась, что ты справишься сам. Но тебе хуже. С каждым месяцем хуже. Я не могу потерять тебя. Не могу... Она прижала ладони к губам, пытаясь сдержать рыдания. — Ты знала? — Минхо обернулся к жене. — Ты знала и молчала?! — Я боялась твоей реакции! — Хесук вскинула голову. — Ты бы запер его в подвале! Ты бы избил его до полусмерти! Но это не лечится насилием! Ему нужны врачи! За её спиной в дверном проёме возникла ещё одна фигура. Мужчина лет тридцати пяти, с такими же, как у Чонгука, тёмными глазами, но более мягкими чертами лица. Старший брат. Чон Ын. Он опёрся плечом о косяк, скрестил руки на груди и молча наблюдал за сценой. В отличие от отца, он был спокоен. Всегда спокоен. — Семейная сцена, — произнёс он ровно. — В клубе. Отлично. Завтра об этом будет знать весь Сеул. — Ын! — рявкнул Минхо. — Не сейчас! — Именно сейчас, отец, — Ын отлепился от косяка и вошёл внутрь. Он обвёл взглядом разбитый бокал, рассыпанный порошок на столе, брата с расширенными зрачками. — Я предупреждал тебя полгода назад. Ты меня не слушал. Теперь мы здесь. — Ты предлагаешь что-то? — процедил Минхо. — Да, — Ын остановился напротив Чонгука. Посмотрел ему прямо в глаза. — Я беру компанию на себя. Временно. Пока Чонгук лечится. Чонгук дёрнулся. — Что?! — Ты не в состоянии управлять бизнесом, — спокойно продолжил Ын. — Ты едва держишься на ногах. Ты подписываешь документы не глядя. Ты пропускаешь встречи. Партнёры начинают сомневаться. Отцу нужен стабильный наследник. А ты, брат, сейчас нестабилен. Это не наказание, — добавил он чуть мягче. — Это шанс. Мы отправим тебя в клинику. Хорошую. Частную. На год. Ты пройдёшь реабилитацию, придёшь в себя. А потом вернёшься и снова встанешь у руля. Чонгук смотрел на брата с яростью. — Ты просто хочешь занять моё место. — Нет, — покачал головой Ын. — Я не хочу твоего места. Я люблю своё. Но я не дам тебе угробить то, что строил отец. И я не дам тебе угробить себя. Ты мой младший брат. Я помню, каким ты был до всей этой дряни. Сильным. Целеустремлённым. Лучшим. Ты ещё можешь стать им снова. Хесук подошла к Чонгуку и взяла его за руку. Ладонь у неё была тёплой и дрожащей. — Пожалуйста, сынок, — прошептала она. — Ради меня. Я уже не сплю по ночам. Мне страшно. Каждый звонок — как удар в сердце. Я боюсь, что однажды мне скажут, что ты... что тебя больше нет. Прошу. Поехали в клинику. Прямо сейчас. Чонгук посмотрел на мать. На её слёзы. На её дрожащие пальцы, сжимающие его ладонь. Что-то в груди дрогнуло. Он перевёл взгляд на отца — тяжёлый, пылающий яростью, но где-то в глубине мелькало и что-то ещё. Страх? Боль? На брата — спокойного, непроницаемого, но говорившего искренне. На дорожку порошка на столе. На осколки бокала на полу. — Год? — хрипло переспросил он. — Год, — подтвердил Ын. — Полный курс. Я обо всём договорюсь. Лучшие врачи. Никакой утечки в прессу. Официальная версия — ты уехал в Европу по делам бизнеса. Чонгук закрыл глаза. В висках ещё шумел наркотик, но сквозь этот шум пробивалась одна ясная мысль: мать плачет. Он открыл глаза и посмотрел на мать. — Хорошо, — сказал он. — Я поеду. Хесук всхлипнула и прижалась к сыну, обнимая его изо всех сил. Минхо выдохнул. Опустил плечи. Впервые за вечер он выглядел не яростным, а просто уставшим. — Чтобы через час был в клинике, — бросил он глухо. — И без фокусов. — Я сказал: хорошо, — процедил Чонгук. Ын кивнул и достал телефон, набирая сообщение. — Я вызову машину. Чонгука вели к выходу. Мать — слева, брат — справа. Отец шёл позади. Чонгук не оборачивался. Покидая клуб через чёрный ход, он бросил последний взгляд на оставленный стол — белая пыль, осколки, разводы виски. Год пролетел. Для Чон Чонгука он тянулся бесконечно. Сначала — ад ломок. Трясущиеся руки, холодный пот, бессонница. Крики в подушку по ночам. Желание разбить окно и сбежать. Потом — пустота. Серая, вязкая, бесконечная. Терапия. Групповые занятия. Разговоры с психологами, перед которыми нужно было выворачивать душу наизнанку. Он ненавидел это. Ненавидел каждую секунду. Но он держался. Потому что обещал матери. Потому что брат поверил в него. Потому что, где-то глубоко внутри, под слоями отвращения к самому себе, Чон Чонгук не хотел сдохнуть в тридцать лет с порошком в носу. И вот — последний день. Комиссия. Выписка. Автоматические двери клиники разъехались в стороны с тихим шипением. Чонгук шагнул на крыльцо и зажмурился. Весеннее солнце ударило в глаза — яркое, почти оскорбительно тёплое после года стерильного больничного освещения. Он стоял и просто дышал. Свежий воздух. Никаких лекарств в крови. Никакой дрожи в пальцах. Голова ясная. Мысли — собранные. Он похудел за год, но не болезненно. Черты лица заострились, стали жёстче, мужественнее. Плечи остались такими же широкими. Одежда сидела идеально — ему привезли новый костюм специально к выписке. Тёмно-серый, в тонкую полоску. Белая рубашка. Галстук. Никакой небрежности. Никаких следов прошлого. — Сынок! Мать выбежала из машины, едва та остановилась. Хесук бросилась к нему, не замечая ни луж на асфальте, ни собственных слёз, которые уже текли по щекам. Она схватила его за плечи, заглянула в лицо и заплакала ещё сильнее. — Наконец-то, — прошептала она, гладя его по щекам. — Наконец-то наш сын поправился. Ты в порядке. Ты здоров. Посмотри на себя. Какой ты красивый. Какой сильный. Я так боялась. Так молилась. Каждый день молилась, Чонгук-а. Чонгук стоял неподвижно, позволяя матери ощупывать своё лицо, плечи, руки. Не отстранялся. Что-то внутри дрогнуло — давно забытое, почти похороненное под слоями цинизма. Чувство вины? Благодарность? Он сам не знал. — Мам, — сказал он хрипло. — Хватит плакать. Я же вышел. — От счастья плачу, — всхлипнула Хесук и наконец отстранилась, вытирая глаза платком. За её спиной стояли отец и брат. Минхо держался на расстоянии, но взгляд его был пристальным. Он изучал сына — осанку, взгляд, руки. Искал следы лжи. Не находил. — Добро пожаловать обратно, — произнёс Ын, шагнув вперёд. Он не плакал, не обнимал, но в его глазах читалось облегчение. — Врачи сказали, ты чист. Полностью. Год без срывов. Хороший результат. — Я же говорил, — Чонгук усмехнулся краешком губ. — Если я обещаю — я держу слово. Ын хлопнул его по плечу. — Нам сейчас пора на работу. Машина ждёт. Твоё рабочее место заждалось, брат. Я, честно говоря, устал тащить всё в одиночку. Империя соскучилась по своему главе. — Ын прав, — подал голос отец. Он подошёл ближе, и Чонгук напрягся. Минхо остановился в шаге от сына и посмотрел ему прямо в глаза. — Ты возвращаешься в офис. Полный доступ. Все полномочия. Но, — пауза, тяжёлая, как удар молота, — без фокусов. Без порошков. Без шлюх. Без клубов. Я дал тебе год. Ты его использовал. Второго шанса не будет. Чонгук выдержал взгляд отца. Раньше он бы отвёл глаза. Раньше он бы огрызнулся. Сейчас — просто кивнул. — Я понял, отец. И хватит меня упрекать. Я сказал, что завязал — значит завязал. Моё слово чего-то стоит. Пора бы уже это запомнить. Минхо медленно кивнул. — Посмотрим. Они сели в машину. Чонгук — у окна, мать — рядом с ним, всё ещё держа его за руку. Отец и Ын — напротив. Автомобиль плавно выехал на трассу, направляясь к родовому особняку. За окном проплывал Сеул. Весенний, цветущий, чужой. Чонгук смотрел на город и чувствовал странную пустоту. Раньше он заполнял её наркотиками. Теперь пустота просто была. И он не знал, чем её наполнить. — Мой самый драгоценный сын в порядке, — прошептала Хесук, поглаживая его ладонь. — Ты даже не представляешь, как я рада. Я так ждала этого дня. Так ждала. — Мам, — Чонгук поморщился, но без злости. — Ты меня смущаешь. — Имею право, — отрезала Хесук с улыбкой. — Я твоя мать. Я имею право смущать тебя сколько захочу. Ын усмехнулся, глядя в телефон. Чонгук выдохнул и откинулся на спинку сиденья. Мысли уже переключились на работу. Контракты. Встречи. Партнёры. Империя, которую нужно снова брать в руки. — Побыстрее бы в офис, — бросил он. — Нет! — голос матери стал строгим. Она отпустила его руку и выпрямилась. — Сначала домой. — Мам, у меня дела. — Подождут твои дела. Дома ждёт Лилит. Она приготовила твои любимые блюда. С самого утра на кухне колдует. Столько вкусняшек наготовила — пальчики оближешь. Чонгук замер. Лицо его мгновенно окаменело. — Что?! — Лилит, — спокойно повторила Хесук, но в уголках её губ пряталась улыбка. — Ты же помнишь Лилит. Дочка госпожи Ким. Вы знакомы с детства. Милая, добрая, заботливая. Настоящая красавица. И омега. Чистокровная. Прекрасная партия. Чонгук скривился так, будто съел лимон. — Фу, — выдохнул он с отвращением. — Сделайте с ней что-нибудь. Уберите её из дома. Я серьёзно. Я только вышел, а вы уже... — Что «уже»? — Хесук захлопала ресницами, изображая невинность. — Она просто хочет поздравить тебя с возвращением. Приготовила ужин. Неужели это плохо? — Это ужасно. — Она ведь хорошая, Чонгук-а. Воспитанная. Образованная. С детства в тебя влюблена. Вы столько лет знакомы. Из хорошей семьи. Что тебе не нравится? Чонгук развернулся к матери всем корпусом. Глаза его сузились. — Всё, — процедил он. — Мне не нравится в ней всё. Она липкая. Она слащавая. Она смотрит на меня как на трофей. Я не выношу её, мам. И никогда не выносил. Это ты её пригласила? — Конечно, я, — Хесук ни капли не смутилась. — И Лилит с радостью согласилась. Она очень ждала твоего возвращения. Чонгук застонал и откинул голову на подголовник. — За что мне это? Ын тихо засмеялся, не отрываясь от телефона. — Терпи, брат. Это только начало. Мать уже год планирует твою свадьбу. Лилит — главная кандидатка. — Я никогда на ней не женюсь! — рявкнул Чонгук. — Никогда. Слышите? Лучше я ещё на год вернусь в клинику. — Не говори глупостей, — Хесук легонько шлёпнула его по плечу. — Ни в какую клинику ты не вернёшься. Ты просто ещё не распробовал. Лилит — прекрасная девочка. Дай ей шанс. — Я ей уже тридцать лет шанс даю, — буркнул Чонгук. — С детства. Ничего не изменилось. Я её ненавижу. — Неправда. Ты просто капризничаешь. Чонгук закрыл глаза и принялся считать до десяти. Как учили на терапии. Один. Два. Три. Мать продолжала щебетать о достоинствах Лилит. О том, какая она хозяйственная. Какая у неё кожа. Какие глаза. Четыре. Пять. Шесть. Отец молчал, но по его лицу было видно — он тоже считает Лилит отличной партией. Ын откровенно веселился. Семь. Восемь. Девять. Десять. Чонгук выдохнул. Не помогло. — Я сказал: уберите её, — произнёс он ледяным тоном. — Я только вышел. Мне не нужны омеги. Мне не нужна Лилит. Мне нужна работа. Тишина. И чтобы меня никто не трогал. Это ясно? Хесук вздохнула, но глаза её всё ещё улыбались. — Ясно, ясно. Но ужин ты всё равно съешь. Она готовила. Не обижай девочку. Чонгук ничего не ответил. Он смотрел в окно на проплывающий мимо город и думал, что, кажется, вернуться к нормальной жизни будет сложнее, чем он предполагал. Особняк семьи Чон уже показался впереди. Огромный, величественный, с колоннами и садом. На подъездной дорожке стоял розовый автомобиль Лилит. Чонгук скрипнул зубами. Год трезвости. Год ада. И вот она — награда. Розовая машина, навязчивая омега и ужин, который он обязан съесть из вежливости. «Быстрее бы в офис», — подумал он. — «Куда угодно. Лишь бы подальше отсюда». Особняк семьи Чон встретил их запахом дорогих свечей и жареного мяса. Прислуга выстроилась в холле, приветствуя молодого господина. Чонгук прошёл мимо них, едва кивнув. Глаза его сразу нашли источник раздражения. Лилит. Она стояла в дверях столовой в облегающем светло-розовом платье, с идеальной укладкой и сияющей улыбкой. Высокая, стройная омега с фарфоровой кожей и большими глазами. Дочь лучшей подруги матери. Знакомая с пелёнок. И абсолютно невыносимая. — Чонгук-оппа! — проворковала она, делая шаг навстречу. — Ты вернулся! Я так скучала! Чонгук обошёл её, как обходят лужу на асфальте, и направился к лестнице. — Я в душ. — Конечно-конечно! — Лилит ничуть не смутилась. — А потом спускайся. Я приготовила ттокпокки, пулькоги и твой любимый кимчи-ччиге. Всё сама! Стояла у плиты три часа. Чонгук не ответил. Поднялся наверх, закрыл дверь ванной и стоял под горячей водой, собираясь с силами. Когда он спустился в столовую, все уже сидели за столом. Отец во главе. Мать справа от него. Ын слева. И Лилит — прямо напротив места, которое явно предназначалось для Чонгука. Она сияла. Перед ней стояла тарелка с едой, к которой она даже не притронулась. Ждала его. Чонгук сел. Молча. Взял палочки. — Выглядит аппетитно, правда? — Хесук улыбалась, переводя взгляд с сына на Лилит. — Наша Лилит — настоящая хозяйка. Не то что нынешняя молодёжь. Всё умеет. И готовить, и шить, и дом содержать. — Тётя, вы меня смущаете, — Лилит опустила ресницы, но улыбка стала ещё шире. — Я просто хотела порадовать Чонгук-оппу. Он столько пережил. Ему нужна забота. — Вот именно, — подхватила Хесук. — Забота. И поддержка. И хороший омега рядом. Ты ведь уже не молодеешь, Чонгук. Тридцать лет. Пора остепениться. Создать семью. Родить наследников. Чонгук продолжал есть, не поднимая глаз. — Мам, — сказал он тихо. — Что, родной? — Я только вышел из клиники. Дай мне поесть спокойно. — А я что говорю? — Хесук всплеснула руками. — Я о твоём будущем говорю. Лилит — прекрасная партия. Вы столько лет знакомы. Она понимает тебя. Принимает твоё прошлое. Разве не так, Лилит? — Конечно, тётя, — Лилит прижала руки к груди. — Я всегда верила в Чонгук-оппу. Даже когда все отвернулись. Я знала, что он справится. Я молилась за него каждый день. Чонгук отложил палочки. — Ты молилась за меня, — повторил он ровным голосом. — Да! — Лилит просияла, думая, что он наконец оценил её преданность. — Каждый день. В храме. Я просила богов исцелить тебя. — В храме, — Чонгук поднял на неё глаза. — Ты, которая сплетничает о каждом встречном. Ты, которая называла меня «наркоманом» за моей спиной. Ты молилась за меня? Улыбка Лилит дрогнула. — Оппа, я никогда... — Я слышал, — перебил он. — Мне докладывали. Ты говорила своим подружкам, что Чон Чонгук конченый. Что ты бы никогда не связалась с таким. Но теперь, когда я вышел, ты снова здесь. Готовишь мне суп. Скачешь вокруг, как дрессированная собачка. — Чонгук! — ахнула Хесук. — Это неправда! — Лилит вскочила. Глаза её наполнились слезами. — Я никогда такого не говорила! Тётя, он... — Сидеть, — бросил Чонгук, и Лилит рухнула обратно на стул. — Я знаю, что ты говорила. Я знаю, кто ты такая. Ты хочешь не меня. Ты хочешь фамилию Чон. Деньги. Статус. Власть. Ты смотрела сквозь пальцы, пока я гнил в клинике, а теперь, когда я чист, ты прибежала с кастрюльками. Думаешь, я не вижу? — Чонгук, прекрати! — мать встала. — Как ты можешь?! — А ты! — Чонгук перевёл взгляд на мать, и в его глазах полыхнула ярость. — Ты знала, что я ненавижу её. Я говорил тебе сто раз. Я просил тебя сто раз. Но ты всё равно притащила её в мой дом. В первый же день. Я год не был дома, мам. Год. Ты не спросила, как я себя чувствую. Ты не спросила, чего я хочу. Ты просто поставила передо мной эту фарфоровую куклу и сказала: женись. Хесук побледнела. — Я желаю тебе добра... — Ты желаешь добра себе! — Чонгук ударил ладонью по столу. Посуда звякнула. Лилит взвизгнула. — Ты хочешь, чтобы всё было красиво. Чтобы идеальная невестка, идеальная свадьба, идеальные внуки. Чтобы подружки завидовали. Я для тебя не сын — я проект. Ты лепишь из меня то, что удобно тебе. Как в детстве. Как всегда. — Чонгук! — голос матери сорвался. В глазах стояли слёзы. — Ты несправедлив. Я люблю тебя. Я всегда тебя любила. Ты для меня — самый драгоценный... — Хватит! — рявкнул он. — Я не вещь! Я не трофей! Я не племенной бык, которого можно спарить с ближайшей породистой омегой! Я человек! Я только что год боролся за свою жизнь, и что я получаю, вернувшись домой?! Сводничество! Ложь! Притворство! Он обвёл взглядом стол. Лилит — в слезах. Мать — в слезах. Ын — молчит, опустив глаза. Отец — сидит неподвижно, но желваки ходят. — Вы все, — произнёс Чонгук тише, но жёстче. — Вы все знали, что я на дне. И вы все делали вид, что ничего не происходит. А теперь, когда я выбрался, вы снова делаете вид. Что мы идеальная семья. Что всё хорошо. Что можно просто забыть. Ничего не изменилось. Вы не изменились. Вы всё те же лицемеры. И ты, мама, тоже. Хесук закрыла лицо руками. Плечи её задрожали. — Ты... ты не имеешь права, — прошептала она. — Я столько для тебя сделала. Я ночей не спала. Я вымаливала твою жизнь у небес. А ты... — А я говорю правду, — отрезал Чонгук. — Горькую. Некрасивую. Но правду. Он поднялся. Бросил салфетку на стол. — Я в офис. Приятного аппетита. И вышел, не оборачиваясь. Хлопнула входная дверь. Взревел мотор. В столовой повисла тишина. Только всхлипывания Лилит и тихий плач Хесук. — Минхо! — Хесук обернулась к мужу. — Ты слышал?! Ты слышал, что он сказал?! Он оскорбил меня! Меня! Свою мать! Сделай что-нибудь! Минхо медленно поднялся. Он не кричал. Не бил кулаком по столу. Просто встал — высокий, тяжёлый, с лицом, высеченным из камня. И посмотрел на жену. — Хватит, — сказал он. — Что? — Хесук замерла. — Хватит морочить ему мозг. Он только вышел из больницы. — Я не... — Ты не слышала его? — Минхо повысил голос. — Он просил тебя. Он говорил тебе «нет». Сколько раз? Десять? Двадцать? Ты всё равно поставила перед ним эту девочку, — он кивнул на Лилит, и та съёжилась, — и начала сватать, как будто он не человек, а актив. Бизнес-проект. Слияние капиталов. Хесук открыла рот, но муж не дал ей сказать. — Ты думаешь, я не видел? Ты думаешь, я не понимаю? Ты с первого дня его возвращения составляешь брачные планы. Ты не спросила его, готов ли он. Ты не спросила, хочет ли он. Ты просто делаешь то, что считаешь правильным. А он прав — ты делаешь это для себя. Для своего спокойствия. Чтобы была красивая картинка. — Я хочу, чтобы он был счастлив! — выкрикнула Хесук. — Тогда оставь его в покое! — рявкнул Минхо так, что Лилит снова взвизгнула. — Дай ему дышать! Он год провёл в аду. Год! Ты хоть понимаешь, через что он прошёл?! Ломки. Терапия. Бессонница. Он заново учился жить без наркотиков. А ты в первый же день устраиваешь этот цирк! Хесук молчала, кусая губы. Слёзы текли по щекам, но она больше не всхлипывала. — Я люблю его, — прошептала она. — Тогда начни его слышать, — отрезал Минхо. — Он сказал: нет. Значит — нет. Никакой Лилит. Никаких сватовств. Никаких планов на его личную жизнь. Он взрослый мужчина. Он глава империи. Он сам разберётся. Он повернулся к Лилит. — А ты, — произнёс он холодно, — забирай свои кастрюльки и поезжай домой. Передай матери, что мы ценим вашу дружбу. Но свадьбы не будет. Ни сейчас. Ни через год. Никогда. Лилит побелела как полотно. Губы задрожали. — Господин Чон... я ведь... — Ты слышала, что сказал мой сын? — перебил Минхо. — Он слышал твои слова. Про «конченого». Я тоже слышал. Мои люди докладывали мне то же самое. Ты думала, я не знаю, что ты говорила за его спиной? Я знал. Я молчал ради твоей матери. Но теперь хватит. Уходи. Лилит вскочила, схватила сумочку и выбежала из столовой, спотыкаясь на каблуках. Минхо повернулся к жене. Подошёл ближе. Положил тяжёлую руку ей на плечо. — Хесук, — произнёс он тише. — Ты хорошая мать. Ты любящая мать. Но сейчас ты его душишь. Отпусти немного. Он вернётся. Он успокоится. Но только если ты перестанешь давить. Хесук уткнулась лбом в плечо мужа и заплакала. — Я просто хотела, чтобы он был счастлив, — шептала она. — Я так боялась его потерять. Я думала, что хорошая омега рядом поможет ему. Даст опору. — Он сам должен найти эту опору, — ответил Минхо. — Не ты. Не я. Он сам. А когда найдёт — ты примешь его выбор. Каким бы он ни был. Поняла? Хесук кивнула, всё ещё плача. Ын, всё это время молча наблюдавший за сценой, тихо поднялся и вышел из-за стола. У двери он обернулся. — Отец, — позвал он. Минхо обернулся. — Ты правильно сделал, — сказал Ын. — Давно надо было. И вышел.

***

Чонгук летел по ночному Сеулу, сжимая руль. Внутри всё кипело. Он знал, что был жесток. Особенно с матерью. Мать — единственная, кто действительно его любил. Единственная, кто плакал настоящими слезами, когда он умирал. Единственная, кто не отвернулся. И он накричал на неё. Но он не мог иначе. Если бы он не взорвался сейчас, его взорвали бы. По кусочкам. Лилит, брачные планы, ожидания, давление — год терапии учил его говорить «нет», и он сказал. Может быть, слишком громко. Может быть, слишком больно. Но он сказал. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от брата: «Отец выгнал Лилит. Мать плачет, но поняла. Всё нормально. Не кори себя». Чонгук перечитал сообщение дважды. Хмыкнул. Бросил телефон на пассажирское сиденье. Отец заступился. Надо же. Впервые за долгое время Чон Чонгук почувствовал что-то похожее на надежду. Может быть, его семья не безнадёжна. Может быть, они смогут измениться. Может быть, у него получится. Он нажал на газ и поехал в офис. Работать. Думать. Забываться. Впереди его ждали контракты, совещания, деловые партнёры.

***

Прошла неделя. Чонгук работал как одержимый. С семи утра до полуночи. Контракты, отчёты, встречи, переговоры. Он вгрызался в дела империи с такой яростью, будто пытался наверстать год, проведённый в клинике. Подчинённые шарахались. Партнёры уважали. Отец наблюдал издалека и пока молчал — значит, был доволен. В кабинете пахло дорогим кофе и бумагой. Чонгук сидел за массивным столом красного дерева и просматривал квартальный отчёт, когда дверь без стука открылась и вошёл Ын. — Ты когда-нибудь научишься стучаться? — бросил Чонгук, не поднимая головы. — А ты когда-нибудь научишься отдыхать? — парировал Ын, падая в кресло напротив. — Неделя. Ты пашешь как проклятый. Охрана жалуется, что ты уходишь последним. Уборщицы боятся заходить в кабинет. Секретарша плачет. — Секретарша всегда плачет, — Чонгук перевернул страницу. — Она слишком чувствительная. — Она плачет, потому что ты вчера порвал её отчёт и сказал, что такие ошибки допускают только стажёры-первокурсники. — Это была правда. Ын вздохнул и закинул ногу на ногу. Он явно пришёл не просто так. Чонгук это чувствовал. Брат никогда не заходил в кабинет без повода. — Выкладывай, — сказал Чонгук, откладывая отчёт. — Что случилось? — Ничего не случилось, — Ын пожал плечами. — Просто подумал: нам нужно поменять офис. Чонгук поднял бровь. — Офис? Этот офис? Мне нравится этот офис. — Стены голые, — Ын обвёл рукой кабинет. — Серые. Безликие. Как в морге. Тут даже цветов нет. Только твоя аура вселенской скорби и папки с документами. Нужна картина. Что-то живое. Что-то, что скажет: здесь работает человек, а не робот. — Я не робот, — машинально возразил Чонгук. — Докажи. Купи картину. Чонгук хмыкнул. Идея не была лишена смысла. Стены действительно были пустыми. Он как-то не задумывался об этом раньше. В клинике тоже были голые стены. Может быть, поэтому кабинет иногда напоминал ему палату. — Ладно, — сказал он. — Позвоню своему художнику. Он сделает что-нибудь на заказ. — Скучно, — протянул Ын. — Зачем тебе художник, который рисует по твоему заказу? Он нарисует то, что ты хочешь. А искусство — это когда ты видишь то, чего не ожидал. Когда тебя цепляет за живое. Когда ты смотришь и не можешь оторваться. — Ты у нас теперь искусствовед? — Я у нас теперь человек, который хочет, чтобы его брат вышел из офиса и подышал воздухом. Чонгук сузил глаза. — К чему ты клонишь? Ын подался вперёд и положил на стол glossy-буклет. Яркий, с золотым тиснением. На обложке — фотография стеклянного здания, переливающегося в лучах заката, и надпись на французском: «Lumière — Exposition Internationale». — В Лувре, — сказал Ын, наслаждаясь эффектом. — В самом сердце Парижа. Проходит международная выставка художников. Участники со всего мира. Американцы, японцы, итальянцы. И наши. Корейцы. И филиппинцы тоже будут. Я узнавал. Чонгук взял буклет. Повертел в руках. Название «Lumière» — «Свет» — ничего ему не говорило. — Ты хочешь, чтобы я полетел в Париж? — спросил он недоверчиво. — Ради картины? — А почему нет? — Ын развёл руками. — У тебя есть частный самолёт. Дела на этой неделе всё равно поспокойнее. Долетишь за день. Посмотришь выставку. Выберешь картину. Может, купишь что-то стоящее. Заодно развеешься. Париж весной прекрасен. Чонгук бросил буклет на стол. — Я не люблю смазливых художников, которым нечем заняться, — процедил он. — Эти творческие личности. Размазня. Эмоции, страдания, вдохновение. Бродят по галереям с беретами и чашками эспрессо, изображают глубокую натуру. А на деле — просто бездельники, которые не умеют работать по графику. Ын расхохотался. — Ты ничего не понимаешь в искусстве. — Я понимаю в бизнесе. Этого достаточно. — Искусство — это тоже бизнес. Огромный рынок. Инвестиции, аукционы, налоги. Тебе ли не знать. Чонгук промолчал. Крыть было нечем. Ын был прав. — Но они красиво рисуют, — нехотя признал Чонгук. — Некоторые. Я посмотрю. Если что-то понравится — куплю. Если нет — плюну и закажу холст у своего художника, как и собирался. — Значит, летишь? — Ын просиял. — Лечу. Но только ради картины. Не ради развлечения. — Разумеется, — Ын кивнул с серьёзным лицом, но глаза его смеялись. — Я с тобой. Чонгук нахмурился. — Зачем? — Тоже посмотрю. — Мне не нужна нянька, Ын. Я большой мальчик. Я справлюсь без сопровождения. — А я и не нянька, — Ын откинулся в кресле. — Я твой брат. И я тоже хочу посмотреть на искусство. Может быть, мне тоже понравится какая-нибудь картина. Или художник. Особенно филиппинский. Говорят, у них очень яркие цвета. Он подмигнул, и Чонгук закатил глаза. — Ты невыносим. — Я в курсе. Так когда вылетаем? Чонгук взглянул на календарь. — Послезавтра утром. Выставка, покупка, обратно. Никаких задержек. Никаких экскурсий по Парижу. Никаких круассанов на Эйфелевой башне. Понял? — Понял-понял, — Ын встал и направился к двери. У самого выхода обернулся. — Знаешь, брат, а ведь искусство иногда меняет людей. Ты просто смотришь на холст — и вдруг понимаешь что-то важное. О себе. О жизни. О том, чего тебе не хватает. — Я знаю, чего мне не хватает, — сухо ответил Чонгук. — Мне не хватает тишины. Которую ты сейчас нарушаешь. Ын усмехнулся и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Чонгук остался один. Он взял буклет, снова пролистал. Какие-то имена, какие-то названия картин. «Туманы и вода» — серия неизвестного корейского художника. Он пробежал глазами: «Пак Чимин. 26 лет. Сеул. Импрессионизм». — Пак Чимин, — произнёс он вслух, пробуя имя на вкус. Ничего не ёкнуло. Никакого предчувствия. Никакой дрожи. Просто строчка в каталоге. Он отложил буклет и вернулся к отчёту, даже не подозревая, что через два дня это имя разобьёт его жизнь на «до» и «после».

***

Частный самолёт приземлился в аэропорту Шарль-де-Голль ранним утром. Париж встретил их мягким весенним солнцем и лёгкой дымкой над взлётной полосой. — Вылет был отличный, — Ын потянулся в кресле и поправил пиджак. — Стюардесса, кстати, с тобой флиртовала. Ты заметил? — Нет, — отрезал Чонгук. — Зря. Она была хорошенькая. Блондинка. С такими глазами. Предлагала тебе шампанское три раза, хотя ты просил воду. — Я просил воду, потому что я не пью. Год трезвости, забыл? — Помню. Но она-то не знала. Старалась. Чонгук застегнул запонки и поднялся. — Хватит. Мы здесь не ради стюардесс. Мы здесь ради картины. Давай выберем, купим и обратно. У меня совет директоров в четверг. — Ты невыносим, — вздохнул Ын, но послушно встал. --- Лувр был величественен. Стеклянная пирамида сверкала на солнце, туристы щёлкали фотоаппаратами, у входа толпились группы с гидами. Чонгук прошёл сквозь толпу, не глядя по сторонам. Он не любил музеи. Слишком много людей. Слишком много суеты. Выставка «Lumière» занимала целое крыло. Белые стены, направленный свет, таблички с именами художников на трёх языках. Они шли по залам — мимо абстрактных полотен, мимо геометрических композиций, мимо мрачных инсталляций. — Скучно, — бросил Чонгук, разглядывая очередной чёрный квадрат на белом фоне. — Это я и сам могу нарисовать. Закрыть глаза и провести линию. Назову «Бездна». Продам за миллион. — Поэтому ты не художник, — усмехнулся Ын. — Ты даже не пытаешься понять. — Тут нечего понимать. Они перешли в следующий зал. Чонгук уже собирался предложить брату закончить этот безнадёжный поход по музею и поехать в отель, как вдруг остановился. В дальнем углу зала висела картина. Нет, не так. В дальнем углу зала сияла картина. Она была не похожа на остальные. Мягкие, струящиеся мазки. Туман над рекой — не серый, а перламутровый, переливающийся десятками оттенков. Свет пробивался сквозь дымку, и казалось, что полотно дышит. Что туман сейчас поплывёт, что вода сейчас заструится, что ты стоишь не в Лувре, а на набережной, и ветер касается твоего лица. Чонгук замер. Он сам не заметил, как подошёл ближе. Ноги несли его сами. В груди что-то странно сжалось. Картина была... изящной. Тонкой. Живой. Она не кричала, не била по глазам яркими красками. Она звала. Шептала. Дышала. — Ничего себе, — выдохнул Ын, остановившись рядом. — Вот это да. Чонгук не ответил. Он не мог. Он стоял перед холстом и чувствовал, как внутри что-то оттаивает. Что-то, что он считал мёртвым. И в этот момент рядом раздался голос. Мягкий. Тёплый. С лёгким сеульским акцентом, который в Париже звучал особенно родным. — Вам нравится? Чонгук повернул голову. И застыл окончательно. Рядом стоял парень. Блондин. Волосы до плеч, собраны с одной стороны маленькой серебристой заколкой с жемчужиной. Нежная кожа. Лёгкий румянец на щеках. И улыбка. Такая улыбка, что у Чонгука на мгновение остановилось дыхание. Ямочки на щеках. Губы — мягкие, чуть припухлые, розовые, как лепестки. Глаза — карие, глубокие, с золотистыми искорками. Он смотрел на Чонгука открыто, дружелюбно, с тем особым теплом, которое бывает только у очень искренних людей. Ангел. Настоящий ангел. Чонгук моргнул. Ангел никуда не делся. Он всё ещё стоял и улыбался. Омега. Это был омега. Чонгук понял это по запаху — тонкому, едва уловимому. Пионы. Мёд. И что-то ещё, неуловимое, но до боли приятное. Не приторное. Не навязчивое. Естественное. Живое. — Простите? — переспросил Чонгук хрипло. Он не узнал собственный голос. — Я спросил: вам нравится картина? — парень чуть склонил голову к плечу, и волосы мягко скользнули по плечу. — Вы стоите здесь уже несколько минут. Обычно люди либо идут дальше, либо сразу отходят. А вы... засмотрелись. Чонгук с трудом заставил себя перевести взгляд на холст. Получилось не сразу. Глаза будто приклеились к этому лицу. К этим ямочкам. К этим губам. — Да, — выдавил он. — Засмотрелся. Картина... хорошая. — Хорошая? — парень рассмеялся, и смех у него был как колокольчик. — Это всё, что вы можете сказать? «Хорошая»? Чонгук нахмурился. Он не привык, чтобы над ним смеялись. — А что ещё нужно сказать? — Ну, не знаю, — парень шагнул ближе и повернулся к картине. Теперь они стояли плечом к плечу. — Что вы чувствуете? О чём думаете? Что видите? Искусство — это же не про «хорошо» или «плохо». Это про эмоции. Чонгук молчал. Он не думал об эмоциях. Он вообще редко о них думал. Но сейчас, стоя рядом с этим незнакомцем, он чувствовал странное. Тёплое. Беспокойное. Как будто внутри что-то проснулось и начало ворочаться. — Туман, — сказал он наконец. — Я вижу туман. И свет. И кажется, что это окно, а не картина. Что там — настоящая река. И если шагнуть, можно оказаться внутри. Парень повернулся к нему, и его глаза засияли. — Правда? Вы так видите? — он прижал ладони к груди, и Чонгук заметил, какие у него тонкие пальцы. Изящные. Художник. Точно художник. — Это лучшее, что мне говорили за всю выставку. Честно. — Вы... — Чонгук осёкся. — Вы автор? — Да! — парень снова улыбнулся, и ямочки стали ещё заметнее. — Пак Чимин. Художник. Из Сеула. Это моя серия. «Туманы и вода». Тут пять картин. Эта — центральная. Называется «Рассвет над Сеной». Он говорил и говорил — быстро, увлечённо, размахивая руками. О том, как приехал в Париж впервые. Как встал в пять утра, чтобы поймать этот свет. Как смешивал краски, добиваясь нужного оттенка тумана. Как боялся, что его работы не примут, потому что он слишком простой, слишком «не парижский». Но его взяли. Его одобрили. И теперь он стоит здесь, в Лувре, и не верит своему счастью. Чонгук слушал. Нет, он не слушал — он смотрел. На то, как двигаются эти губы. Как подрагивают ресницы. Как румянец разливается по щекам, когда Чимин особенно увлекается. Как заколка поблёскивает в свете ламп. Чимин был одет просто. Уютная вязаная кофта мягкого кремового оттенка, обтягивающая плечи и грудь, подчёркивающая тонкую талию. Широкие свободные штаны. Никакого гламура, никаких брендов. Простота, от которой веяло теплом. Домашний уют в самом сердце Парижа. Он был прекрасен. Не той красотой, которую показывают в рекламе — отфотошопленной, холодной, идеальной до тошноты. А живой. Настоящей. С маленькой капелькой краски на манжете. С выбившейся прядью у виска. Со смехом, от которого хотелось смеяться в ответ. «Вот это омега, — подумал Чонгук, и мысль была чёткой, как выстрел. — Самый красивый омега, которого я когда-либо видел». — ...и я всегда говорю: не важно, понимаешь ты искусство или нет, — щебетал Чимин. — Важно, чувствуешь ли ты его. Вот вы — чувствуете. Я сразу понял. Вы стояли и смотрели так, будто картина что-то вам сказала. Это редкость. Правда. Многие ходят, кивают, делают умные лица, а внутри — пустота. А у вас внутри не пусто. Я вижу. Он запнулся и вдруг смутился. Опустил глаза. Ресницы бросили тень на щёки. — Ой, — сказал он тихо. — Я слишком много говорю. Простите. Вы, наверное, устали с дороги. Вы не похожи на парижанина. Вы из Кореи, да? — Из Сеула, — ответил Чонгук. Голос всё ещё звучал чужим. — Я... да. Из Сеула. — Земляки! — Чимин просиял. — Как же я рад! Я тут уже три дня, и так соскучился по корейской речи. Французы, конечно, прекрасные, но говорить на родном языке — это совсем другое. Ын, всё это время стоявший в стороне, тихо кашлянул. — Может, познакомишь? — спросил он с ехидной улыбкой. Чонгук моргнул. Он совершенно забыл о существовании брата. — Чон Чонгук, — произнёс он, слегка поклонившись. — Это мой брат, Чон Ын. — Очень приятно! — Чимин поклонился в ответ, и его заколка снова блеснула. — Пак Чимин. Художник. Ой, я уже говорил. Извините. — Ничего, — Ын улыбнулся. — Приятно познакомиться. Картины действительно потрясающие. Мой брат редко на что-то так реагирует. Обычно он смотрит на искусство как на статью расходов. — Ын, — предупреждающе произнёс Чонгук. — А что? Я правду говорю. Чимин рассмеялся — звонко, открыто, запрокинув голову. И Чонгук снова засмотрелся на его шею. Тонкую. Изящную. С едва заметной венкой под кожей. «Что со мной происходит?» — пронеслось в голове. Он не знал. Он только знал, что хочет стоять здесь и слушать этот смех. Смотреть на эти ямочки. Вдыхать этот запах — пионы и мёд. — А вы давно в Париже, Чимин-сси? — спросил Ын. — Три дня. Выставка продлится ещё неделю, но я улетаю послезавтра. Муж ждёт дома. Улыбка Чонгука застыла. В груди что-то оборвалось. — Муж? — переспросил он. — Да, — Чимин сиял. — Мы женаты три года. Школьная любовь. Представляете? Я так скучаю по нему. Звоню каждый вечер. Он у меня альфа. Мин Юнги. Может, слышали? Он музыкальный продюсер. Чонгук не слышал. Чонгук не хотел слышать. Чонгук хотел, чтобы этот Мин Юнги исчез. Прямо сейчас. С лица земли. — Нет, не слышали, — сказал он ровным голосом. Внутри всё кипело. — Ну ничего, — Чимин беззаботно махнул рукой. — Он не очень публичный. Но очень талантливый. Я горжусь им. — Конечно, — кивнул Чонгук. — Ой, меня зовут! — Чимин обернулся на голос из другого конца зала. — Куратор. Простите, мне нужно идти. Было очень приятно познакомиться! Если захотите купить картину — обращайтесь к администратору. Или ко мне. Я буду здесь до вечера. Он поклонился, ещё раз улыбнулся — ямочки сверкнули на прощание — и ушёл. Лёгкой, почти танцующей походкой. Волосы качались в такт шагам. Заколка поблёскивала. Чонгук смотрел ему вслед. — Брат, — тихо позвал Ын. — Что? — Ты дышать-то не забывай. Чонгук резко выдохнул. Оказывается, он действительно задержал дыхание. — Он замужем, — сказал Ын, и голос его был серьёзным. — Ты слышал? Женат. Три года. Муж. Альфа. Любовь со школы. — Я слышал, — процедил Чонгук. — Просто чтобы ты помнил. Чонгук не ответил. Он снова повернулся к картине. «Рассвет над Сеной». Туман. Свет. И запах пионов, который всё ещё витал в воздухе. Он думал о тонких пальцах. О ямочках на щеках. О заколке с жемчужиной. О голосе, похожем на колокольчик. Он думал о том, что впервые за два года — нет, за всю жизнь — почувствовал что-то настоящее. Что-то, от чего сердце забилось быстрее. Что-то, что не было ни наркотиком, ни бизнесом, ни долгом перед семьёй. И он думал о том, что какой-то Мин Юнги, школьная любовь, продюсер — никто — стоит между ним и этим чувством. — Я куплю картину, — сказал Чонгук. — Какую? — спросил Ын. — Все. Всю серию. «Туманы и вода». Все пять. — Это... дорого. — Плевать. Чонгук развернулся и пошёл к выходу. В голове уже складывался план. Нет, не план — пока только мысли. Обрывки. Но они пугали его самого. Он должен увидеть его снова. Должен. Чего бы это ни стоило. А муж... Муж — это проблема. Но Чон Чонгук всегда решал проблемы. Ын вышел из администраторской с папкой документов в руках. Пять картин. Вся серия «Туманы и вода». Куплена. Оплачена. Оформлена на имя Чон Чонгука. Администраторша смотрела на него круглыми глазами — такие покупки на выставках делают редко, а так быстро, не торгуясь, — никогда. Чонгук стоял у выхода из галереи, засунув руки в карманы пальто. Лицо его было непроницаемым. Но Ын слишком хорошо знал брата. За этим спокойствием бурлило что-то тёмное. Что-то, чего Ын раньше не видел. — Всё, — сказал Ын, подходя. — Картины отправят в Сеул через три дня. Упакуют, оформят страховку, растаможат. Мы можем вылетать. Я уже вызвал машину в аэропорт. Чонгук не шевельнулся. — Я остаюсь. Ын моргнул. — Что? — Я остаюсь в Париже. А ты лети. Самолёт в твоём распоряжении. — Чонгук, — Ын нахмурился. — Что значит «остаюсь»? У тебя совет директоров в четверг. У тебя встреча с китайскими партнёрами в пятницу. Ты не можешь просто... — Перенеси, — отрезал Чонгук. — Ты отлично справлялся год. Справишься ещё пару дней. — Дело не в совете директоров. Дело в том, что... — Ын осёкся и пристально посмотрел на брата. Потом перевёл взгляд в сторону выставочного зала, где только что звенел смех Пак Чимина. — Нет. Чонгук, нет. — Что «нет»? — Ты знаешь, о чём я. У него муж. Ты слышал. Мин Юнги. Три года вместе. Школьная любовь. Он счастлив. Он звонит ему каждый вечер. Чонгук, хватит. Не бегай за женатым омегой. Это ничем хорошим не кончится. Чонгук медленно повернулся к брату. Взгляд его был спокойным. Слишком спокойным. Таким спокойным, что у Ына побежали мурашки по спине. — Это лишь на время, — произнёс Чонгук. — Он станет свободным. — В каком смысле? — Ын шагнул ближе и понизил голос. — Чонгук, что ты задумал? — Ничего такого, о чём тебе стоит волноваться. Брат. Лети домой. Я скоро вернусь. — Чонгук... — Лети. Домой. Ын открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Он знал этот тон. Этот взгляд. Спорить было бесполезно. Чонгук уже всё решил. И переубедить его не могли ни совет директоров, ни китайские партнёры, ни сам Господь Бог. — Ладно, — выдавил Ын. — Но будь осторожен. И помни: одержимость — это тоже зависимость. Ты год боролся с одной. Не подхвати другую. Чонгук не ответил. Он смотрел куда-то вглубь галереи, где мелькала светлая макушка с серебристой заколкой. Губы его дрогнули в улыбке. Ын не увидел этой улыбки. Он развернулся и пошёл к выходу, к машине, к самолёту. Он улетел в Сеул один.

***

Лос-Анджелес. Три дня спустя. 21:00 Новый особняк семьи Чон в Беверли-Хиллз сиял огнями. Купленный недавно, обставленный с иголочки, он был пуст и тих — только прислуга бесшумно передвигалась по коридорам. Семьи здесь ещё не было. До сегодняшнего дня. Чонгук вызвал всех. Отца, мать, брата. Срочно. Без объяснений. Они сидели в гостиной: Минхо — в кожаном кресле у камина, Хесук — на диване, нервно теребя платок. Ын стоял у окна, скрестив руки на груди, и хмуро смотрел на брата. Чонгук стоял перед ними. Высокий, широкоплечий, в идеально сидящем костюме. В глазах горел опасный огонь. — Я собрал вас, — начал он, — потому что у меня есть план. И мне нужно, чтобы вы все его приняли. Без возражений. — Что за план? — Минхо прищурился. — Говори прямо. Чонгук сделал паузу. Обвёл взглядом родных. И произнёс: — Я женюсь. На секунду повисла тишина. А потом Хесук ахнула и вскочила с дивана. — Что?! Женишься?! Чонгук-а, это прекрасно! На ком? Неужели ты наконец прислушался и выбрал достойную омегу? Кто она? Мы её знаем? Из какой семьи? Лилит? Нет, ты же её ненавидишь... Тогда кто? — Его зовут Пак Чимин, — сказал Чонгук. Ын резко развернулся от окна. Лицо его побелело. — Нет, — выдохнул он. — Чонгук, нет. Ты не посмеешь. — Пак Чимин? — Хесук нахмурилась. — Не слышала о такой семье. Кто они? Из новых денег? Из старых? — Он художник, — продолжал Чонгук, не сводя глаз с брата. — Ему 26 лет. Он омега. Очень красивый. Очень талантливый. Мы познакомились в Париже. На выставке. — Художник? — Минхо скептически поднял бровь. — Не самая престижная профессия. Но если семья приличная... — Он женат, — перебил Ын. Голос его звенел от напряжения. — Чонгук! Скажи им! Он женат! У него есть муж! Он живёт в Сеуле! Он счастлив в браке уже три года! Я говорил тебе! Я предупреждал! Хесук ахнула и прижала ладони к губам. Минхо медленно поднялся с кресла. — Что это значит? — прорычал он. — Чонгук? Объясни. Чонгук не дрогнул. — Чимин ничего не будет помнить, — сказал он спокойно. — Я устрою аварию. В Париже. Машина, удар, травма головы. Когда он проснётся, у него будет амнезия. Полная потеря памяти. И тогда... — Ты сошёл с ума, — прошептал Ын. — ...тогда я буду рядом. Я расскажу ему, кто он. Что его зовут Чон Чимин. Что мы женаты уже пять лет. Что он попал в аварию, но теперь всё хорошо, я рядом, я позабочусь о нём. — Ты сумасшедший! — Ын сорвался с места и схватил брата за плечи. — Ты понимаешь, что ты говоришь?! Это похищение! Это преступление! Ты не можешь просто украсть человека и заставить его поверить, что он твой муж! — Могу, — отрезал Чонгук. — И сделаю. — А доказательства? — Минхо говорил медленно, тяжело. — Он не поверит тебе на слово. Ему нужны будут доказательства. Фотографии. Видео. Документы. — Всё уже готовится, — Чонгук отцепил руки брата от своих плеч. — У меня есть специалисты. Лучшие. Монтаж, фотошоп, искусственный интеллект. Свадебные фото. Видео с отдыха. Переписки за пять лет. Совместные билеты, счета, страховки. Вся цифровая история, которой никогда не было. Всё будет выглядеть так, будто мы вместе со школы. Как будто это я — его альфа. Хесук опустилась обратно на диван. Лицо её стало белее мела. — Сынок, — прошептала она. — Это грех. Это страшный грех. Ты не можешь так поступить с человеком. — Могу, — повторил Чонгук. — И поступлю. Потому что я не могу без него. Он обвёл семью тяжёлым, горящим взглядом. — Я год лечился от зависимости. Я бросил наркотики. Я перестал пить. Я стал тем, кем вы хотели меня видеть. Но я нашёл кое-что другое. И от этого не лечат ни в одной клинике. Я зависим от него. От его запаха. От его улыбки. От его ямочек. От его голоса. Я хочу его. Больше, чем когда-либо хотел дозу. И я его получу. Чего бы это ни стоило. — Одержимость, — выдохнул Ын. — Это не любовь. Это одержимость. Ты болен, Чонгук. Тебе нужно обратно в клинику. — Может быть, — Чонгук пожал плечами. — Но я не поеду. Я могу отказаться от всего. От власти. От денег. От империи. Но от Чимина — нет. Я не откажусь. Я не смогу. Он шагнул к отцу и посмотрел ему прямо в глаза. — Ты хотел, чтобы я остепенился. Чтобы у меня был один омега. Чтобы я создал семью. Вот он. Это он. Другого не будет. Принимай. Минхо молчал. Долго. Тяжело. Желваки ходили по скулам. — А если он вспомнит? — спросил он наконец. — Не вспомнит. Врачи будут мои. Лучшие нейрохирурги. Лучшие психологи. Если память начнёт возвращаться — её снова заблокируют. Я всё продумал. — А его муж? — голос Хесук дрожал. — Тот, настоящий? Что будет с ним? — Он будет искать, — сказал Чонгук. — Но не найдёт. Чимин исчезнет из Сеула. Мы будем жить здесь. В Лос-Анджелесе. Подальше от Кореи. Подальше от прошлого. Чимина я привезу лично. Сам. Когда всё будет готово. — Ты угрожаешь нам? — тихо спросил Ын. — Ты хочешь, чтобы мы стали соучастниками? Чонгук повернулся к брату. И улыбнулся. Хищно. Страшно. — Я не угрожаю. Я прошу. Примите его. Играйте роль любящей семьи. Мать, которая обожает невестку. Отец, который гордится сыном. Брат, который рад за младшего. Примите его, и у нас всё будет хорошо. Откажетесь — я всё равно это сделаю. Только уже без вас. В гостиной повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как ветер шумит за окнами, как тикают часы на каминной полке, как дрожит дыхание Хесук. Ын смотрел на брата и не узнавал его. Перед ним стоял не Чонгук. Перед ним стоял хищник. Одержимый. Безумный. — Ты сумасшедший, — повторил Ын. — Окончательно. — Возможно, — согласился Чонгук. — Но я счастлив. Впервые в жизни я знаю, чего хочу. Он обвёл взглядом комнату. — Мы останемся здесь. В этом доме. Чимина я привезу через неделю. К тому времени вы должны быть готовы. Тёплый приём. Улыбки. Объятия. Никаких проколов. Никаких странных взглядов. Он — мой муж. Пять лет вместе. Любовь с первого взгляда. Вы меня поняли? Никто не ответил. Но Чонгуку и не нужен был ответ. Он развернулся и вышел из гостиной. Шаги его гулко отдавались по мраморному полу. На пороге он остановился и, не оборачиваясь, бросил: — Добро пожаловать в семью Чон. Чон Чимин. И ушёл. В гостиной остались трое. Минхо стоял, сжав кулаки. Хесук плакала, закрыв лицо платком. Ын смотрел на дверь, за которой исчез брат, и чувствовал, как внутри поднимается холодная, липкая волна страха. — Он это сделает, — прошептал Ын. — Он действительно это сделает. Мы должны остановить его. — Как? — спросил Минхо глухо. Ын не ответил. Потому что не знал. Потому что Чонгука, когда он в таком состоянии, не мог остановить никто.

***

Париж. Неделю спустя Чимин попрощался с куратором выставки и вышел из галереи. На плече — сумка с набросками. В руке — телефон, по которому он только что звонил Юнги. — Я вылетаю завтра утром. Жди. — Жду, — голос мужа был тёплым и родным. — Скучаю. — Я тоже. Люблю тебя. Он убрал телефон в карман и улыбнулся. Париж был прекрасен. Выставка прошла отлично. Все пять картин купили. Жизнь была удивительно, ослепительно хороша.

***

Парижский вечер был тихим и влажным. После заката прошёл короткий дождь, и асфальт блестел в свете фонарей, отражая витрины и фары проезжающих машин. Чимин вышел из галереи, поправил сумку на плече и вдохнул прохладный воздух полной грудью. Он был счастлив. Выставка прошла прекрасно. Картины купили — всю серию, все пять, какой-то богатый коллекционер из Кореи, имя которого администратор не назвала, сославшись на конфиденциальность. Чимину было всё равно, кто купил. Главное — его искусство оценили. Его туманы, его рассветы, его вода и свет. Он набрал Юнги. Гудок, второй, третий. — Алло? — родной, чуть хриплый голос. — Юнги-я, — Чимин улыбнулся, прижимая телефон к уху. — Я всё. Выставка закрывается. Завтра утром вылетаю. — Наконец-то, — в голосе мужа послышалось облегчение. — Я уже извёлся. Как всё прошло? — Прекрасно. Всю серию купили. Представляешь? Все пять картин. — Я знал, — Юнги, кажется, улыбался. — Я всегда знал, что ты гений. Жду тебя. Приготовлю твой любимый кимчи-ччиге. — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю. Береги себя. Чимин убрал телефон в карман пальто и пошёл к стоянке такси. До вылета — двенадцать часов. Он планировал выспаться в отеле, собрать чемодан и утром улететь домой. К мужу. К их уютной квартире. К запаху кофе и сандала. Он не знал, что до такси ему осталось пройти ровно двести метров. Чёрный внедорожник завёлся в переулке за минуту до того, как Чимин вышел из галереи. За рулём сидел мужчина в тёмной одежде. Лицо скрыто кепкой. Он не пил, не курил, не отвлекался на телефон. Он ждал. Чимин ступил на пешеходный переход. Зелёный свет. Он шёл спокойно, не глядя по сторонам, всё ещё думая о муже, о кимчи-ччиге, о том, как расскажет Юнги про странного корейца, который купил все пять картин и смотрел на него слишком пристально. Внедорожник сорвался с места. Чимин не услышал визга шин. Он вообще ничего не услышал. Только боковым зрением заметил стремительно приближающуюся чёрную массу. Повернул голову. Успел увидеть фары. Удар. Страшный, сминающий кости, выбивающий воздух из лёгких. Тело Чимина подбросило в воздух, как тряпичную куклу. Он пролетел несколько метров и рухнул на асфальт. Голова ударилась о бордюр. Сумка с набросками отлетела в сторону, рассыпав листы по мокрой мостовой. Боль была everywhere. А потом — темнота. Внедорожник скрылся в переулке. Никто не запомнил номера. Номера не было. Прохожий появился почти сразу. Мужчина средних лет, в неприметном сером пальто. Он не кричал, не звал на помощь, не паниковал. Он деловито подошёл к телу, проверил пульс на шее, осмотрел зрачки. Достал телефон. Набрал номер. — Готово. Он жив. Высылайте бригаду. Скорая приехала через четыре минуты. Частная. Без мигалок. Без сирен. Чимина погрузили на носилки, зафиксировали шею, подключили капельницу. Прохожий в сером пальто сел в машину скорой вместе с ним. Он не был случайным свидетелем. Он был сотрудником Чонгука. Частная клиника на окраине Парижа. Небольшая, неприметная, но оборудованная по последнему слову техники. Хирургическое крыло. Операционная №3. Чонгук сидел в коридоре. Он был здесь с самого начала. Приехал за десять минут до того, как скорая доставила Чимина. Сидел на жёстком пластиковом стуле, закинув ногу на ногу, и смотрел в стену. Лицо его было спокойным. Только пальцы, сжимавшие подлокотники, побелели от напряжения. Когда носилки провезли мимо, он встал. Чимин лежал без сознания. Лицо в крови. Светлые волосы слиплись от пота и грязи. На щеке — глубокая ссадина. Губа разбита. Кофта пропиталась кровью. Чонгук посмотрел на него. Долго. Внимательно. И ничего не сказал. — Господин Чон, — к нему подошёл главный хирург, немолодой мужчина с усталыми глазами. — Мы готовы начинать. — Я буду внутри, — сказал Чонгук. — Это необычно, но... как пожелаете. Наденьте халат и маску. Операционная была холодной. Белый свет. Белые стены. Белые простыни. Чимин на столе, опутанный проводами и трубками. Мониторы пищали размеренно. Сердце билось. Чимин был жив. Чонгук стоял у стены, скрестив руки на груди. Он смотрел, как хирурги работают. Как скальпель касается кожи. Как кровь течёт по перчаткам. Он не отводил взгляда. Он должен был видеть. Должен был убедиться, что всё сделано правильно. — Сделайте так, чтобы память стёрлась, — произнёс он, когда операция подходила к концу. — Полностью. Никаких воспоминаний. Ничего. Он должен проснуться чистым листом. — Мы сделали всё, что могли, господин Чон, — ответил хирург, не поднимая глаз. — Травма головы была серьёзной. Ретроградная амнезия практически гарантирована. Но вы должны понимать: память — сложная вещь. Иногда она возвращается. Фрагментами. Образами. Запахами. — Не вернётся, — отрезал Чонгук. — Если начнёт возвращаться — вы снова её заблокируете. Мы это уже обсуждали. Хирург кивнул. Спорить с Чон Чонгуком было опасно для здоровья.

***

После операции Чимина перевезли в отдельную палату. Изолятор. Никаких посторонних. Никаких лишних глаз. Чонгук вошёл туда через час после того, как Чимина отключили от наркоза. Омега ещё спал. Глубоко. Крепко. Лицо его было бледным, но спокойным. Ссадины обработали, на разбитую губу наложили шов, на голове — аккуратная повязка. Он дышал ровно, тихо, и ресницы чуть подрагивали во сне. Чонгук сел на стул рядом с кроватью. Сня с него не сводил глаз. Он смотрел на Чимина и чувствовал, как внутри разливается странное, тёплое, почти болезненное чувство. Вот он. Его омега. Его будущее. Его новая зависимость. Самая опасная. Самая желанная. — Очень скоро, — прошептал Чонгук, наклоняясь ближе. — Очень скоро ты проснёшься. И всё будет по-другому. Ты не будешь помнить ни Париж, ни выставку, ни своего мужа. Ты будешь помнить только меня. Он провёл пальцами по бледной щеке Чимина. Невесомо. Почти благоговейно. — Ты — моё самое дорогое полотно. И я нарисую на тебе новую жизнь. Чимин не ответил. Он спал, погружённый в наркотический сон, и не знал, что его прошлое только что стёрли. В коридоре Чонгука ждал врач. Тот самый, главный хирург. Он выглядел уставшим, но довольным. — Операция прошла успешно. Пациент стабилен. Жизненно важные органы не задеты. Травма головы серьёзная, но не смертельная. Он проснётся через несколько часов. — Хорошо, — кивнул Чонгук. — Мне нужна выписка. Сегодня. На перелёт в Лос-Анджелес. Рядом стоял молодой врач — ассистент, участвовавший в операции. Он нахмурился и шагнул вперёд. — Простите, но это невозможно, — сказал он, переводя взгляд с Чонгука на главврача. — Пациент только что перенёс тяжёлую операцию. У него травма головы, множественные ушибы, трещина в ключице. Перелёт в таком состоянии... Главный хирург положил руку на плечо ассистента. — Доктор Ким, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Мы подготовим выписку. — Но... — Мы подготовим выписку, — повторил главврач, и в его голосе прозвучал металл. — Через час. Молодой врач замолчал. Он перевёл взгляд на Чонгука — высокого, мрачного, с глазами, не обещающими ничего хорошего, — и понял. Здесь не задают вопросов. Здесь выполняют приказы. — Я... понял, — выдавил он и отошёл. Чонгук вернулся в палату. Чимин лежал в той же позе. Спал. Дышал. Был тёплым и живым. Чонгук снова сел рядом. Взял его руку — тонкую, бледную, с маленькими шрамами от красок на пальцах. Поднёс к губам и поцеловал каждый пальчик. Медленно. Нежно. Собственнически. — Очень скоро, — шепнул он. — Очень скоро ты откроешь глаза, и я буду первым, кого ты увидишь. И я скажу тебе: «С возвращением, любимый. Ты попал в аварию, но теперь всё хорошо. Я рядом. Твой муж рядом». Он опустил руку Чимина обратно на одеяло и полез в карман пиджака. Достал маленькую бархатную коробочку. Открыл. Внутри, на чёрном бархате, лежало кольцо. Платиновый ободок, усыпанный мелкими бриллиантами. Тонкая, изящная работа. Кольцо, которое Чимин никогда не выбирал. Кольцо, которое ему подарили не по любви, а по одержимости. Чонгук взял левую руку Чимина. Безымянный палец был пуст. Старое кольцо — обручальное кольцо Мин Юнги — сняли ещё в операционной. Выбросили. Уничтожили. Он надел кольцо. Медленно. Осторожно. Бриллианты блеснули в свете больничных ламп. — Добро пожаловать в семью, — произнёс Чонгук тихо, и его губы растянулись в хищной, довольной улыбке. — Добро пожаловать домой. Чон Чимин. Он откинулся на спинку стула и стал ждать. Ждать, когда его творение проснётся.

***

Через час санитары погрузили Чимина — всё ещё без сознания — в частный медицинский транспорт. Оттуда — в аэропорт. Оттуда — на борт частного самолёта, где уже дежурила бригада врачей. Чонгук сидел в кресле напротив носилок. Он не спал. Не ел. Не отводил взгляда от лица своего омеги. Самолёт взлетел и взял курс на Лос-Анджелес. Где-то далеко внизу, за океаном, в Сеуле, Мин Юнги налил себе кофе и посмотрел на часы. До прилёта Чимина оставалось восемь часов. Он убрал квартиру. Приготовил кимчи-ччиге. Купил цветы. Стоял у окна и ждал. Он ещё не знал, что его муж никогда не вернётся.

***

Частный самолёт приземлился в международном аэропорту Лос-Анджелеса глубокой ночью. Никаких журналистов, никаких камер. Только чёрный микроавтобус с тонированными стёклами, припаркованный прямо у трапа, и бригада врачей, сопровождавшая носилки. Чимин всё ещё не пришёл в сознание. Он плыл в сером, вязком небытии, опутанный трубками капельницы. Лицо его было бледным и умиротворённым, повязка на голове сменилась на свежую, ссадины на щеках начали затягиваться. Чонгук сам нёс носилки. Вернее, шёл рядом, держа Чимина за руку, пока санитары загружали его в машину. Он ни на секунду не отпускал тонкие пальцы. Ни на секунду не отводил взгляд от лица омеги. Дорога до особняка заняла сорок минут. В гостиной беверли-хиллзкого особняка горел приглушённый свет. Семья Чон ждала. Хесук сидела на диване, нервно теребя край шёлкового халата. Она не спала всю ночь. Не могла. Мысли метались между страхом, виной и странным, почти болезненным любопытством. Какой он? Этот омега, ради которого её сын переступил закон, мораль и здравый смысл? Минхо стоял у камина, заложив руки за спину. Лицо его было каменным. Никто не знал, о чём он думает. Он не обсуждал свои чувства ни с женой, ни с сыновьями. Он просто ждал. Ын сидел в кресле у окна. В отличие от родителей, он выглядел измученным. Под глазами залегли тени, губы сжаты в тонкую линию. Он был единственным, кто видел Чимина живым — там, в Париже, в Лувре. Видел его улыбку. Его ямочки. Его свет. И теперь этот свет везли сюда в виде сломанной куклы. Двери распахнулись. Первым вошёл Чонгук. За ним — санитары с носилками. Хесук встала. Минхо повернулся. Ын остался сидеть, но пальцы его впились в подлокотники. Носилки поставили в центре гостиной. Чимин лежал на белых простынях, укрытый до подбородка. Капельница тихо капала. Светлые волосы разметались по подушке. Ресницы отбрасывали тени на бледные щёки. Хесук сделала шаг. Потом ещё один. — О боже, — прошептала она, приближаясь. — О боже... Она склонилась над носилками и замерла. Глаза её расширились. Она рассматривала лицо Чимина — тонкие черты, мягкие губы, светлые брови, длинную шею. Протянула руку и едва заметно коснулась его волос. Светлых. Шёлковых. Рассыпавшихся по подушке, как лунный свет. — Дитя, — выдохнула она. В голосе её смешались удивление, жалость и что-то ещё, почти материнское. — Он... он реально очень прекрасен. Как ангел. Как фарфоровая кукла. Она провела пальцами по волосам Чимина — нежно, почти благоговейно. Отвела прядь со лба. Омега не шевельнулся. — Я понимаю, — тихо сказала Хесук, и в этом признании было больше страха, чем радости. — Теперь я понимаю, почему ты... Почему он... Она не договорила. Минхо шагнул ближе. Посмотрел на Чимина. Долго. Пристально. Без эмоций. — Красивый, — признал он скупо. — Надеюсь, ты не пожалеешь потом. О том, что сделал. Чонгук, стоявший у изголовья носилок, поднял голову. Взгляд его был спокойным и твёрдым. — Никогда, — произнёс он. — Я никогда не пожалею. Ни об аварии. Ни о лжи. Ни о чём. — Это ты сейчас так говоришь, — Минхо покачал головой. — А что будет через год? Через пять? Когда он начнёт задавать вопросы? Когда его подсознание начнёт сопротивляться? — Не начнёт. — Ты не можешь контролировать всё, Чонгук. Даже ты. — Его память — могу. Минхо хотел возразить, но осёкся. В глазах сына он увидел то, что не видел никогда раньше. Не наркотический блеск, не пьяную ярость, не пустоту. А стальную, несокрушимую решимость. Одержимость, закалённую в аду реабилитации. Такую, против которой бессильны любые доводы. Ын наконец поднялся с кресла. Медленно подошёл к носилкам. Посмотрел на Чимина сверху вниз. На его лице не было ни восхищения, ни жалости — только мрачное, горькое осознание. — Он сумасшедший, — произнёс Ын, не глядя на брата. — Ты сумасшедший, Чонгук. Ты украл человека. Ты стёр ему память. Ты уничтожил его жизнь. И ты называешь это любовью? — Это любовь, — ответил Чонгук. — Это преступление. — Это моё решение. Ын повернулся к брату. Глаза их встретились. Два альфы. Два наследника империи. Два человека, которые когда-то были близки, а теперь стояли по разные стороны пропасти. — Ты уничтожишь его, — сказал Ын тихо. — Ты уничтожишь себя. Ты уничтожишь всех нас. — Я построю всё заново. Для него. Ын покачал головой и отвернулся. Спорить было бесполезно. Чонгук обвёл взглядом родителей, брата, санитаров, замерших у дверей. Голос его зазвучал иначе — жёстко, властно, без тени сомнения. — Слушайте все. Внимательно. Один раз. Повторять не буду. Он выждал паузу. Тишина в гостиной стала звенящей. — Чимин теперь — мой мир. Он — моя вселенная. Он — единственное, что имеет значение. Не империя. Не деньги. Не вы. Он. Он перевёл взгляд на мать. — Никто не трогает Чимина без моего разрешения. Никто не прикасается к нему, не говорит с ним, не смотрит на него лишнего. Он — моё. Только моё. На отца. — Никаких допросов. Никаких проверок. Никаких «случайных» вопросов о прошлом. Если он спросит — вы подтверждаете легенду. Мы женаты пять лет. Мы счастливы. Вы любите его как родного. На брата. — Никакого бреда. Никаких намёков. Никаких «ты должен знать правду». Ты молчишь, Ын. Ты просто молчишь и играешь роль любящего брата. Или ты выходишь из этого дома и не возвращаешься. Выбор за тобой. Но если ты остаёшься — ты играешь. Ын сжал челюсти, но промолчал. — Это теперь наш этап жизни, — продолжал Чонгук, и голос его стал ниже, тяжелее. — Мы — семья Чон. Чон Чонгук и Чон Чимин. Мужья. Пять лет вместе. Мы переехали в Лос-Анджелес из-за моего бизнеса. Он — художник. Он попал в аварию в Париже. Он потерял память. Мы помогаем ему восстановиться. Мы — любящая семья. И мы не делаем ошибок. Никто. Никогда. Вы меня поняли? Тишина. — Я спросил: вы меня поняли? — Да, — первой ответила Хесук. Голос её дрожал, но она ответила. Она всегда отвечала первой. Потому что Чонгук был её сыном, и она любила его, даже когда он пугал её до смерти. — Да, — коротко бросил Минхо. Он был старым альфой. Он знал, когда нужно спорить, а когда — подчиняться. Сейчас был второй случай. Ын молчал дольше всех. Он смотрел на Чимина — на спящего омегу, который не подозревал, что его жизнь только что украли. Потом перевёл взгляд на брата. — Да, — выдавил он. — Я понял. — Хорошо, — Чонгук кивнул. — Тогда добро пожаловать в новую жизнь. Жизнь, в которой Чон Чимин — мой муж, а вы — его семья. Привыкайте. Он повернулся к санитарам и приказал отнести Чимина в их спальню. Наверх. В комнату с панорамными окнами и видом на океан. В комнату, где на стенах уже висели их «совместные» фотографии. Когда носилки унесли, в гостиной остались трое. Хесук опустилась на диван и закрыла лицо руками. — Что мы наделали, — прошептала она. — Что мы наделали... Минхо положил руку ей на плечо. — Мы ничего не делали. Это сделал он. Мы просто... приняли. — Это одно и то же, — сказал Ын глухо. — Мы соучастники. Все мы. И когда-нибудь нам придётся за это ответить. Он развернулся и вышел из гостиной. Шаги его затихли в коридоре. Минхо остался стоять у камина, глядя на дверь, за которой исчезли носилки с чужим омегой. Ему вдруг вспомнился тот день в клубе. Разбитый бокал. Белый порошок. Крики. Тогда он думал, что хуже уже не будет. Он ошибался.

***

В спальне наверху Чонгук сам переложил Чимина с носилок на кровать. Огромную, с балдахином и шёлковым бельём. Он убрал капельницу, поправил подушку, укрыл омегу одеялом до подбородка. Потом сел рядом и взял его за руку. Кольцо блеснуло в лунном свете. — Скоро, — прошептал он. — Скоро ты проснёшься. И я скажу тебе: «С возвращением, любимый». И ты посмотришь на меня и не вспомнишь ничего. Ни Парижа. Ни кофе. Ни чужого голоса в телефоне. Ты вспомнишь только меня. Потому что теперь я — твоя память. Я — твой мир. Он поднёс руку Чимина к губам и поцеловал кольцо. — Спи, Чон Чимин. Набирайся сил. Завтра начнётся твоя новая жизнь. За окном занимался рассвет. Первые лучи солнца упали на спящее лицо, осветили светлые волосы, заиграли на бриллиантах. Чимин не знал, что его зовут Чимин. Не знал, что у него есть муж. Не знал, что он художник. Не знал ничего. Но он дышал. Сердце билось. Он был жив. А для Чонгука этого было достаточно. Солнце заливало спальню мягким калифорнийским светом. За панорамными окнами шумел океан, белые шторы колыхались от лёгкого бриза. Пахло свежестью, дорогим постельным бельём и чем-то ещё — терпким, мускусным, незнакомым. Чимин открыл глаза. Мир был размытым. Белый потолок. Белые стены. Люстра, переливающаяся хрусталём. Всё чужое. Всё незнакомое. Он моргнул. Потом ещё раз. Голова была тяжёлой, будто налитой свинцом, а мысли — вязкими, как густой туман. Тот самый туман, который он когда-то рисовал, но сейчас не помнил об этом. Он попытался пошевелиться. Тело слушалось плохо. В ключице тупо пульсировала боль, на голове что-то сжимало — повязка? Бинты? Во рту пересохло. — Где я? — прошептал он. Собственный голос показался чужим. Слабым. Хриплым. — Тише, тише. Не двигайся резко. Голос раздался откуда-то справа. Низкий. Глубокий. Спокойный. Чимин медленно повернул голову — даже это простое движение далось с трудом — и увидел мужчину. Он сидел на стуле рядом с кроватью. Высокий, даже сидя казался огромным. Широкие плечи, тёмные волосы, острые скулы. И глаза. Большие, тёмные, пристальные. Они смотрели на Чимина с такой смесью нежности и голода, что омеге стало не по себе. — Кто вы? — спросил Чимин. — И... где я? Что случилось? Мужчина подался вперёд. Его лицо осветилось мягкой, почти болезненной улыбкой. Он протянул руку и осторожно коснулся щеки Чимина. Ладонь была тёплой. Большой. Чимин вздрогнул, но не отстранился — сил не было. — Любимый, — произнёс мужчина, и голос его дрогнул. — Ты проснулся. Ты наконец проснулся. Я так ждал. — Любимый? — Чимин нахмурился. В голове запульсировала боль. Он попытался вспомнить хоть что-то, но там, где должны были быть воспоминания, зияла пустота. Чёрная. Глухая. Бесконечная. — Я... я ничего не помню. Кто я? Кто вы? Почему я здесь? Что со мной случилось? Мужчина взял его за руку. Осторожно, но крепко. Чимин опустил взгляд и увидел на своём безымянном пальце кольцо. Платиновое. С бриллиантами. Красивое. Дорогое. — Меня зовут Чон Чонгук, — сказал мужчина. — Я твой муж. Мы женаты уже пять лет. А ты — Чон Чимин. Мой супруг. Моя пара. Ты попал в аварию. В Париже. Ты был на выставке, представлял свои картины. На тебя наехала машина. Удар был очень сильным. Врачи сказали — ретроградная амнезия. Ты потерял память. Но всё остальное в порядке. Ты жив. Ты со мной. Ты дома. Слова падали одно за другим, как капли в переполненный стакан. Чимин слушал, и голова шла кругом. Муж? Пять лет? Авария? Париж? Картины? Он попытался ухватиться хоть за что-то — и не мог. В голове было пусто. Только туман. — Я... — его губы задрожали. — Я ничего не помню. Вообще ничего. Даже своего имени. — Твоё имя — Чон Чимин, — повторил Чонгук. — Ты — художник. Очень талантливый. Твои картины выставлялись в Лувре. Ты поехал в Париж, и там случилась авария. Я чуть с ума не сошёл, пока ты лежал без сознания. Но теперь ты очнулся. И это главное. Чимин слушал и смотрел на мужчину — на своего мужа, как он утверждал. Лицо Чонгука было красивым. Волевым. Сильным. Но в глазах таилось что-то тёмное. Что-то, от чего Чимину становилось не по себе. Хотя, возможно, это просто играло воображение. Возможно, всё дело в травме. — У меня есть родители? — спросил он вдруг. — Я... есть кто-то ещё? Кроме тебя? В этот момент дверь спальни приоткрылась, и вошли трое. Женщина в элегантном платье, с тревожным, но тёплым лицом. Мужчина постарше, с седыми висками и тяжёлым взглядом. И ещё один — моложе, похожий на Чонгука, но с более мягкими чертами. Брат. — О, милый! — женщина всплеснула руками и бросилась к кровати. — Ты очнулся! Мы так волновались! Так переживали! Слава богам! Она склонилась над Чимином, погладила его по голове, поцеловала в лоб. От неё пахло дорогими духами и теплом. Чимин замер. Он не помнил эту женщину. Но она вела себя так, будто любит его. — Я... простите, — выдавил он. — Я вас не помню. — Это моя мать, — мягко сказал Чонгук. — Хесук. Твоя свекровь. Она обожает тебя. Ты всегда был для неё как родной сын. — Конечно! — Хесук смахнула слезу. — Ты — моя гордость. Мой драгоценный. — А это мой отец, — Чонгук кивнул на пожилого мужчину. — Минхо. Глава семьи. Он тоже очень рад, что ты очнулся. Минхо шагнул вперёд. Лицо его оставалось суровым, но он коротко кивнул. — Рад видеть тебя в сознании, Чимин. Ты напугал нас. — И это мой старший брат, Чон Ын, — Чонгук указал на третьего. — Ты с ним всегда ладил. Ын стоял у двери, скрестив руки. Он не бросился обнимать, не заплакал, не улыбнулся. Просто смотрел. Долго. Странно. Чимин перехватил его взгляд, и ему показалось, что во взгляде этом была... жалость? Вина? — Привет, Чимин, — сказал Ын тихо. — Добро пожаловать обратно. Чимин слабо кивнул. Внимание его снова переключилось на пустоту внутри. Семья. У него есть семья. Муж. Свекровь. Свёкор. Брат мужа. Но почему он ничего не чувствует? Почему всё такое... чужое? — А мои родители? — спросил он снова, глядя на Чонгука. — Ты не ответил. У меня есть родители? Где они? Они придут? В комнате повисла пауза. Хесук переглянулась с мужем. Ын опустил глаза. Чонгук взял лицо Чимина в свои ладони. Бережно. Осторожно. Заглянул в глаза. — Твоих родителей нет, — сказал он тихо, но твёрдо. — Они... они бросили тебя. Давно. Когда ты выбрал меня. Чимин моргнул. — Что? Бросили? Почему? — Они были против нашего брака, — голос Чонгука звучал ровно, почти монотонно, как у человека, который повторяет заученный текст. — Ты из небогатой семьи. Простой. А я — наследник империи. Твои родители не верили, что я женюсь на тебе по любви. Они думали, что я играю с тобой. Что я сломаю тебе жизнь. И когда ты выбрал меня, а не их... они выгнали тебя. Сказали, что ты им больше не сын. Чимин слушал, и в груди что-то сжималось. Он не помнил своих родителей. Не помнил их лиц, их голосов, их объятий. Но слова Чонгука отзывались тупой, ноющей болью. Как будто правдой. Как будто это действительно случилось. — Они выгнали меня? — прошептал он. — Да, — Чонгук погладил его по щеке. — Ты очень страдал. Ты плакал ночами. Я держал тебя, пока ты засыпал. Я обещал тебе, что стану твоей семьёй. Что ты никогда не будешь один. И я сдержал слово. Ты — мой. А я — твой. Навсегда. — Поэтому мы не в Сеуле? — Чимин обвёл взглядом комнату. — Мы не в Корее? — Мы переехали в Лос-Анджелес. Чтобы не мучить тебя. В Сеуле слишком много напоминаний. Слишком много мест, где ты мог случайно встретить их. Я не хотел, чтобы ты снова страдал. Чимин смотрел на Чонгука. В его словах была логика. Забота. Любовь. Человек, который сидел перед ним, выглядел так, будто весь мир держится на одном только желании защитить его. Уберечь. Сохранить. — Ты... ты правда мой муж? — спросил он тихо. — Правда, — Чонгук взял его руку и поднёс к губам, поцеловал кольцо. — Вот доказательство. Мы женаты пять лет. И я люблю тебя больше жизни. Чимин перевёл взгляд на кольцо. Бриллианты. Платина. Оно сидело идеально, как влитое. Как будто всегда было там. — Я ничего не помню, — повторил он, и на глазах его выступили слёзы. — Мне страшно. Чонгук подался вперёд и крепко, сильно прижал его к себе. Чимин уткнулся лицом в его грудь — широкую, твёрдую, надёжную. От альфы пахло мускусом, кожей и чем-то терпким. Запах окутывал, успокаивал, усыплял бдительность. — Не бойся, — прошептал Чонгук, зарываясь носом в его волосы. — Я здесь. Я рядом. Я никому не дам тебя в обиду. Память вернётся со временем. А если нет — мы построим новые воспоминания. Вместе. Ты и я. Как всегда. Он поцеловал Чимина в шею. Долго. Нежно. Собственнически. Чимин вздрогнул, но не отстранился. Тело отозвалось на прикосновение странным, необъяснимым теплом. Будто оно помнило этого человека. Будто оно знало его. — Я здесь, — повторил Чонгук, и голос его вибрировал у самой кожи. — Ты в безопасности. Ты дома. Ты — мой. Чимин закрыл глаза. Из них выкатились две слезинки и пропитали рубашку альфы. Он всё ещё ничего не помнил. Всё ещё боялся. Всё ещё чувствовал, что что-то не так. Но этот мужчина был тёплым. Сильным. Убедительным. И он обещал защиту. А больше у Чимина ничего не было. — Хорошо, — прошептал он, уткнувшись глубже в шею Чонгука. — Хорошо. Я... я постараюсь. Хесук тихо всхлипнула, прижимая платок к глазам. Минхо смотрел на сцену с непроницаемым лицом. Ын смотрел в пол. Чонгук поверх головы Чимина обвёл родных взглядом. Взглядом, который не оставлял сомнений: спектакль продолжается. Все играют свои роли. И никто — никто — не посмеет испортить его сценарий. Тишина в спальне была густой и тёплой. Чимин всё ещё прижимался к груди Чонгука, вдыхая его запах — мускус, кожа, что-то терпкое, почти дымное. Он не помнил этот запах, но тело почему-то реагировало на него. Расслаблялось. Доверяло. И это было странно. Пугающе и успокаивающе одновременно. Чонгук осторожно отстранился и заглянул в лицо омеги. Чимин выглядел растерянным и бледным, под глазами залегли тени, губы пересохли. Но он был в сознании. Он говорил. Он был здесь. — Тебе нужно покушать, — сказал Чонгук мягко, но с той властной интонацией, которая не терпела возражений. — Ты несколько дней на капельницах. Организму нужна нормальная еда. Он повернулся к двери, где всё ещё стояли родители и Ын. — Позовите слугу. Пусть принесут завтрак сюда. Лёгкий бульон, рис, что-то тёплое. Быстро. Хесук кивнула и тут же вышла. Минхо и Ын остались у двери, но Чонгук бросил на них короткий взгляд — тяжёлый, не оставляющий места для споров. — Вы тоже идите, — сказал он. — Я хочу побыть с мужем наедине. Ему нужен покой. Минхо кивнул и, взяв Ына за плечо, вышел. Ын на мгновение замешкался, бросил ещё один странный взгляд на Чимина — и исчез за дверью. В спальне остались только двое. Чонгук повернулся к Чимину и улыбнулся. Улыбка была тёплой. Почти нежной. Но где-то в глубине его глаз пряталось что-то голодное. Что-то, что не имело отношения к еде. Завтрак принесли через десять минут. Слуга вкатил тележку с серебряными подносами: лёгкий куриный бульон в фарфоровой чаше, рис с овощами, нарезанные фрукты, травяной чай. Аромат поплыл по комнате — тёплый, уютный, домашний. Слуга поклонился и бесшумно исчез. Чонгук подвинул стул ближе к кровати и взял чашу с бульоном в руки. Чимин сидел, откинувшись на подушки. Он смотрел на еду, но даже не пытался взять ложку сам. Сил не было. Руки казались чужими, ватными, непослушными. — Давай, — Чонгук зачерпнул ложкой бульон и поднёс к губам Чимина. — Открой рот. Медленно. Вот так. Чимин послушно приоткрыл губы и сделал глоток. Бульон был тёплым, солёным ровно в меру, он прокатился по горлу и согрел изнутри. Чимин зажмурился на секунду. — Вкусно, — прошептал он. — Конечно, вкусно, — Чонгук улыбнулся и зачерпнул ещё одну ложку. — Наш повар лучший в Лос-Анджелесе. Я его лично нанимал. Ещё. Он кормил его медленно. Осторожно. Ложка за ложкой. Иногда дул на бульон, если тот был слишком горячим. Чимин послушно глотал, и с каждым глотком в теле появлялось немного тепла и сил. Чонгук не сводил с него глаз. Он смотрел на то, как двигаются эти губы. Как дёргается кадык при глотке. Как ресницы подрагивают, когда бульон слишком горячий. Чимин был прекрасен. Даже сейчас — бледный, измученный, с повязкой на голове. Он был прекраснее всего, что Чонгук когда-либо видел. — Вот так, — прошептал Чонгук, поднося следующую ложку. — Умница. Ты мой умница. Он потянулся и свободной рукой погладил Чимина по щеке. Большой палец прошёлся по скуле, по мягкой коже, по едва заметной ямочке. Чимин не отдёрнулся. Даже не вздрогнул. Он просто продолжал есть, глядя на Чонгука своими большими карими глазами. Чонгук внутри ликовал. «Не отстраняется, — пронеслось у него в голове. — Не боится. Принимает. Моё. Только моё». — Испачкался, — сказал он вдруг с тёплой усмешкой. Чимин моргнул. — Что? — Вот здесь, — Чонгук указал пальцем на уголок собственных губ. — Соус. Чимин поднял руку, чтобы вытереться, но Чонгук перехватил её. — Я сам. Он наклонился. Медленно. Близко. Чимин замер, глядя в его тёмные глаза. Чонгук прижался губами к уголку его рта — туда, где осталась крошечная капелька соуса от риса. Поцелуй вышел лёгким, почти невесомым. Но губы задержались чуть дольше, чем нужно. Чонгук почувствовал тепло чужого дыхания. Почувствовал, как Чимин замер, но не отпрянул. А потом случилось то, от чего сердце Чонгука пропустило удар. Чимин ответил. Едва заметно. Почти неуловимо. Его губы чуть дрогнули навстречу, приоткрылись, словно он хотел ответить на поцелуй, но не знал, можно ли. Словно тело знало то, чего не знал разум. Словно где-то глубоко внутри, на уровне инстинктов, он признавал этого альфу. Своим альфой. Чонгук замер на секунду, наслаждаясь моментом. Потом медленно отстранился. Его зрачки расширились, дыхание стало глубже. В груди разливалось тёплое, почти болезненное удовлетворение. — Вот и всё, — прошептал он, проводя большим пальцем по нижней губе Чимина. — Чисто. Чимин опустил глаза. На его щеках проступил лёгкий румянец. Он смутился. Застеснялся. Но не отодвинулся. Не сказал «не надо». Просто сидел и позволял. — Я... — начал он неуверенно. — Мы всегда так? Я имею в виду, мы всегда такие... близкие? — Всегда, — солгал Чонгук без тени сомнения. — Ты очень ласковый. Очень нежный. Ты любишь, когда я тебя трогаю. Любишь, когда я рядом. Ты говорил, что чувствуешь себя в безопасности только со мной. — Правда? — Чимин поднял на него глаза. В них мелькнуло что-то похожее на надежду. — Правда, — Чонгук взял его руку и поцеловал ладонь. — Ты — моё сокровище. Моя драгоценность. Мой единственный. Я пять лет говорю тебе это каждый день. И буду говорить дальше. Пока ты не вспомнишь. И после. Чимин слабо улыбнулся. Впервые с момента пробуждения. Ямочки проявились на щеках — те самые, которые Чонгук запомнил ещё там, в Лувре. Улыбка была робкой, неуверенной, но настоящей. — Спасибо, — прошептал Чимин. — За то, что ты здесь. За то, что не бросил. Я... я ничего не помню, но... мне кажется, ты хороший. Чонгук наклонился и поцеловал его в лоб. — Я твой. А ты мой. И так будет всегда. Остаток завтрака прошёл в тишине. Чонгук докормил Чимина рисом, дал ему несколько кусочков фруктов, помог выпить чай. Чимин ел послушно, иногда поглядывая на альфу из-под ресниц. Он всё ещё был растерян. Всё ещё напуган. Но где-то внутри начинало теплиться доверие. Покончив с едой, Чонгук отставил поднос и вытер губы Чимина салфеткой. Потом помог ему лечь обратно на подушки, поправил одеяло, убрал волосы с лица. — Отдыхай, — сказал он. — Тебе нужно набираться сил. Врачи сказали — покой и сон. Я буду рядом. — А ты... ты не уйдёшь? — Никогда, — ответил Чонгук, и это была единственная правда, которую он сказал за всё утро. Чимин закрыл глаза. Ресницы дрогнули и замерли. Дыхание выровнялось. Он засыпал — спокойный, сытый, согретый. Чонгук сидел рядом и смотрел. Он больше не улыбался. Лицо его стало серьёзным, почти мрачным. Он думал о том, как легко всё прошло. Как легко Чимин поверил. Как легко принял прикосновения. Как легко ответил на поцелуй. И это было опасно. Потому что теперь, попробовав эту близость, Чонгук не смог бы от неё отказаться. Ни за что. Никогда. Он наклонился и прошептал в самое ухо спящего омеги: — Ты — моё. Даже если ты этого не помнишь. Даже если ты этого не знаешь. Ты — моё. И я никому тебя не отдам. Чимин не ответил. Он спал, и ему снился туман. Густой, перламутровый, струящийся. И где-то в этом тумане звучал тихий, родной голос: «Я скучаю. Жду тебя. Возвращайся скорее». Но проснувшись, он этого уже не вспомнил. Чимин проснулся от тепла. Не от солнечного света, лившегося сквозь панорамные окна, не от мягкого шёлка простыней. От тепла, которое окутывало его со спины — плотное, живое, дышащее. Чья-то рука лежала на его талии, прижимая к широкой груди. Чьё-то дыхание щекотало затылок, размеренное и глубокое. Чонгук. Он лежал позади, обнимая омегу крепко, но бережно, словно держал в руках нечто хрупкое и бесценное. Его нос уткнулся в волосы Чимина, туда, где за ухом билась тонкая жилка, где запах был самым густым и тёплым. Он вдыхал его. Медленно. Трепетно. Почти благоговейно. Пионы. Мёд. И что-то ещё — тёплое, молочное, едва уловимое. Запах, который Чонгук запомнил ещё там, в Лувре, и который с тех пор преследовал его во снах. Теперь этот запах был рядом. В его руках. В его постели. Чимин не шевелился. Он лежал с открытыми глазами, глядя на белые шторы, колышущиеся от бриза, и чувствовал, как большая рука альфы поглаживает его живот. Круговыми движениями. Медленно. Успокаивающе. Кольцо на пальце холодило кожу сквозь тонкую ткань пижамы. «Он слишком сильно меня любит», — подумал Чимин. Эта мысль пришла неожиданно и засела в голове. Она не была ни радостной, ни пугающей. Просто констатация. Человек, который лежал сейчас позади него, дышал им. Жил им. Смотрел на него так, будто Чимин был единственным источником света в кромешной тьме. И от этого было немного не по себе. Немного... душно. — Ты проснулся, — раздался низкий голос у самого уха. Чонгук почувствовал, как дыхание омеги изменилось, как напряглись мышцы под его ладонью. Он не спал уже несколько минут. Просто лежал и наслаждался. Тем, что Чимин рядом. Тем, что он тёплый. Живой. Его. — Да, — тихо ответил Чимин. — Ты... ты давно здесь? — Несколько часов. Не хотел тебя будить. Ты так сладко спал. Чонгук прижался губами к его затылку. Поцелуй вышел лёгким, почти невесомым, но Чимин почувствовал, как по телу пробежала дрожь. — Можно спросить? — прошептал Чимин, не поворачиваясь. — Спрашивай. — Почему ты... так сильно меня любишь? Чонгук замер на секунду. Потом его губы растянулись в улыбке, которую Чимин не видел, но почувствовал кожей. — Потому что ты — моё самое слабое место, — сказал он тихо, и голос его был глубоким, искренним, почти болезненным. — Ты — единственное, что может сломать меня. Уничтожить. Свести с ума. Я могу потерять всё — бизнес, деньги, власть. Это переживу. Но если я потеряю тебя... — он не договорил. Его рука сильнее прижалась к животу Чимина. Он притянул омегу ближе, так близко, что между их телами не осталось воздуха. — Я люблю тебя, — продолжал он, зарываясь носом в волосы. — Люблю так, что это пугает даже меня. Ты — причина, по которой я просыпаюсь по утрам. Ты — смысл всего, что я делаю. Когда ты был без сознания, я не спал. Не ел. Просто сидел и ждал. Потому что без тебя ничего не имеет значения. Ничего. Чимин слушал, затаив дыхание. Слова Чонгука лились в уши, обволакивали, проникали глубоко внутрь. Они были красивыми. Страстными. Почти поэтичными. И всё же где-то в глубине души Чимина шевелилось смутное, едва уловимое чувство. Будто он уже слышал признания в любви. Но другие. Более тихие. Более нежные. Без этого голода. Без этой пугающей силы. Он ничего не сказал. Просто лежал и позволял альфе обнимать себя. — Я хочу, чтобы ты знал, — прошептал Чонгук в самое ухо, и его дыхание обожгло кожу. — Что бы ни случилось. Что бы ты ни вспомнил или не вспомнил. Я люблю тебя. И я никогда, никогда тебя не отпущу. Он поцеловал его в шею — туда, где под тонкой кожей бился пульс. Чимин закрыл глаза. От этого поцелуя по телу разлилось странное тепло. Не такое, как от бульона. Другое. Более глубокое. Более тёмное. Тело помнило то, чего не помнил разум. Тело откликалось. Но где-то там, в самой глубине подсознания, звучал другой голос. Тихий. Родной. «Я скучаю. Жду тебя. Возвращайся скорее». Чимин не знал, чей это голос. Не знал, почему он приходит к нему в минуты тишины. Но он чувствовал: что-то не так. Чего-то не хватает. — Я... — начал он, но осёкся. — Что? — Чонгук чуть отстранился. — Ничего, — Чимин покачал головой. — Просто... мне кажется, я всё ещё не до конца проснулся. — Тогда спи, — Чонгук поцеловал его в плечо. — Я рядом. Я всегда буду рядом. Чимин снова закрыл глаза. И туман снова сомкнулся над ним.

***

Прошёл месяц. Лос-Анджелесское солнце светило ярко и щедро, заливая особняк семьи Чон золотым светом. Океан за окнами дышал размеренно и спокойно. Жизнь в доме текла по новому, странному, тщательно выстроенному распорядку. В центре этого распорядка был Чимин. Чонгук не отходил от него ни на шаг. Он был рядом каждую минуту. Утром, когда Чимин просыпался и растерянно оглядывал спальню, пытаясь вспомнить, где он. Днём, когда они спускались в сад и гуляли среди цветущих магнолий. Вечером, когда семья собиралась за ужином, и Чимин тихо сидел рядом, слушая разговоры, которые понимал через слово. Родные тоже были рядом. Хесук приносила чай и домашние сладости, гладила Чимина по голове и рассказывала смешные истории из «прошлого» — тщательно отрепетированные, утверждённые Чонгуком. Минхо держался на расстоянии, но иногда задерживал взгляд дольше обычного, и в этом взгляде читалось что-то похожее на угрызения совести. Ын появлялся реже всех — он уезжал в офис, пропадал на встречах и возвращался только к ночи. Но и он играл свою роль. Холодно, сдержанно, но играл. Чимин поправлялся. Ссадины зажили. Повязку с головы сняли, оставив только аккуратный пластырь на виске. Ключица срослась. Он начал вставать, ходить по дому, интересоваться окружающим миром. Он всё ещё ничего не помнил, но перестал постоянно спрашивать. Принял свою новую реальность. Принял мужа. Принял семью. И Чонгук был счастлив. Насколько вообще мог быть счастлив человек, построивший своё счастье на лжи. В то утро они сидели в спальне у окна. Чимин устроился на мягком пуфе, одетый в лёгкую шёлковую пижаму. Солнце падало на его волосы, заставляя их сиять мягким золотом. Отросшие за месяц пряди спускались ниже плеч — светлые, густые, шелковистые. Чонгук стоял позади него с расчёской в руках. — Мой милый идёт на поправку, — произнёс он тихо, пропуская прядь за прядью сквозь зубцы. — Посмотри, какие волосы. Густые. Красивые. Как шёлк. Чимин улыбнулся, прикрыв глаза. — Ты меня балуешь. Я могу и сам расчесаться. — Можешь, — согласился Чонгук. — Но я хочу сам. Мне нравится. Ты даже не представляешь, как мне нравится заботиться о тебе. Он расчёсывал медленно, бережно, распутывая узелки, не дёргая, не причиняя боли. Его большие пальцы, привыкшие сжимать оружие и подписывать многомиллионные контракты, сейчас двигались с удивительной нежностью. Разделили волосы на три пряди. Начали заплетать. — Ты ещё и косички умеешь? — Чимин тихо рассмеялся. — Научился, — Чонгук усмехнулся. — Пока ты болел. Думал, тебе будет приятно. Ты раньше любил, когда я заплетал тебе волосы. Перед сном. Говорил, это успокаивает. На самом деле Чимин никогда этого не говорил. Чонгук понятия не имел, любил ли Чимин косички. Но легенда должна была быть красивой. Детальной. Убедительной. И он вплетал в неё всё новые и новые подробности, пока они не становились реальностью. Косичка вышла аккуратной — свободной, мягкой, перехваченной тонкой лентой. Чонгук закрепил её и наклонился, чтобы поцеловать Чимина в макушку. Потом в висок. Потом в скулу. В щёку. В уголок губ. Каждый день он целовал его. Везде. При каждом удобном случае. Он не мог остановиться. Это было сильнее него. Прикоснуться к Чимину, вдохнуть его запах, почувствовать тепло его кожи — это стало его новым наркотиком. Самым сильным. Самым опасным. Он целовал его пальцы, когда Чимин держал чашку с чаем. Целовал плечи, когда помогал одеваться. Целовал колени, когда опускался на корточки, чтобы надеть на него тапочки. Чимин не сопротивлялся. Он принимал эту ласку, иногда улыбался, иногда смущался, но никогда не отталкивал. И Чонгук внутри ликовал. Его омега. Его сокровище. Его. Самый трудный момент случился через две недели после пробуждения Чимина. Чонгук помогал ему мыться. Чимин всё ещё был слаб, стоять долго не мог, а ванна в их спальне была большой и скользкой. Чонгук сам раздел его, сам усадил на специальный стульчик, сам включил воду — тёплую, мягкую. Сам намылил мочалку и начал осторожно водить по плечам, по спине, по рукам. Чимин сидел смирно, прикрыв глаза. Вода стекала по его телу, мыльная пена скользила по коже. Светлые волосы потемнели от влаги и прилипли к шее. Он выглядел таким хрупким, таким беззащитным, что у Чонгука перехватывало дыхание. А потом его взгляд упал на изгиб талии. На бёдра. На выступающие ключицы, на которых ещё держались капли воды. И Чонгук почувствовал, как внутри поднимается жар. Он сжал мочалку так, что побелели костяшки. Челюсти сомкнулись. Дыхание стало глубже и тяжелее. Он хотел его. Хотел до боли. До дрожи. До безумия. Его альфа рвался наружу. Каждый инстинкт кричал: взять, присвоить, пометить. Сделать своим по-настоящему. Так, как он ещё не делал. Чимин почувствовал перемену. Открыл глаза и обернулся через плечо. — Чонгук? Ты в порядке? Их взгляды встретились. Чимин увидел его глаза — тёмные, расширенные, горящие. Увидел напряжённые плечи, сжатые кулаки. Понял. И тихо сказал: — Мне... мне будет больно. Я ещё не оправился. Эти слова ударили Чонгука, как ведро ледяной воды. Он замер. Выдохнул. Медленно. Тяжело. Чимин смотрел на него. Не со страхом — с доверием. Он не отодвинулся. Не закричал. Не попытался убежать. Он просто сказал правду. И ждал. Чонгук опустился перед ним на колени. Вода всё ещё лилась сверху, заливая его рубашку, но ему было всё равно. Он взял лицо Чимина в ладони и поцеловал его. Нежно. Мягко. Совсем не так, как требовали инстинкты. — Я буду ждать, — прошептал он, прижимаясь лбом к его лбу. — Сколько нужно. Неделю. Месяц. Год. Я подожду. Я обещаю. Чимин смотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то тёплое. Что-то похожее на благодарность. А может, и на зарождающееся чувство. — Спасибо, — прошептал он. — За то, что ты такой... заботливый. Чонгук поцеловал его снова. В лоб. В нос. В губы. — Я люблю тебя, — сказал он. — И я никогда не сделаю тебе больно. Это была ложь. Он уже сделал ему больно. Украл его жизнь. Стёр его прошлое. Разрушил его семью. Но в этот момент, стоя на коленях в мокрой рубашке, целуя своего омегу, Чонгук почти поверил в то, что он — хороший муж. Что он — спаситель, а не похититель. Что это — любовь, а не одержимость. Он поднялся, выключил воду и закутал Чимина в огромное пушистое полотенце. Донёс до кровати. Уложил. Укрыл одеялом. Поцеловал в висок и пошёл в ванную — смывать с себя возбуждение ледяной водой. С тех пор Чонгук не позволял себе лишнего. Он всё так же обнимал, целовал, касался, но останавливался у самой грани. Ждал. Терпел. Считал дни. А дни шли. Чимин поправлялся. Уже сам спускался к завтраку. Сам выходил в сад. Сам брал Чонгука за руку, когда они гуляли вдоль бассейна. Иногда он даже улыбался той самой улыбкой — с ямочками, от которой у Чонгука сердце замирало. Он начинал привыкать. Начинал верить. Начинал любить. И Чонгук знал: ещё немного — и он получит всё. Его омега будет принадлежать ему целиком. Душой и телом.

***

Прошло ещё два месяца. Три месяца с пробуждения. Три месяца с того дня, как Чимин открыл глаза в незнакомой спальне и увидел лицо человека, назвавшего себя его мужем. Три месяца новой жизни — странной, чужой, но постепенно становившейся... привычной? Родной? Он и сам не знал. Следов аварии не осталось. Ни единого. Ссадины зажили, не оставив шрамов. Ключица срослась идеально. Пластырь с виска сняли ещё месяц назад. Врачи, приставленные Чонгуком, только качали головами: «Поразительно. Организм восстанавливается быстрее, чем мы ожидали. Господин Чон Чимин в полном порядке». Чимин стоял перед зеркалом в их спальне и рассматривал себя. Светлые волосы снова отросли до плеч, мягкие и блестящие. Кожа вернула здоровый персиковый оттенок. Глаза больше не были мутными и растерянными — они сияли, ясные и любопытные. Он поправил заколку с жемчужиной — ту самую, которую «носил последние пять лет» (Чонгук заказал дюжину таких же, чтобы легенда не треснула по швам), — и улыбнулся своему отражению. Где-то глубоко внутри всё ещё жила пустота. Там, где должны были быть воспоминания, зияла чёрная дыра. Но он научился не заглядывать в неё. Научился жить здесь и сейчас. Здесь и сейчас у него был дом. Семья. И муж. Муж, который обожал его до безумия. В то утро Чонгук ждал его в мастерской. Мастерскую он оборудовал на втором этаже особняка — просторная комната с панорамными окнами, выходящими на океан. Потолки в два человеческих роста. Мольберт из красного дерева. Стеллажи с красками, кистями, растворителями — лучшими из тех, что можно было купить за деньги. И холсты. Самые дорогие. Итальянский лён, ручная грунтовка. Чонгук заказал их из Флоренции. Двадцать штук. Когда Чимин впервые увидел их, сложенные у стены, он замер на пороге и расплакался. — Ты... ты с ума сошёл, — прошептал он тогда. — Это же целое состояние. — Для тебя — ничего не жалко, — ответил Чонгук. — Ты художник. Ты должен творить. И Чимин начал творить. Сначала робко — мазок, ещё мазок, неуверенные линии. Он не помнил, как рисовать. Пальцы забыли технику, забыли хватку, забыли, как смешивать краски. Но тело помнило. Рука сама находила нужный угол. Глаз сам выбирал оттенок. Это было похоже на чудо. Медленное, трудное, но чудо. Чонгук сидел в углу мастерской в старом кресле и смотрел. Каждый день. Часами. Он отложил все дела, делегировал полномочия Ыну и отцу, пропускал совещания, игнорировал звонки. Всё, что имело значение, было здесь — в этой комнате, у этого мольберта. Чимин рисовал. Он стоял у холста в свободной белой рубашке, перепачканной краской. Рукава закатаны до локтей. Светлые волосы собраны в низкий хвост. В пальцах — кисть. На лице — сосредоточенное, почти отрешённое выражение. А потом он отступал на шаг, оценивая результат, и улыбался. На все зубы. Широко, открыто, с теми самыми ямочками, которые Чонгук мечтал видеть каждый день. — Нравится? — спросил Чимин, оборачиваясь к нему. Чонгук перевёл взгляд на холст. Море. Закатное, алое, с длинной золотой дорожкой до самого горизонта. Волны — живые, дышащие, готовые выплеснуться из рамы. От картины веяло теплом и покоем. Тем самым покоем, которого Чонгук не знал всю свою жизнь. — Ты гений, — сказал он тихо. — Ты абсолютный гений. Чимин засмеялся и отложил кисть. — Ты говоришь это каждый раз. Тебе не надоело? — Никогда. Чонгук поднялся с кресла и пересёк мастерскую в три шага. Взял лицо Чимина в ладони — перепачканное краской, сияющее, самое прекрасное лицо на свете — и поцеловал. В губы. Долго. Медленно. Глубоко. Чимин ответил. Он больше не замирал, как в первые дни. Не цепенел, не ждал, пока поцелуй закончится. Он отвечал. Приоткрывал губы навстречу. Привставал на цыпочки. Клал руки на плечи Чонгука, оставляя на дорогой рубашке следы акрила. Когда они оторвались друг от друга, Чимин тяжело дышал, а его глаза сияли ещё ярче. — Чонгук-а, — прошептал он, и в голосе его звучало что-то новое. Тёплое. Нежное. Почти любящее. — Ты... я... — Что? — Чонгук заглянул ему в глаза. Чимин открыл рот, будто хотел сказать что-то важное, но осёкся. Его улыбка стала немного растерянной. Он нахмурился, словно пытался поймать ускользающую мысль. — Я не знаю, — признался он тихо. — Иногда мне кажется, что я... что я чувствую что-то. Здесь, — он приложил ладонь к груди. — Но я не могу понять, что именно. Я смотрю на тебя, и мне тепло. Ты меня целуешь, и мне хорошо. Но когда я пытаюсь сказать... я не могу. Слова застревают. Как будто чего-то не хватает. Или кого-то. Чонгук замер. Внутри что-то ёкнуло — тревога, ревность, страх? Он подавил это мгновенно. — Не торопись, — сказал он, прижимая Чимина к себе. — Вспоминай в своём темпе. Я рядом. Я всегда рядом. — Но ты ждёшь, — прошептал Чимин ему в плечо. — Ты так долго ждёшь, когда я скажу, что люблю тебя. А я не могу. Я не знаю, люблю ли. — Узнаешь, — Чонгук погладил его по волосам. — Обязательно узнаешь. В дверях мастерской стояли трое. Хесук прижимала платок к глазам. Она смотрела, как её сын обнимает своего омегу, как Чимин улыбается и жмётся к нему, и в её груди боролись два чувства — вина и радость. Вина за то, что они сделали с этим мальчиком. Радость за то, что её сын наконец счастлив. Минхо стоял рядом, заложив руки за спину. Он смотрел на сцену молча, но в его глазах больше не было прежнего холода. Что-то таяло. Что-то менялось. — Он верит, — тихо сказал Ын, появляясь из коридора с дорожной сумкой в руке. — Посмотрите на него. Он улыбается, как ребёнок. Он смотрит на Чонгука так, будто тот — его спасение. — Он и есть его спасение, — возразила Хесук. — По крайней мере, Чимин так думает. — Нет, — Ын покачал головой. — Чимин — это спасение Чонгука. А Чонгук — тюремщик Чимина. Но... — он сделал паузу, глядя, как Чимин снова поворачивается к холсту и макает кисть в краску, а Чонгук садится обратно в кресло, не сводя с него глаз, — кажется, Чимин начинает любить свою тюрьму. Кажется, он даже влюблён. Хесук вздохнула. — Может, не так уж всё потеряно? — она обернулась к мужу. — Может, пусть Чонгук будет счастлив? Это... это лучше, чем наркотики. Лучше, чем тот сломленный мальчик, которого мы забирали из клуба. Ты помнишь его глаза? Пустые. Мёртвые. А сейчас — посмотри. Он живой. Он улыбается. Пусть живёт. Пусть будет счастлив. Даже если это... неправильно. Минхо долго молчал. Потом кивнул. — Это неправильно, — сказал он глухо. — Но я впервые за десять лет вижу, что мой сын не разрушает себя. Он строит. Заботится. Любит. Да, это безумие. Но может быть... может быть, судьба распорядилась так. Может быть, этому омеге суждено было стать его спасением. Даже таким чудовищным путём. Ын перевёл взгляд с родителей на брата. Чонгук сидел в кресле, подавшись вперёд, и смотрел на Чимина так, будто в комнате больше никого не существовало. Будто весь мир сжался до одного человека. — Я уезжаю в Англию, — сказал Ын. — По делам. Филиал в Лондоне требует присутствия. Месяц, может, два. Вы справитесь без меня? — Справимся, — кивнул Минхо. — Присмотрите за ним, — Ын кивнул в сторону Чонгука. — За ними обоими. — Обязательно, — пообещала Хесук. Ын ещё раз взглянул на счастливую сцену в мастерской — Чимин, смеющийся над чем-то, и Чонгук, улыбающийся в ответ, — и пошёл к выходу. У двери он остановился. «Может быть, — подумал он. — Может быть, из этого кошмара действительно вырастет что-то хорошее. Может быть, Чонгук заслужил счастье. Может быть, Чимин никогда не вспомнит. Может быть, всё обойдётся». Он вышел на крыльцо, где его ждала машина до аэропорта.

***

Прошло ещё три месяца. Полгода с пробуждения. Полгода с того дня, как Чимин открыл глаза в незнакомой спальне и увидел лицо человека, назвавшего себя его мужем. Теперь он просыпался в этой спальне каждое утро, и она больше не казалась чужой. Белые шторы, шум океана за окном, запах мускуса на подушке — всё это стало привычным. Родным. Домом. Чимин поправился окончательно. От бледности и худобы не осталось следа. Щёки округлились, налились здоровым румянцем. Двигался он легко и свободно, никакой скованности, никакой боли. Он снова был собой — или тем, кого из него слепили. Волосы отросли ниже лопаток. Светлые, густые, они струились шёлком, когда Чимин распускал их по утрам. Чонгук сходил по ним с ума. Он мог часами перебирать пряди, пропускать сквозь пальцы, заплетать в косы, вдыхать запах — пионы и мёд. Каждое утро он сам расчёсывал Чимина, и каждое утро повторял одно и то же: — Никогда не стриги их. Пообещай мне. — Обещаю, — смеялся Чимин. — Но почему? Ты так их любишь? — Я люблю всё, что принадлежит тебе, — отвечал Чонгук, целуя его в макушку. — Но волосы — особенно. Они как лунный свет. Как шёлк. Как ты. Чимин краснел и отмахивался, но обещание держал. Ему и самому нравились длинные волосы. Они делали его похожим на принца из сказки. А жизнь, которой он жил, всё больше напоминала сказку. Чимин начал помогать по дому. Не потому, что его заставляли. Прислуги в особняке хватало — повара, горничные, садовники. Но Чимину нравилось чувствовать себя полезным. Нравилось нарезать овощи на кухне, вдыхать аромат специй, пробовать соусы. Нравилось, когда Хесук заглядывала через плечо и хвалила его стряпню. В то утро он готовил завтрак. Омлет с овощами, рис, суп из соевой пасты — простые корейские блюда, которые он «помнил» телом, хоть и не помнил разумом. Руки сами знали, сколько соли, сколько перца, когда перевернуть омлет, чтобы он не подгорел. — О боже, — Хесук вошла на кухню и всплеснула руками. — Этот запах! Чимин-а, ты всегда был таким прекрасным поваром. — Всегда? — Чимин обернулся через плечо и улыбнулся. — Конечно! — Хесук подошла ближе и обняла его со спины, прижимаясь щекой к плечу. — Я помню, как Чонгук впервые привёз тебя в наш дом. Это было... дай-ка вспомнить... пять лет назад, да? Ты был такой юный, такой красивый. Нервничал ужасно. Но всё равно вызвался помочь на кухне. Приготовил ужин на всю семью. И это было так вкусно, что наш старый шеф-повар чуть не уволился от стыда. Чимин рассмеялся. — Правда? Я так нервничал? — У тебя руки дрожали, — Хесук говорила мягко, и в её голосе звучала такая искренняя теплота, что невозможно было не поверить. — Ты боялся, что мы тебя не примем. Что мы скажем: «Эта простая омега не пара нашему сыну». Но уже тогда, в тот первый вечер, когда ты стоял у плиты и старался изо всех сил, я поняла: ты — особенный. Ты — тот, кто сделает Чонгука счастливым. Чимин обернулся и посмотрел на свекровь. Глаза его сияли. — А Чонгук? Он тоже нервничал? — Чонгук? — Хесук тихо засмеялась. — Он вообще с ума сходил. Стоял в дверях и смотрел на тебя так, будто ты — восьмое чудо света. Он боялся, что мы скажем что-то не то. Боялся, что ты передумаешь. Боялся, что ты не захочешь остаться. Но ты остался. И с тех пор ты — наш. — Я рад, — прошептал Чимин. — Что остался. За завтраком к разговору присоединился Минхо. Обычно суровый и немногословный, он за эти полгода заметно оттаял. Нет, он не стал душой компании, не сыпал шутками и не раздавал объятия. Но он начал улыбаться. Редко. Скупо. Но начал. — А я помню, как они встретились, — сказал он, откладывая газету. Чимин поднял глаза от тарелки. — Правда? Ты никогда не рассказывал. — Ты не спрашивал, — Минхо отпил кофе. — Это было в художественной галерее. Чонгук тогда только вернулся после долгой командировки. Хмурый, злой, никого не хотел видеть. Ын вытащил его на выставку — сказал, нужно купить картину для офиса. И там... — Там был я? — Чимин подался вперёд. — Ты стоял у своего холста, — Минхо чуть улыбнулся. — В белом берете. Весь в краске. И говорил с каким-то посетителем о свете и тени. Чонгук замер на месте. Я впервые видел, чтобы мой сын потерял дар речи. Он смотрел на тебя и не мог отвести глаз. А когда ты обернулся и улыбнулся ему — он пропал окончательно. Чимин прижал ладони к щекам. Они горели. — Я не помню этого, — прошептал он. — Но звучит так... так красиво. — Это было красиво, — подтвердила Хесук. — Он потом пришёл домой и сказал: «Я встретил своего омегу». Просто так и сказал. Мы думали, он шутит. А через месяц он привёз тебя знакомиться. — И что было потом? — Потом был ужин, — Хесук улыбнулась. — Ты приготовил нам такую еду, что мы съели всё до последней крошки. А потом вы сидели на террасе, и Чонгук держал тебя за руку, и ты положил голову ему на плечо. И мы с Минхо посмотрели на вас и сказали друг другу: «Вот оно. Вот что нужно было нашему сыну всё это время». Чимин перевёл взгляд на Чонгука. Альфа сидел во главе стола и молчал. Он не вставлял комментариев, не поправлял детали. Просто смотрел на Чимина. И взгляд его был наполнен такой любовью, что омеге снова стало жарко. — Ты правда так смотрел на меня? — спросил Чимин тихо. — Я до сих пор так на тебя смотрю, — ответил Чонгук. — Ты — моё чудо. Моё единственное. Я каждый день благодарю небеса за то, что ты выбрал меня. Чимин опустил глаза. Ресницы дрожали. На губах расцветала та самая улыбка — с ямочками, сияющая, счастливая. — Я рад, что выбрал тебя, — прошептал он. — Даже если не помню этого. — Вспомнишь, — Чонгук протянул руку и накрыл его ладонь своей. — А если нет — я буду рассказывать тебе эту историю каждую ночь. До конца наших дней. Каждую ночь. Так и было. Каждую ночь, когда они ложились в постель, Чонгук прижимал Чимина к себе и начинал рассказывать. О том, как они встретились в галерее. О том, как Чимин впервые улыбнулся ему. О том, как они гуляли по Сеулу под дождём. О том, как Чонгук делал предложение — на берегу океана, на закате, с кольцом, которое Чимин носил сейчас. О том, как Чимин плакал от счастья и говорил «да». Каждая история была вымыслом. Каждая деталь — ложью. Но Чонгук рассказывал их так часто и так убедительно, что они стали реальностью. Для Чимина. Для всей семьи. И даже — почти — для него самого. — Ты был в белом костюме, — шептал он в темноте, гладя Чимина по волосам. — На нашей свадьбе. Белый костюм и венок из пионов. Ты был самым красивым омегой на свете. Все гости не могли отвести от тебя глаз. А я стоял у алтаря и думал: «За что мне такое счастье? Что я сделал, чтобы заслужить тебя?» Чимин лежал, уткнувшись носом в его грудь, и улыбался. Он не помнил свадьбы. Не помнил белого костюма, не помнил пионов, не помнил гостей. Но голос Чонгука был таким тёплым. Таким нежным. Таким любящим. — Я люблю тебя, — говорил Чонгук каждую ночь. — Ты — моя душа. Ты — мой свет. Ты — моё всё. — Я... — Чимин запинался каждый раз. — Я тоже... я чувствую... что-то... — Ш-ш-ш, — Чонгук целовал его в лоб. — Не торопись. Я знаю. Я всё знаю. И Чимин засыпал в его руках. Счастливый. Умиротворённый. Любимый.

***

Дни текли, как вода. Тёплые, солнечные, наполненные смехом и заботой. Чимин рисовал — картины становились всё ярче, всё смелее, всё изящнее. Он больше не боялся холста. Он играл с цветом, экспериментировал со светом, создавал полотна, от которых захватывало дух. Чонгук повесил их по всему дому. Чимин готовил — и семья хвалила его каждый раз. Хесук говорила, что у него золотые руки. Минхо съедал по две порции и недовольно ворчал, когда еда заканчивалась. Даже прислуга удивлялась: откуда у молодого господина такие таланты? Чимин гулял по саду, кормил рыбок в пруду, собирал магнолии и ставил их в вазы. Он улыбался каждому, кто проходил мимо. И его улыбка была как солнце — тёплая, щедрая, освещающая всё вокруг. Он сиял. Чонгук смотрел на него и не верил своему счастью. Его омега. Его творение. Его любовь. С каждым днём Чимин всё больше принимал свою роль. Всё больше верил в их историю. Всё больше... любил? Однажды вечером они сидели на террасе, глядя на закат. Чимин положил голову на плечо Чонгука и тихо спросил: — А если бы я не потерял память? Мы бы всё равно были так счастливы? — Мы были счастливы всегда, — ответил Чонгук. — С первого дня. Просто сейчас... мы начали заново. Но чувства остались те же. — Я хочу вспомнить, — сказал Чимин. — Очень хочу. Но даже если нет... — он помолчал. — Даже если нет... я рад, что ты мой муж. Ты самый заботливый, самый любящий, самый... самый... — Самый сумасшедший? — подсказал Чонгук с улыбкой. — Самый лучший, — закончил Чимин. И поцеловал его в щёку. Чонгук замер. Сердце пропустило удар. А потом забилось с удвоенной силой. «Он любит меня, — подумал он. — Он действительно начинает меня любить». И эта мысль была слаще любого наркотика.

***

Седьмой месяц в особняке начался с разговора, который Чимин не должен был услышать. Он спускался по лестнице, чтобы попросить у Хесук рецепт её фирменного чая с имбирём, когда из кабинета Минхо донёсся голос — тяжёлый, властный, не терпящий возражений. — Хватит. Уже больше полугода. Ты глава империи, Чонгук, а не сиделка. Твой омега здоров, счастлив, ухожен. Пора возвращаться к работе. Чимин замер на ступеньке. Сердце стукнуло громче. Он прижался к стене и затаил дыхание. — Отец, — голос Чонгука звучал ровно, но с напряжением. — Я работаю. Из дома. Все документы приходят сюда. Ын в Англии, ты здесь, совет директоров на связи. Я контролирую всё удалённо. — Удалённо — это не то, — отрезал Минхо. — Ты нужен в офисе. Партнёры хотят видеть твоё лицо, а не твою подпись на факсах. Совет директоров начинает роптать. Империи нужен лидер, который сидит во главе стола, а не в спальне у омеги. — Мой омега важнее любого стола. — Я знаю, — голос Минхо смягчился. — Я вижу. Чимин — удивительный мальчик. Мы все его полюбили. Но ты не можешь запереть себя в этом доме навсегда. Ты не можешь бросить империю. Ты — Чон. Это твоя кровь. Твой долг. В коридоре повисла тишина. Чимин стоял, прижав ладонь к груди. Долг. Работа. Империя. Он знал, что Чонгук важный человек. Знал, что у него бизнес, партнёры, обязательства. Но за все эти месяцы альфа ни разу не оставил его одного. Ни разу не уехал. Ни разу не сказал: «Мне нужно работать». Он был рядом. Всегда. — Я не оставлю его одного, — сказал наконец Чонгук. — Я боюсь за него. Боюсь, что без меня он... что с ним что-то случится. Он ещё не до конца поправился. — Он поправился, — мягко возразил Минхо. — Ты сам это знаешь. Он готовит, рисует, смеётся, гуляет. Он сияет, Чонгук. Ты вернул его к жизни. Теперь пора вернуться к своей. Чимин не стал слушать дальше. Он на цыпочках поднялся обратно по лестнице и ушёл в спальню. Чонгук вернулся через час. Он вошёл в спальню уставший, с тяжёлым взглядом и сжатыми челюстями. Разговор с отцом вымотал его. Не потому что Минхо был неправ — напротив, он был абсолютно прав. Чонгук знал это. Знал, что не может вечно прятаться в особняке. Знал, что империя требует его внимания. Но мысль о том, чтобы оставить Чимина одного, пусть даже на несколько часов, вызывала у него почти физическую боль. Чимин стоял у окна. Когда дверь открылась, он обернулся. Их взгляды встретились. — Я слышала разговор, — тихо сказал Чимин. — Случайно. Твой отец прав. Чонгук замер на пороге. — Чимин... — Подожди, — омега подошёл ближе. Медленно. Плавно. Его длинные светлые волосы струились по плечам. В глазах — ни тени страха или обиды. Только тепло. Только решимость. — Не говори ничего. Просто... сядь. Чонгук, всё ещё не понимая, опустился в кресло у окна. Чимин подошёл вплотную. И вдруг — легко, изящно, совершенно естественно — присел к нему на колени. Закинул руки на плечи. Заглянул в глаза. Чонгук перестал дышать. — Чимин... — Тш-ш-ш, — омега приложил палец к его губам. — Слушай. Он наклонился. Медленно. Ближе. Ещё ближе. И поцеловал его сам. В губы. Мягко. Нежно. Уверенно. Чонгук замер на секунду, а потом ответил — осторожно, трепетно, будто боясь спугнуть чудо. Чимин целовал его, и это был первый раз, когда он сделал это сам. Без просьбы. Без подсказки. Без того, чтобы Чонгук потянулся первым. Когда они оторвались друг от друга, Чимин чуть запыхался. Щёки его порозовели, но взгляд оставался ясным и твёрдым. — Выходи на работу, — сказал он. — Я буду дома. Я буду ждать тебя. Чонгук смотрел на него во все глаза. Внутри всё переворачивалось. Его омега — его хрупкий, нежный, потерянный Чимин — сидел у него на коленях и говорил, как взрослый. Как равный. Как настоящий партнёр. — Ты... ты уверен? — голос альфы дрогнул. — Я не хочу оставлять тебя. Если тебе будет плохо, если ты испугаешься, если... — Со мной всё будет хорошо, — перебил Чимин. — Здесь твоя мама. Твой отец. Охрана. Слуги. Я не один. И... — он запнулся, отвёл глаза, потом снова поднял их, — ...и я хочу быть полезным. Не только здесь, на кухне. Я хочу быть омегой, который поддерживает своего альфу. Который ждёт его дома. Который говорит: «Иди, работай, делай великие дела, а я буду здесь, и вечером ты вернёшься ко мне». Разве это не то, о чём ты рассказывал? О нашей жизни до аварии? Чонгук открыл рот, но не нашёл слов. Он действительно рассказывал. Придумывал истории о том, как Чимин провожал его на работу, как ждал с ужином, как они сидели вечерами и говорили о прошедшем дне. И теперь Чимин повторял эти истории ему. Как будто они были правдой. — Я... да, — выдавил Чонгук. — Так и было. — Тогда давай вернём это, — Чимин улыбнулся. Ямочки проявились на щеках. — Ты выйдешь на работу. Я буду ждать. И вечером ты расскажешь мне, как прошёл твой день. А я расскажу тебе, что нарисовала. Это будет наш новый ритуал. Да? Чонгук смотрел на него. На эту улыбку. На эти сияющие глаза. На этот свет, который исходил от Чимина, несмотря ни на что. — Всё, что захочет мой омега, — прошептал он. Губы его растянулись в улыбке — не хищной, не собственнической, а тёплой. Почти счастливой. — Всё, что ты захочешь. Я сделаю. — Тогда завтра, — Чимин кивнул. — Завтра ты едешь в офис. А сегодня... — он снова наклонился и поцеловал его. В этот раз — в лоб. — Сегодня ты мой. И никуда не денешься. Чонгук обнял его крепко-крепко, прижимая к груди. Зарылся носом в светлые волосы. Вдохнул пионы и мёд. — Ты — чудо, — прошептал он. — Ты — моё чудо. Я не заслужил тебя. Чимин ничего не ответил. Он просто сидел на коленях своего мужа, обнимал его в ответ и чувствовал, как внутри разливается странное, тёплое, почти забытое чувство. Он не помнил, любил ли этого человека раньше. Но кажется — кажется — он начинал любить его сейчас. На следующее утро Чонгук впервые за семь месяцев надел деловой костюм и сел в машину до офиса. Он обернулся на пороге и увидел Чимина — тот стоял у дверей особняка, в лёгком домашнем платье, с распущенными волосами, и махал ему рукой. Улыбался. Сиял. — Возвращайся скорее! — крикнул он. — Обязательно, — ответил Чонгук. И уехал. Впервые за долгое время он чувствовал не страх, а надежду. Его омега ждал его. Его омега верил в него. Его омега... любил? Чонгук сжал руль и улыбнулся собственным мыслям. Всё шло по плану. Даже лучше, чем по плану.

***

Родители Чонгука уехали ранним утром, оставив после себя только записку на кухонном столе и лёгкий шлейф духов Хесук в коридоре. «У нас дела в Корее. Срочные. Пробудем неделю или две — точно неизвестно. Дом оставляем на вас. Чимин, береги себя. Чонгук, присматривай за мужем. Мы вас любим. Мама и папа». Чимин прочитал записку дважды. В груди что-то ёкнуло — Корея. Сеул. Слова были знакомыми, но пустыми, как старая коробка, в которой ничего не лежит. Он попытался представить этот город, улицы, запахи — и не смог. Только туман. — Они уехали? — раздался голос Чонгука за спиной. — Да, — Чимин обернулся. — Говорят, на неделю или две. Дела. Чонгук кивнул, стараясь сохранить спокойное лицо. Внутри он напрягся. Корея. Родители уехали в Корею. Он знал, что это обычные деловые поездки — империя требовала присутствия старшего поколения время от времени. И всё же где-то глубоко внутри шевельнулась тревога. Там, в Сеуле, жил человек, который всё ещё мог искать. Но нет. Всё чисто. Всё схвачено. Следы заметены. — Ничего, — сказал он, обнимая Чимина со спины. — Мы справимся вдвоём. Слуги здесь, повара здесь. Ты не будешь один. — Я знаю, — Чимин улыбнулся и откинулся на его грудь. — Я не боюсь. Тем более, с тобой.

***

Дни вдвоём потекли иначе — более интимно, более свободно. Без старшего поколения, без оценивающих взглядов, без необходимости соблюдать этикет за каждым ужином. Чонгук возвращался из офиса раньше. Чимин ждал его с ужином. Они сидели на террасе, смотрели на океан, разговаривали. В тот вечер они поехали кататься по побережью. Чонгук сам сидел за рулём — чёрный кабриолет с открытым верхом. Закатное солнце окрашивало небо в персиковый, океан шумел где-то внизу, ветер трепал светлые волосы Чимина. Он сидел на пассажирском сиденье, смеялся, запрокидывая голову, и был таким красивым, что у Чонгука перехватывало дыхание. — Я люблю это время, — сказал Чимин. — Когда только ты и я. Когда никто не смотрит. — На нас всегда кто-то смотрит, — усмехнулся Чонгук. — Но мне всё равно. Я смотрю только на тебя. Он свернул на смотровую площадку и заглушил мотор. Отсюда открывался вид на бескрайний Тихий океан, залитый золотом заката. Чимин замер, глядя на горизонт. Чонгук замер, глядя на Чимина. — Ты похож на картину, — прошептал он. Чимин повернулся. Его глаза сияли в сумерках. — Какую? — На ту, которую я купил. В Париже. «Рассвет над Сеной». Там такой же свет. Такой же туман. Такой же ты. Он наклонился и поцеловал его. Поцелуй начался мягко, но быстро стал глубже. Чонгук притянул Чимина ближе, перехватывая инициативу. Его пальцы легли на талию омеги, сжали сквозь тонкую ткань платья. Чимин тихо вздохнул в поцелуй и не отстранился. Тогда Чонгук позволил себе больше. Его рука скользнула ниже, легла на бедро. Пальцы прошлись по чувствительной коже, погладили, сжали. Чимин вздрогнул и издал тихий, едва слышный стон — неосознанный, рваный, сладкий. — Ты такой сладкий, — прошептал Чонгук, отрываясь от его губ и прокладывая дорожку поцелуев вдоль шеи. — Такой нежный. Я схожу с ума от тебя. Каждый раз. Каждый день. Ты даже не представляешь, что со мной делаешь. Чимин зажмурился. Дыхание сбилось. Тело отзывалось на каждое прикосновение. Рука Чонгука всё ещё лежала на его бедре, горячая, тяжёлая, собственническая. И какая-то часть Чимина хотела большего. Хотела, чтобы эта рука поднялась выше. Чтобы поцелуи стали жарче. Чтобы... Он резко открыл глаза. — Стой, — выдохнул он, упираясь ладонями в грудь альфы. — Чонгук, стой. Чонгук замер мгновенно. Рука исчезла с бедра. Он отстранился, заглядывая в лицо омеги с тревогой. — Что? Я сделал больно? Я слишком... — Нет-нет, — Чимин помотал головой. — Ты не сделал больно. Просто... ещё рано. Я ещё не готов. Прости. — Тебе не за что извиняться, — Чонгук взял его лицо в ладони. — Никогда не извиняйся за то, что говоришь «нет». Ты слышишь? Никогда. Чимин кивнул. В глазах его стояла влага — не от обиды, от растерянности. От странного чувства, что он что-то ломает. Что он недостаточен. — Поехали домой? — тихо спросил он. — Поехали, — Чонгук поцеловал его в лоб и завёл мотор. Обратная дорога прошла в молчании. Чимин смотрел в окно, кусая губы. Чонгук вёл машину, не задавая вопросов. Он не давил. Ждал. Дома, в спальне, когда они уже переоделись ко сну, Чимин сел на край кровати и опустил плечи. Светлые волосы закрыли лицо. Пальцы нервно теребили край шёлковой пижамы. — Что случилось? — Чонгук опустился перед ним на колени. — Расскажи мне. Чимин поднял глаза. Они блестели от непролитых слёз. — Ты всё помнишь, — прошептал он. — Всё. То, как мы занимались любовью. Как это было в первый раз. Как это было потом. Ты рассказывал — романтично, на берегу океана, после предложения. Ты помнишь мои прикосновения. Моё тело. Мои реакции. А я... я ничего не помню. Вообще ничего. И иногда мне кажется, что это всё портит. Что я — не тот Чимин, которого ты полюбил. Что я — бледная копия. Что я не могу дать тебе того, что давал раньше. Он замолчал. Слеза всё-таки скатилась по щеке. Чонгук смотрел на него. Внутри всё сжалось. Не от вины — хотя вина была, огромная, чудовищная, — а от нежности. От любви. От осознания того, насколько этот омега, даже сломленный, даже лишённый прошлого, был чист и искренен. — Иди сюда, — сказал он тихо. Он сел на кровать и притянул Чимина к себе. Усадил на колени — как в тот день, когда Чимин сам пришёл к нему и сказал: «Выходи на работу». Прижал к груди. Поцеловал в макушку. — Чон Чимин, — произнёс он. — Ты — не копия. Ты — не бледная тень. Ты — это ты. Тот же самый человек, которого я полюбил с первого взгляда. То, что ты не помнишь прошлого, не делает тебя хуже. Это делает тебя... новой версией себя. И я люблю эту версию. Так же сильно. Может быть, даже сильнее. Чимин всхлипнул. — Правда? — Правда, — Чонгук приподнял его лицо за подбородок и стёр большим пальцем слезу со щеки. — А то, что ты не помнишь, как мы занимались любовью... Он сделал паузу. Губы его дрогнули в улыбке — тёплой, чуть лукавой, но бесконечно нежной. — Это не проблема. Я могу научить тебя. Заново. Чимин моргнул. — Научить? — Да, — Чонгук поцеловал его в уголок губ. — Медленно. Шаг за шагом. Мы начнём с поцелуев. Потом — прикосновения. Потом — всё остальное. Я буду спрашивать каждый раз: «Так хорошо? А так? А здесь?». И ты будешь говорить мне. И мы будем идти в твоём темпе. Не в моём. В твоём. Чимин слушал, и слёзы на его глазах постепенно высыхали. На смену им приходило что-то другое. Тёплое. Доверчивое. Почти голодное. — И ты... ты не будешь разочарован? Что я такой неопытный? — Я буду счастлив, — ответил Чонгук. — Потому что ты — мой. И я снова смогу увидеть, как ты открываешь для себя меня. Это... это подарок, Чимин. Не проблема. Чимин улыбнулся — робко, но уже без прежней грусти. Он уткнулся носом в шею Чонгука и затих. — Тогда научи, — прошептал он. — Научи меня заново. Чонгук прижал его крепче и закрыл глаза. В голове пронеслась мысль — быстрая, тёмная, ядовитая: «Того, первого раза, никогда и не было. Всё, что я тебе рассказывал, — ложь. Но этот раз будет первым. Настоящим. И я сделаю его идеальным». Но вслух он сказал другое: — Всё будет хорошо. Мы начнём с самого начала. С самого первого поцелуя. Помнишь, как я целовал тебя сегодня в машине? Чимин кивнул, не поднимая головы. — Вот с этого и начнём. А завтра — чуть больше. И послезавтра — ещё чуть-чуть. Мы никуда не спешим. У нас впереди вся жизнь. — Вся жизнь, — повторил Чимин эхом. — Это звучит красиво. — Это и есть красиво, — Чонгук поцеловал его в висок. — Спи. Завтра я останусь дома. Никакого офиса. Только ты и я. И наш первый урок. Чимин тихо рассмеялся и шлёпнул его по плечу. — Не называй это «уроком». Звучит как школа. — Хорошо. Тогда свидание. Первое свидание. — Мы женаты пять лет. Какое первое свидание? — Самое важное, — ответил Чонгук. — Потому что ты запомнишь его. По-настоящему. Чимин поднял голову и посмотрел на мужа. Его муж. Его альфа. Человек, который был рядом всё это время. Который ждал. Который терпел. Который любил так сильно, что это пугало и завораживало одновременно. — Хорошо, — сказал он. — Тогда давай. Первое свидание. И поцеловал его сам.

***

Чимин проснулся первым. За окном едва занимался рассвет — нежно-розовый, прозрачный, обещающий тёплый день. Океан тихо вздыхал внизу. Чонгук ещё спал, раскинувшись на постели, и его лицо было удивительно безмятежным. Чимин приподнялся на локте и посмотрел на мужа. Потом наклонился и поцеловал его в плечо. В скулу. В уголок губ. — Чонгук-а, — прошептал он. — Просыпайся. Альфа приоткрыл один глаз. — Что случилось? — голос его был хриплым со сна. — Я готов, — выпалил Чимин. Щёки его порозовели, но взгляд был решительным. — К урокам. Я подумал всю ночь. Я хочу. Сегодня. Сейчас. Чонгук открыл второй глаз. Медленно сел, притягивая омегу к себе. — Не спеши, — прошептал он, целуя его в макушку. — Мы же договорились. В твоём темпе. — Это и есть мой темп! — Чимин надул губы, и это было так по-детски мило, что Чонгук не удержался от улыбки. — Я хочу вспомнить. Я хочу чувствовать. Я хочу быть с тобой. По-настоящему. — Подождать ещё чуть-чуть, — Чонгук поцеловал его в губы — мягко, но настойчиво. — Совсем чуть-чуть. Дай мне кое-что подготовить. Хорошо? Чимин недовольно вздохнул, но кивнул. — Обещаю, ты не пожалеешь, — добавил Чонгук. Он отпустил всех. Слуг, поваров, охрану внутри дома. Всех до единого. Никого в особняке. Никаких посторонних глаз, никаких случайных свидетелей. Только они двое. Только океан за окнами. Только этот день — их день. Чимин снова проснулся ближе к полудню. Он не заметил, как задремал после завтрака. А когда открыл глаза, мир вокруг изменился. Комната утопала в лепестках роз. Алые, белые, розовые — они покрывали пол, кровать, подоконники. Их аромат смешивался с солёным воздухом океана, создавая что-то пьянящее, почти волшебное. На тумбочке стояла ваза со свежими пионами — его любимыми, как утверждал Чонгук. Чимин прижал ладони к губам. — О боже, — прошептал он. На подушке лежала записка, написанная твёрдым, уверенным почерком: «Спускайся на террасу. Я жду. Твой муж». Терраса была ещё прекраснее. Стеклянные двери распахнуты настежь, открывая вид на бескрайний океан. Белые занавески танцевали на ветру. На столе — шампанское в серебряном ведёрке, фрукты, крошечные пирожные. И повсюду — свечи. Десятки свечей, мерцающих в дневном свете. А у балюстрады стоял он. Чонгук. Белая рубашка расстёгнута до середины груди, открывая татуировку дракона. Чёрные брюки облегали сильные ноги. Волосы небрежно уложены назад. Он был одет просто, но до мурашей сексуально. От него веяло опасностью. Властью. Желанием. Чимин замер в дверях. Сердце стукнуло так громко, что, казалось, его слышно на весь особняк. — Ты... ты... — он не нашёл слов. Чонгук обернулся. Его глаза вспыхнули, когда он увидел омегу — босого, в лёгком белом платье до колен, с распущенными волосами, сияющего. — Ты прекрасен, — выдохнул Чонгук. Чимин не выдержал. Он побежал. Босые ноги захлопали по мраморному полу. Он добежал до Чонгука и буквально запрыгнул на него, обхватывая ногами талию, руками — шею. Чонгук поймал его легко, как пушинку. И рассмеялся — низко, глубоко, счастливо. А Чимин уже целовал его. В губы. В щёки. В подбородок. Везде, куда мог дотянуться. — Любовь моя, — прошептал Чонгук, целуя его в шею. — Сегодня мы научимся заново. Всему. С самого начала. Чимин зажмурился и кивнул, всё ещё вися на нём. Они пили шампанское. Совсем немного — Чонгук помнил о своей трезвости, но один бокал, чтобы расслабиться, позволил и себе. Чимин смеялся, глядя на пузырьки. Он был взволнован, но не напуган. Ждал. Потом Чонгук поставил бокал на стол, взял лицо Чимина в ладони и поцеловал его. Не так, как раньше. Не мягко и осторожно. Страстно. Глубоко. С голодом, который копил в себе семь месяцев. Чимин тихо застонал в поцелуй и подался навстречу. Его пальцы вцепились в рубашку Чонгука. Тело дрожало от предвкушения. — В спальню? — прошептал Чонгук. — Да, — выдохнул Чимин. Они не помнили, как дошли. Только поцелуи, только прикосновения, только сорванная одежда, оставленная на полу гостиной, на лестнице, у дверей спальни. Чимин лежал на шёлковых простынях полностью обнажённый. Светлые волосы разметались по подушке. Глаза сияли. Ни тени смущения. Ни попытки прикрыться. Он был открыт. Полностью. Абсолютно. Его бледная кожа, изящные изгибы, тонкая талия, мягкие бёдра — всё принадлежало этому моменту. Всё принадлежало Чонгуку. Чонгук стоял над ним. Смотрел. Не дышал. — Ты — произведение искусства, — прошептал он. Он опустился на колени у кровати и начал целовать его. Снизу вверх. От ступней — нежно, благоговейно касаясь губами каждого пальчика. К щиколоткам. К икрам. К коленям. Выше. К внутренней стороне бёдер — там, где кожа была особенно чувствительной, где Чимин начинал дрожать и тихо всхлипывать. К животу. К пупку. Выше. К груди. К ключицам. К шее. Каждый поцелуй — как обещание. Каждое прикосновение — как молитва. Чимин извивался под ним, хватал ртом воздух, шептал что-то бессвязное. Его тело горело. Никогда — никогда в этой новой жизни — он не чувствовал ничего подобного. — Чонгук... пожалуйста... — Что «пожалуйста»? — голос альфы был низким, хриплым, срывающимся. — Я хочу тебя. Всего. Сейчас. Чонгук выпрямился и медленно, не сводя глаз с Чимина, снял с себя остатки одежды. Чимин смотрел. Смотрел на широкие плечи. На рельефный торс. На татуировку дракона, которая, казалось, оживала при каждом движении. А потом его взгляд опустился ниже. И он ахнул. Чонгук был большим. Очень. Внушительным. Возбуждённым до предела. Чимин сглотнул, и его глаза на мгновение расширились от страха. — Это... это войдёт? — прошептал он. — Точно войдёт? Чонгук наклонился над ним, опираясь на локти, и поцеловал в губы. — Естественно, — прошептал он, и в его голосе звучала нежная насмешка. — Ты так страстно принимал меня в нашу первую ночь. Так сладко стонал. Так глубоко впускал. Твоё тело помнит. Даже если разум забыл. Чимин смотрел на него снизу вверх, и страх в его глазах постепенно сменялся чем-то другим. Голодом. Желанием. Доверием. — Тогда покажи, — прошептал он. — Покажи мне, как это было. Их первая ночь — настоящая первая ночь, не выдуманная, не сфабрикованная — началась. Чонгук готовил его долго. Терпеливо. Несмотря на звериное желание, разрывавшее изнутри. Смазка, пальцы, осторожные движения. Чимин всхлипывал, кусал губы, цеплялся за плечи альфы. Когда первый палец вошёл, он зажмурился. Когда второй — застонал. Когда третий — начал двигать бёдрами навстречу. — Пожалуйста, — прошептал он. — Я готов. Я хочу тебя. Сейчас. Немедленно. Чонгук навис над ним. Их взгляды встретились. — Я люблю тебя, — сказал он. И вошёл. Чимин вскрикнул. По щекам покатились слёзы — не от боли, от переполненности. Он чувствовал себя наполненным до предела, растянутым, захваченным. Чонгук замер, давая ему привыкнуть. Целовал слёзы с его щёк. Шептал нежности. — Тише, тише. Я здесь. Дыши. Ты справляешься. Ты такой узкий. Такой горячий. Такой мой. Прошло полчаса. Чимин больше не плакал. Он стонал. Громко, не сдерживаясь, не стесняясь. Его ноги обвивали талию Чонгука. Пальцы впивались в спину, оставляя царапины. Голова запрокинута, глаза зажмурены, губы приоткрыты. — Ещё! — выдохнул он. — Пожалуйста... глубже... ещё глубже! Чонгук рычал в ответ. Он чувствовал, как контроль ускользает. Как просыпается его истинная сущность — тёмная, грубая, собственническая. Альфа, который не просит, а берёт. Альфа, который помечает. Альфа, для которого предел — это только начало. Он перевернул Чимина на живот. Взял за бёдра. Вошёл снова — резко, глубоко, до самого основания. Чимин вскрикнул в подушку. — Да! Да, вот так! Ещё! — Ты такое любил, — прорычал Чонгук, наклоняясь к его уху. Его голос был низким, хриплым, почти звериным. — Ты всегда любил, когда я беру тебя грубо. Когда я показываю, кому ты принадлежишь. Ты — моё. Твоё тело. Твои стоны. Твои слёзы. Твоё удовольствие. Всё — моё. Он вбивался в него, не сбавляя темпа. Кровать скрипела. Изголовье билось о стену. Чимин кричал — но в его криках не было боли. Только экстаз. Только surrender. Только любовь. — Я твой! — выкрикнул он, когда оргазм накрыл его с головой. — Твой, твой, твой! Чонгук кончил следом, с рычанием, переходящим в стон. Он рухнул на Чимина, прижимая его к постели, и зарылся лицом в мокрые от пота светлые волосы. Долгую минуту они просто дышали. Потом Чонгук перекатился на спину и притянул Чимина к себе на грудь. Омега дрожал, но улыбался. Его глаза сияли в полумраке спальни. — Это было... — начал он, но осёкся. — Что? — Чонгук погладил его по спине. — Я не знаю слов, — признался Чимин. — Это было как... как будто я нашёл что-то. Что-то, что потерял. Очень давно. Чонгук поцеловал его в макушку. — Ты нашёл меня. Ты всегда меня находишь. Даже когда не помнишь. — Я люблю тебя, — прошептал Чимин. Чонгук замер. — Что? — Я люблю тебя, — повторил Чимин, поднимая голову и глядя ему прямо в глаза. — Я знаю. Теперь знаю. Это оно. То чувство. Я люблю тебя, Чон Чонгук. Альфа смотрел на него. Долго. Молча. В горле встал ком. Внутри всё перевернулось. — Ты... — прошептал он хрипло. — Ты правда... — Правда, — Чимин улыбнулся. Ямочки проявились на щеках. — Ты говорил мне это каждый день. Теперь моя очередь. Я люблю тебя. Чонгук прижал его к себе так крепко, будто боялся, что он исчезнет. По щеке скатилась слеза — единственная, скупая, мужская. — Я люблю тебя, Чон Чимин, — ответил он. — Больше жизни. Больше всего на свете. Чимин уткнулся носом в его шею, вдыхая запах мускуса и кожи, и заснул. Счастливый. Наполненный. Любимый. Чонгук лежал без сна. Он смотрел в потолок и думал о том, что Чимин сказал правду. Он действительно любил его. Теперь — по-настоящему. И эта мысль была самой сладкой и самой страшной одновременно. Потому что теперь, когда Чимин любил его, правда стала ещё опаснее. Если он когда-нибудь узнает... Нет. Не узнает. Чонгук прижал спящего омегу ближе. Никогда.

***

Чонгук впервые в жизни уснул по-настоящему счастливым. Не было ни тревожных снов, ни холодного пота, ни внезапных пробуждений среди ночи с колотящимся сердцем. Только тепло. Только покой. Только Чимин. Омега лежал рядом, свернувшись калачиком под боком, и тихо сопел во сне. Его светлые волосы разметались по подушке и щекотали плечо Чонгука. Одна рука лежала на груди альфы, прямо над сердцем. Губы чуть приоткрыты, ресницы подрагивали — ему что-то снилось. Что-то хорошее, потому что уголки губ были приподняты в лёгкой улыбке. Чонгук проснулся первым. Он лежал неподвижно, боясь потревожить омегу, и просто смотрел. На рассветный свет, пробивающийся сквозь шторы. На лепестки роз, всё ещё устилавшие пол. На Чимина. Его Чимина. Он осторожно, едва касаясь, убрал прядь волос с лица омеги. Чимин сморщил нос, но не проснулся. Чонгук улыбнулся. Настоящей, тёплой улыбкой, которую он не носил уже много лет — с детства, с тех времён, когда мир ещё казался простым и не требовал от него жестокости. Потом его взгляд упал ниже. На шею Чимина. Там, где тонкая кожа была особенно нежной, где бился пульс, где сходятся ключицы, — там был шрам. Едва заметный, почти растворившийся, но всё ещё различимый. След от старой метки. Той самой, которую выжгли лазером по его приказу в парижской клинике. Той, что принадлежала другому. Чонгук замер. Палец, тянувшийся к щеке Чимина, остановился в воздухе. Метка. Он почти забыл о ней. За эти семь месяцев он так привык видеть Чимина своим, что старая метка стала для него лишь медицинским фактом, строчкой в истории болезни. Но сейчас, в тишине раннего утра, когда омега лежал рядом — открытый, беззащитный, полностью ему доверяющий, — вид этого шрама вызвал в душе Чонгука странную, тёмную бурю. Не ревность. Нет. Скорее — голод. Желание стереть прошлое окончательно. Не только в памяти, но и на теле. Он провёл подушечкой пальца по шраму. Едва касаясь. Чимин вздрогнул во сне, но не проснулся. — Моё, — прошептал Чонгук одними губами. — Ты — моё. И скоро на тебе будет моя метка. Настоящая. Навсегда. Мысль об этом была пьянящей. Поставить метку. Сделать Чимина своим не только по документам и фальшивым воспоминаниям, но по крови, по инстинкту, по зову природы. Связать его с собой неразрывно, так, чтобы даже если память когда-нибудь вернётся — тело всё равно помнило, кому оно принадлежит. Чонгук наклонился и поцеловал шрам. Нежно. Почти благоговейно. Чимин завозился. Ресницы дрогнули. Он приоткрыл глаза — сонные, затуманенные, но счастливые. — М-м-м? — промычал он. — Ты что делаешь? — Любуюсь тобой, — ответил Чонгук. — Ты самый красивый. Особенно сейчас. Особенно такой. Чимин смущённо улыбнулся и потянулся, выгибая спину. Простыня сползла, открывая плечи и грудь. Он заметил взгляд Чонгука, устремлённый на его шею, и инстинктивно прикоснулся к тому месту, где был шрам. — Что там? — спросил он. — Что-то не так? — Всё так, — Чонгук перехватил его руку и поцеловал пальцы. — Я просто смотрел на твою шею. Думал о том, как поставлю тебе метку. Снова. — Снова? — Чимин нахмурился. — А что с моей меткой? Она же... она должна быть. Мы женаты пять лет. Чонгук на секунду замешкался. Легенда. Нужно было продолжать легенду. — Она была, — сказал он. — Но после аварии... врачам пришлось её удалить. Повреждение тканей. Они сказали, что так нужно для заживления. Ты не помнишь. Я не хотел тебе говорить — не хотел, чтобы ты расстраивался. Но я обещаю: я поставлю новую. Когда ты будешь готов. Чимин смотрел на него. Потом его глаза наполнились теплом. — Я готов, — сказал он. — Я хочу быть твоим. Полностью. Чтобы все знали. Чтобы я сам знал. Навсегда. Чонгук прижал его к себе. — Навсегда, — повторил он. — Это слово мне нравится. Чимин уткнулся носом в его плечо и снова задремал. Солнце поднималось над океаном, заливая спальню золотым светом. Лепестки роз на полу чуть шуршали от утреннего бриза. А Чонгук лежал и думал о том дне, когда поставит метку. О том, как Чимин вскрикнет — не от боли, от экстаза. Как их запахи сольются в один. Как он наконец завершит свой план. Сделает чужого омегу своим. Без остатка. Без шанса на возвращение. Эта мысль грела его сильнее солнца.

***

Прошла неделя. Неделя, за которую особняк на Беверли-Хиллз превратился в их личный рай. Без слуг, без поваров, без охраны внутри дома. Только они двое. Только океан за окнами. Только бесконечное, ненасытное, всепоглощающее желание. Чонгук не мог остановиться. Он брал Чимина везде. Везде, где его настигало желание — а оно настигало его постоянно. Каждый взгляд на омегу, каждый изгиб его тела, каждый тихий вздох — и альфа внутри просыпался с новой силой. В спальне — на шёлковых простынях, среди лепестков роз, которые всё ещё не убрали. Медленно, тягуче, часами. Чонгук любил смотреть, как Чимин выгибается под ним, как его пальцы сжимают простыни, как с губ срываются стоны. В ванной — когда Чимин стоял под душем, и вода стекала по его телу, а Чонгук заходил сзади, прижимал к влажному кафелю и брал его, не дожидаясь, пока закончится вода. Мыло, пена, пар — всё смешивалось в одно. На кухонном столе — когда Чимин всего лишь хотел налить себе чай. Чонгук подошёл сзади, обнял за талию, поцеловал в шею — и через минуту чай остывал на столешнице, а Чимин уже лежал на столе, вцепившись в его край, и стонал в голос. В машине — на заднем сиденье, когда они ездили по побережью. Чонгук остановил машину на смотровой площадке, перетащил Чимина на колени, и они занимались любовью с видом на закатный океан. Стёкла запотели изнутри. На лестнице — однажды утром, когда Чимин спускался к завтраку в коротком шёлковом халатике. Чонгук догнал его на середине пролёта, прижал к перилам, и завтрак был забыт. На террасе — под открытым небом, на мягком диване, когда лёгкий бриз остужал разгорячённую кожу. Чимин лежал на спине и смотрел в бескрайнее калифорнийское небо, а Чонгук двигался внутри него, и звёзды, казалось, кружились над ними. На траве в саду — ночью, когда они вышли подышать воздухом, и Чонгук вдруг повалил его прямо на газон, под магнолии, и взял его там, под шум океана и стрекот цикад. Везде. Чонгук был ненасытен. Он просыпался — и хотел Чимина. Завтракал — и хотел Чимина. Работал с документами — и хотел Чимина. Он сам не понимал, как жил без этого семь месяцев. Как сдерживался. Как терпел. Теперь, когда плотина рухнула, его несло потоком, и он не собирался останавливаться. Чимин лишь стонал. Принимал. Отдавался. Его тело расцветало под руками альфы. Он больше не боялся, не смущался, не прятался. Он стал смелее. Иногда — дерзким. Мог сам подойти, сесть на колени, поцеловать первым. Мог прошептать на ухо то, от чего у Чонгука темнело в глазах. Но была одна мысль, которая не давала Чонгуку покоя. Мысль, которая становилась всё навязчивее с каждым днём. Метка. Он хотел поставить её. Хотел завершить свой план. Сделать Чимина своим по-настоящему. Но он ждал. Однажды вечером, лёжа в постели и перебирая светлые волосы омеги, Чонгук заговорил. — Я думал, — начал он, и его голос был низким, задумчивым, — о метке. Чимин поднял голову с его груди. — Я же сказал, что готов. — Знаю, — Чонгук поцеловал его в лоб. — Но я хочу, чтобы это было особенным. Не просто так. Я хочу дождаться твоей течки. И моего гона. Чтобы всё совпало. Чтобы наша связь была самой сильной из всех возможных. Чимин замер. Глаза его расширились. Он не помнил, как проходили течки раньше. Не помнил своих реакций, своих желаний, своих потребностей. Но от слов Чонгука по телу пробежала дрожь — сладкая, предвкушающая. — Течка, — прошептал он. — А когда она... когда она должна быть? — Скоро, — Чонгук улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то хищное. — Судя по циклу, который мы отслеживали раньше, — примерно через месяц. Может, чуть раньше. Может, чуть позже. — А гон? — Гон я вызову сам, — голос альфы стал ниже, интимнее. — Есть препараты. Безопасные. Я всё узнал. Когда у тебя начнётся течка, я приму стимулятор, и тогда... — он сделал паузу, наклоняясь к уху Чимина, — ...тогда я не буду сдерживаться. Совсем. Я возьму тебя так, как никогда раньше. И на пике поставлю метку. Настоящую. Глубокую. Чтобы ты чувствовал меня всегда. Даже когда меня нет рядом. Чимин слушал, и дыхание его сбивалось. Внутри разгорался пожар. — Ты так много думаешь об этом, — прошептал он. — Ты... ты всегда такой жадный до меня? — Всегда, — ответил Чонгук. — С первого дня. Чимин опустил глаза. Пальцы его рассеянно чертили узоры на груди альфы. Он думал. Думал о том, как Чонгук прикасается к нему. О том, как берёт его — сильно, грубо, без оглядки. О том, как оставляет синяки на бёдрах и засосы на шее. О том, как рычит ему в ухо слова, от которых земля уходит из-под ног. Чонгук был жаден. Ненасытен. Иногда — почти жесток. Но в то же время... Было в его прикосновениях что-то ещё. Что-то, что Чимин не мог объяснить словами. Когда альфа кончал и падал на него, обессиленный, он всегда находил силы поцеловать в висок. Всегда укрывал одеялом. Всегда шептал что-то нежное, пока Чимин засыпал. «Он нежный, — подумал Чимин. — Где-то глубоко внутри. Под всей этой грубостью, под всей этой жаждой — он нежный. Я чувствую это». Но вслух он сказал другое. — Мне нравится, — прошептал он, и щёки его порозовели. — Что нравится? — Чонгук приподнял бровь. — Твоя грубость, — признался Чимин, пряча лицо на его груди. — Я не знаю, было ли так раньше. Но сейчас... мне нравится, когда ты сильный. Когда ты берёшь меня. Когда ты показываешь, что я — твой. Это... это заставляет меня чувствовать себя живым. Чонгук замер. Потом его губы растянулись в медленной, довольной улыбке. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, — прошептал он. — Такими словами. — Это правда, — Чимин поднял глаза. — Мне нравится, когда ты грубый. Но ещё мне нравится, когда ты нежный. После. Ты всегда нежный после. И я... я ценю это. Наверное, я просто этого не помню, но... мне кажется, именно это и есть любовь. Грубость и нежность. Вместе. Чонгук притянул его к себе и поцеловал. Медленно. Глубоко. — Ты прав, — сказал он. — Это и есть любовь. Наша любовь. И скоро, когда придёт время, я покажу тебе её полностью. До конца. Чимин улыбнулся и снова уткнулся носом в его плечо. Они лежали в тишине. За окном шумел океан. В доме не было ни души — только они двое. Чонгук гладил Чимина по спине и думал о течке. О гоне. О метке. О том дне, который свяжет их навсегда. А Чимин думал о том, какой странный у него муж. Жадный, но нежный. Грубый, но заботливый. Опасный, но любящий. Он не помнил, каким Чонгук был раньше. Но сейчас он был именно таким. И Чимину это нравилось. Он закрыл глаза и провалился в сон. В особняке было тихо. Только океан. Только звёзды. Только дыхание двух людей, которые стали друг для друга целым миром. Один из них — по любви. Другой — по одержимости. Но грань между этими чувствами становилась всё тоньше.

***

Чон Ын вернулся в Лос-Анджелес ранним утром. Он не предупредил о приезде. Не отправил сообщение, не позвонил, не попросил прислать машину. Просто взял такси из аэропорта и приехал в особняк, когда солнце только начинало золотить окна. Лондонские дела завершились быстрее, чем он планировал, и он решил, что заедет проведать семью. Узнать, как там Чимин. Как там брат. Как там их странное, страшное, фальшивое счастье. Дом встретил его тишиной. Ни слуг в холле. Ни поваров на кухне. Ни охраны у дверей. Только приглушённые звуки откуда-то из гостиной. Ын нахмурился, бросил сумку у порога и пошёл на звук. Дверь в гостиную была приоткрыта. Он заглянул — и замер. На огромном диване, среди смятых подушек, сидел его брат. Голый по пояс. Брюки расстёгнуты. Голова запрокинута на спинку дивана. Глаза закрыты. На его коленях, оседлав бёдра, скакал Чимин. Светлые волосы разметались по обнажённой спине. Тонкая талия извивалась в ритме, который Ын не мог не узнать. Чимин стонал — громко, не сдерживаясь, не стесняясь. Его пальцы впивались в плечи Чонгука. — Да... да... ещё... глубже... — срывалось с его губ. Чонгук держал его за бёдра. Направлял. Помогал. Входил глубоко — так глубоко, что Чимин каждый раз вскрикивал и зажмуривался. Пот катился по их телам. Запах мускуса и пионов заполнил комнату. Ын не мог пошевелиться. Он смотрел. Не из любопытства — из шока. Он знал, что Чонгук одержим. Знал, что они спят вместе. Но видеть это своими глазами — видеть, как Чимин, тот самый растерянный омега с повязкой на голове, скачет на члене его брата как ни в чём не бывало, — это было... неожиданно. Чимин открыл глаза. И увидел его. На секунду время замерло. Взгляд Чимина встретился со взглядом Ына. Улыбка сползла с лица омеги. Глаза расширились от ужаса. Он вскрикнул — совсем не так, как стонул до этого. Испуганно. Пронзительно. — Чонгук! Там... там! Чонгук распахнул глаза. Проследил за взглядом Чимина. Увидел брата в дверях. Его реакция была мгновенной. Одной рукой он схватил свой пиджак, валявшийся рядом на диване, и накинул на Чимина, укрывая его с головой. Другой — прижал омегу к груди, пряча от чужих глаз. Чимин дрожал как осиновый лист, уткнувшись лицом в плечо альфы. — Пошёл вон! — рявкнул Чонгук. Голос его был не просто злым — опасным. Таким голосом не просят. Таким голосом отдают приказы перед смертью. — На улицу! Жди там! Ын открыл рот, хотел что-то сказать, но осёкся под взглядом брата. Чонгук смотрел на него так, будто готов был убить. Прямо здесь. Прямо сейчас. Голыми руками. — Я... я не хотел... — начал Ын. — На улицу! Живо! Ын вышел. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Чимин плакал. Он сидел на диване, закутанный в пиджак Чонгука, и слёзы текли по его раскрасневшимся щекам. Плечи тряслись. Пальцы судорожно сжимали лацканы. — Он видел... он видел меня... боже, как стыдно... как стыдно... — Тише, тише, — Чонгук сел рядом и притянул его к себе. Все его инстинкты переключились с ярости на защиту. Он гладил Чимина по волосам, целовал в макушку, шептал на ухо. — Это просто Ын. Это мой брат. Ничего страшного не случилось. — Ничего страшного?! — Чимин поднял заплаканные глаза. — Он видел меня! Таким! Я... я даже одет не был! Я скакал на тебе и стонал как... как... — Как мой муж, — твёрдо закончил Чонгук. — Как мой законный супруг. Мы женаты. Мы имеем право. Это он не имел права входить без стука. — Но... — Никаких «но», — Чонгук взял его лицо в ладони и вытер слёзы большими пальцами. — Ты не сделал ничего плохого. Ты — моя пара. Мы занимались любовью в нашем доме. Если кто-то и виноват, то это Ын. И он за это ответит. Я вырву ему глаза. За то, что посмотрел на тебя. За то, что увидел моего мужа таким. Он заплатит. Чимин смотрел на него. Ярость в голосе Чонгука была не наигранной — настоящей, кипящей, готовой выплеснуться. И это пугало и успокаивало одновременно. — Не надо... вырывать глаза, — прошептал Чимин. — Он твой брат. Просто... просто в следующий раз давай не выходить из комнаты? А вдруг твои родители вернутся так же неожиданно? Вдруг они тоже увидят? Я не переживу этого. Я умру от стыда. Чонгук невесело усмехнулся. — Мои родители знают, что мы женаты. Они не идиоты. Но ты прав. Мы будем осторожнее. Замки. Предупреждения. Никто больше не войдёт без стука. Чимин кивнул и вытер глаза. Потом встал, всё ещё дрожа. — Поговори с братом, — сказал он. — А я пока помоюсь. Мне нужно... мне нужно успокоиться. — Хорошо, — Чонгук поцеловал его в лоб. — Иди. Я разберусь. Чимин убежал в ванную. Дверь закрылась. Послышался шум воды.

***

Чонгук поднялся с дивана, обернул бёдра полотенцем и вышел на террасу. Ын стоял у балюстрады, глядя на океан. Он не обернулся, когда услышал шаги брата. Плечи его были напряжены. Он знал, что сейчас будет. — Ничего себе, — произнёс он, и в его голосе звучала странная смесь удивления и неловкости. — Чимин так скакал... умеет. Я не думал, что вы зайдёте так далеко. Чонгук не ответил. Он подошёл вплотную. Медленно. Тяжело. Ын почувствовал его присутствие затылком. Слишком поздно. Рука Чонгука метнулась вперёд и сомкнулась на горле брата. Ын захрипел, вцепившись в его запястье. Чонгук впечатал его спиной в стену террасы и прижал. Пальцы сжались — не насмерть, но достаточно, чтобы перекрыть дыхание. Глаза альфы горели тёмным, звериным огнём. — Ещё раз, — произнёс он ледяным голосом, — ты посмотришь на моего мужа. Ещё раз ты скажешь о нём хоть слово в таком тоне. Ещё раз ты позволишь себе что-то подобное. И я забуду, что ты мой брат. Ты меня понял? Ын выпучил глаза. Он пытался что-то сказать, но не мог — пальцы Чонгука держали крепко. Он закивал судорожно, испуганно. Никогда — никогда за всю жизнь — Чонгук не поднимал на него руку. Кричал — да. Спорил — да. Но это... это было другое. Это была не ярость. Это была угроза. Настоящая. Смертельная. Чонгук разжал пальцы. Ын сполз по стене, хватая ртом воздух и потирая горло. — Ты... ты с ума сошёл, — прохрипел он. — Я же твой брат. — Именно поэтому ты всё ещё жив, — ответил Чонгук. — Следи за языком. И никогда — никогда — не говори о Чимине в таком тоне. Он не «скачет». Он не «умеет». Он — моя пара. Он — смысл моей жизни. И ты будешь относиться к нему с уважением. Или исчезнешь. Ын поднялся, держась за горло. Посмотрел на брата. Чонгук стоял перед ним — в одном полотенце на бёдрах, с татуировкой дракона на предплечье, мокрый после близости, но всё равно опасный, как дикий зверь. — Хорошо, — выдавил Ын. — Больше не будет. Я понял. Извини. Я не должен был так говорить. Чонгук молчал. — Я сюда пришёл просто посмотреть, как он, — продолжал Ын уже спокойнее. — Как вы. Я волновался. Я винил себя все эти месяцы. За то, что соучастник. За то, что не остановил тебя. Я думал, что этот омега будет страдать. Что ты сломаешь его. Что всё это — чудовищная ошибка. Он перевёл дыхание. — Но сейчас... я увидел вас. И я ошибался. У вас всё шикарно. Чимин не выглядит сломленным. Он улыбается. Он смеётся. Он... — Ын сглотнул, — ...он любит тебя. Я видел это. Сегодня. В его глазах. Он правда любит тебя. Чонгук слушал, и его плечи постепенно опускались. Ярость отступала, сменяясь чем-то другим. Гордостью? Удовлетворением? — Я уеду обратно, — сказал Ын. — В Лондон. У меня там дела. Я не буду вам мешать. Просто хотел убедиться, что всё в порядке. И теперь я убедился. Он шагнул к двери, но остановился. — Я желаю тебе счастья, Чонгук. Правда. Я винил себя. Но теперь я спокоен. Ты выглядишь... живым. Таким, каким я не видел тебя никогда. И если для этого пришлось совершить то, что мы совершили... — он покачал головой. — Пусть так. Я принимаю это. Я принимаю вас. Обоих. Чонгук ничего не ответил. Он просто стоял и смотрел на брата. Ын кивнул и вышел. Через час его машина уже ехала в аэропорт. Чонгук вернулся в спальню. Чимин сидел на кровати после душа, закутанный в халат. Волосы влажные. Глаза красные, но уже не испуганные. — Что ты ему сказал? — спросил он. — Что я вырву ему глаза, если он ещё раз посмотрит на тебя. Чимин ахнул. — Чонгук! — Шучу, — альфа сел рядом и обнял его. — Ну, почти шучу. Мы поговорили. Он извинился. Он уезжает обратно в Лондон. Он пожелал нам счастья. — Правда? — Правда. Он сказал, что у нас всё шикарно. Что ты меня любишь. И что он больше не винит себя. Чимин помолчал. Потом прижался к боку Чонгука. — Я рада, — прошептал он. — Я не хочу, чтобы ты ссорился с братом из-за меня. — Я поссорюсь с кем угодно из-за тебя, — ответил Чонгук. — С братом. С отцом. С целым миром. Ты — моё. И никто не смеет тебя трогать. Ни словом. Ни взглядом. Чимин улыбнулся и закрыл глаза. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — ответил Чонгук. — И это единственное, что имеет значение.

***

Три недели пролетели как один день. Чонгук не выходил из дома. Вообще. Ни в офис, ни на встречи, ни на деловые ужины. Документы, которые требовали его подписи, курьер привозил к воротам, а охрана заносила в холл. Телефонные звонки он игнорировал. Сообщения — удалял не читая. Мир за пределами особняка перестал существовать. Существовал только Чимин. Они просыпались вместе. Завтракали вместе. Гуляли по саду вместе. Купались в бассейне вместе. Чимин рисовал — Чонгук сидел рядом и смотрел. Чимин готовил — Чонгук стоял за спиной, обнимал за талию и мешал. Они занимались любовью — везде, где только можно, и каждый раз это было по-новому. Временные метки, которые Чонгук ставил на шее омеги, ещё не были настоящими — течка пока не началась. Но оставлять Чимина без своего запаха он не мог. Каждые несколько дней он прикусывал нежную кожу на изгибе шеи, туда, где скоро появится настоящая, вечная метка, и вводил немного феромонов. Чимин каждый раз вздрагивал, стонал, прижимался ближе. Его тело принимало альфу полностью. Чонгук был счастлив. Впервые в жизни — по-настоящему, без оговорок, без «но». У него был Чимин. И этого было достаточно.

***

Родители вернулись без предупреждения. Так же, как когда-то Ын. Утром, когда солнце только начинало золотить окна особняка. Чёрный автомобиль с тонированными стёклами подъехал к воротам, охрана пропустила его без вопросов — господин и госпожа Чон имели доступ везде и всегда. Минхо вышел из машины первым. Хмурый, как грозовая туча. Две недели в Корее вымотали его. Дела, партнёры, бесконечные встречи — и всё это он вынужден был решать сам, пока его наследник играл в затворника в Лос-Анджелесе. Он злился. Нет, он был в ярости. Сын бросил империю. Забросил обязанности. Перестал отвечать на звонки. И всё ради кого? Ради омеги, которого он украл и держал в золотой клетке? Хесук вышла следом. Она была спокойнее, но тоже встревожена. Она знала своего сына. Знала, что он одержим. Знала, что Чимин — его слабость. Но три недели полного молчания — это было слишком даже для Чонгука. — Я с него шкуру спущу, — процедил Минхо, поднимаясь по ступеням. — Минхо, успокойся, — Хесук тронула его за рукав. — Давай сначала узнаем, что случилось. Может, он заболел. Может, Чимину стало хуже. — Чимину? — Минхо хмыкнул. — Чимин, судя по последним новостям от врачей, здоровее нас обоих. Нет, это не болезнь. Это одержимость. Я предупреждал его. Говорил: не теряй голову. Но он... Он осёкся, потому что из дома донёсся смех. Тихий, переливчатый, счастливый. Смех Чимина. Минхо переглянулся с женой и толкнул входную дверь. Она была не заперта. Кухня особняка была залита утренним солнцем. Лучи падали сквозь панорамные окна, отражались от мраморных столешниц, играли на медных кастрюлях, развешанных над островом. Пахло свежей зеленью, кунжутным маслом и жареным мясом. Чимин стоял у разделочной доски и нарезал говядину тонкими, аккуратными ломтиками. Его пальцы двигались ловко, уверенно — он больше не был тем растерянным омегой, который просыпался с вопросами и боялся собственной тени. Он был дома. Он был на своём месте. Он был счастлив. Одет он был лишь в одну рубашку. Длинную, белую, из мягкого хлопка — явно с плеча Чонгука. Она доходила ему до середины бедра, а рукава были закатаны до локтей. Никаких брюк, никаких тапочек — только эта рубашка. Воротник сполз с одного плеча, открывая временные метки на шее — багровые, свежие, оставленные прошлой ночью. Его волосы отросли ещё сильнее. Светлый блонд струился ниже лопаток, мягкий, как шёлк, переливающийся в солнечном свете. Они были распущены, и только одна тонкая прядь заправлена за ухо, чтобы не мешала. Он выглядел как ангел. Не просто красивый — неземной. Светящийся изнутри. Чонгук стоял позади него. Без рубашки. Только свободные домашние штаны, низко сидящие на бёдрах. Татуировка дракона переливалась при каждом движении. Он прижимался к спине омеги, обхватывал его за талию, зарывался носом в светлые волосы. Его губы путешествовали по шее Чимина — от плеча к затылку, от затылка к временным меткам. — Вкусно пахнет, — прошептал он, целуя метку. — Но ты пахнешь вкуснее. Чимин засмеялся и чуть откинул голову, подставляя шею. — Ты мне мешаешь. Я пытаюсь приготовить тебе завтрак. — А я пытаюсь приготовить тебя, — выдохнул Чонгук и снова поцеловал метку — на этот раз слегка прикусывая. Чимин тихо застонал и на секунду замер. В этот момент дверь кухни открылась. — Чон Чонгук! — раздался громовой голос Минхо. — Три недели! Ты три недели... Он осёкся. Замер на пороге. Хесук, стоявшая за его плечом, тоже замерла. Картина перед ними была слишком откровенной. Слишком интимной. Слишком... семейной. Чонгук — без рубашки, прижимающийся к спине омеги. Чимин — в одной рубашке, с распущенными волосами и свежими метками на шее. Их поза. Их запахи, смешанные в воздухе. Их счастье, которое было видно невооружённым глазом. Минхо открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Я... — начал он, но не нашёл слов. Хесук прижала ладони к губам. В её глазах стояли слёзы. — Боже мой, — прошептала она. — Мне не снится? Это... это правда происходит? Чимин обернулся и, увидев родителей, смутился. Щёки его порозовели, он инстинктивно попытался одёрнуть рубашку, но она и так была достаточно длинной. Он схватился за воротник, прикрывая метки. — Ой... вы вернулись... я... мы... Чонгук не смутился. Он выпрямился, положил руки на плечи Чимина — не убирая, а наоборот, закрепляя своё право, — и посмотрел на родителей спокойно, почти вызывающе. — Доброе утро, — сказал он. — Вы рано. — Рано?! — взревел Минхо, приходя в себя. — Ты три недели не выходишь из дома! Ты забросил офис! Забросил империю! Забросил всё! Ты... Он осёкся, потому что Чимин вдруг улыбнулся — робко, виновато, но так тепло, что гнев Минхо наткнулся на невидимую стену. — Простите, папа, — сказал Чимин. — Я его не отпускал. То есть... мы просто... проводили время вместе. Я был эгоистом. — Ты? — Минхо моргнул. — Это ты его не отпускал? Чонгук усмехнулся и поцеловал Чимина в макушку. — Мы оба не хотели расставаться, — сказал он. — Я и сейчас не хочу. Но раз вы вернулись... — он вздохнул. — Ладно. Я вернусь в офис. Завтра. Минхо хотел что-то сказать, но Хесук вдруг шагнула вперёд. Она подошла к Чимину, взяла его за руку и заглянула в лицо. Слёзы текли по её щекам, но она улыбалась. — Ты светишься, — прошептала она. — Ты такой красивый. Такой счастливый. Я смотрю на вас и не верю. Мой сын... мой сын стоит здесь, живой, здоровый, обнимает своего омегу и улыбается. Знаешь, сколько лет я мечтала увидеть это? Сколько молилась? — Мам, — Чонгук нахмурился. — Ты опять. — Молчи! — она шлёпнула его по плечу. — Я имею право. Я мать. Я могу плакать, если хочу. Ты хоть понимаешь, что я видела тебя сломленным? А теперь — посмотри на себя. Посмотри на него. На вас. Она обвела взглядом кухню: нарезанное мясо, овощи, специи, пар над кастрюлей, солнечный свет, заливающий всё вокруг. — Я мечтала, чтобы ты был счастлив, — тихо сказала она. — И ты счастлив. Это всё, что мне нужно. Всё. Минхо стоял позади и молчал. Его гнев всё ещё кипел, но уже где-то на заднем плане. Он смотрел на Чимина — на омегу, которого они украли, — и видел ангела. Видел, как этот ангел смотрит на его сына. Видел, как Чонгук обнимает его, защищает, целует метки. И он не мог не признать: это работало. Каким-то чудовищным, неправильным образом — это работало. — Чимин, — сказал он наконец. — Ты счастлив? Чимин поднял на него глаза. Удивился вопросу. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, с ямочками, сияющей, как солнце. — Да, папа, — ответил он. — Я очень, очень счастлив. Минхо медленно кивнул. Потом перевёл взгляд на сына. — Завтра в офисе, — сказал он. — В восемь утра. Без опозданий. Чонгук усмехнулся. — В девять. Мне нужно приготовить мужу завтрак. Минхо закатил глаза, но в уголках его губ мелькнула тень улыбки. — В полдевятого. Это моё последнее слово. — Договорились. Хесук всё ещё держала Чимина за руку. Она подняла её, разглядывая кольцо с бриллиантами, метки на шее, светлые волосы, падающие на плечи. — Ты как ангел, — прошептала она. — Наш домашний ангел. Я так рада, что ты с нами. — Я тоже, — ответил Чимин. — Я нигде не был бы счастливее. Чонгук прижал его крепче. Минхо развернулся и вышел из кухни, чтобы скрыть свои чувства. Хесук ещё раз улыбнулась, сжала руку Чимина и пошла за мужем. Когда они остались вдвоём, Чимин выдохнул и откинулся на грудь Чонгука. — Кажется, пронесло, — прошептал он. — Пронесло, — согласился Чонгук и поцеловал его в висок. — Но завтрак подождёт. Пойдём наверх. Я хочу ещё раз показать тебе, как сильно я тебя люблю. — Опять?! — Чимин рассмеялся. — Ты ненасытный. — Только с тобой. Только для тебя. Всегда. И он подхватил его на руки и понёс в спальню. Завтрак остыл на столе. Но никто не жаловался.

***

Чёрный «Майбах» мягко скользил по утренним улицам Лос-Анджелеса. За тонированными стёклами проплывали пальмы, белоснежные особняки, билборды с рекламой дорогих брендов. Минхо сидел на заднем сиденье, просматривая отчёты в планшете. Чонгук сидел рядом, глядя в окно. Его мысли были далеко — в особняке, где остался Чимин. В постели, которую они покинули всего час назад. В запахе пионов и мёда, который всё ещё держался на его коже. — Ты изменился, — произнёс Минхо, не поднимая глаз от планшета. Чонгук повернулся. — Что? — Я говорю, ты изменился, — повторил отец и наконец отложил планшет. — Я смотрю на тебя и не узнаю. Ты стал... светлым. Не знаю, как ещё сказать. Чонгук хмыкнул. — Ты никогда не был поэтом, отец. — Я и сейчас не поэт, — Минхо посмотрел на сына. — Я реалист. И я помню тебя разным. Очень разным. Машина остановилась у офисного здания — стеклянной башни, устремлённой в небо. Они вошли в лифт, поднялись на последний этаж. Кабинет Чонгука был таким же, каким он его оставил: огромный стол красного дерева, панорамные окна, кожаные кресла. На стене — картина Чимина, «Рассвет над Сеной». Туман. Свет. Тишина. Чонгук сел в кресло. Минхо остался стоять у окна, заложив руки за спину. — Я помню день, когда ты родился, — сказал он тихо. — Ты был крошечным, красным и кричал так громко, что медсёстры вздрагивали. Я взял тебя на руки и подумал: «Вот он. Мой наследник. Моя кровь». Я никогда не был сентиментальным, но в тот день у меня дрожали руки. Чонгук слушал молча. — Когда тебе исполнился годик, — продолжал Минхо, — мы подарили тебе часть акций. Оформили на твоё имя. Небольшой пакет, но для ребёнка это был жест. Символ. Ты ещё ходить не умел, а уже был акционером. — Я не знал этого, — сказал Чонгук. — Ты много чего не знал. В десять лет мы подарили тебе новый особняк. Тот, в Сеуле. Ты сказал: «Спасибо, папа», и пошёл играть в конструктор. А я стоял и думал: «Когда он вырастет, он поймёт. Он увидит, что всё это — для него. Вся империя — для него». Минхо повернулся к окну. — В тринадцать мы подарили тебе мотоцикл. Ты был в восторге. Гонял по территории поместья, пока охрана седела от страха. Твоя мать кричала на меня: «Ты с ума сошёл, он же ребёнок!» А я говорил: «Пусть привыкает к скорости. Он — будущий глава. Ему нужна смелость». — Я разбил его через месяц, — вспомнил Чонгук. — Влетел в фонтан. — Я помню, — Минхо чуть усмехнулся. — Ты вышел из воды, мокрый, злой, но даже не поцарапанный. И сказал: «Купи мне новый». Я купил. Он помолчал. — В шестнадцать ты начал тайком встречаться с омегами. Я знал. Ты думал, что скрываешься, но моя служба безопасности докладывала о каждом твоём шаге. Ты спал с ними, а я закрывал глаза. Думал: «Мальчик растёт. Это нормально». — Это не было нормально, — тихо сказал Чонгук. — Их было слишком много. — Да, — согласился Минхо. — Но я молчал. В восемнадцать ты начал заниматься делами компании. Серьёзно. Я гордился тобой. Ты был умён, хваток, жесток там, где нужно. В двадцать ты стал молодым главой — самым молодым в истории клана. Ты был моей гордостью, Чонгук. Моей главной гордостью. Он повернулся к сыну. В его глазах стояла тяжесть — воспоминания о том, что было дальше. — А потом ты стал жесток, — сказал он. — Не просто жёстким — жестоким. Ты убивал без колебаний. Ты снимал омега-шлюх пачками — по пять, по шесть за ночь. Мои люди доносили мне, и я... я не знал, что делать. Я думал, что это издержки власти. Что ты перерастёшь. Что это просто фаза. — Это не было фазой, — глухо сказал Чонгук. — Я знаю, — кивнул Минхо. — А потом я застал тебя с порошком. В том клубе. Помнишь? Чонгук помнил. Разбитый бокал. Белая дорожка на столе. Омеги, которых он даже не считал. И взгляд отца — яростный, но полный боли. — Я думал, что потерял тебя, — продолжил Минхо. — Когда ты вышел из клиники, я не верил. Думал: он притворяется. Пройдёт месяц, два, и он снова начнёт нюхать. Снова снимать шлюх. Снова убивать без причины. Я ждал этого. Каждый день ждал. — Но этого не случилось, — сказал Чонгук. — Не случилось, — Минхо посмотрел на картину на стене. «Рассвет над Сеной». Туман. Свет. — Потому что ты встретил его. Чонгук проследил за взглядом отца. Картина. Париж. Галерея. Чимин. — Ты встретил Чимина, — голос Минхо стал тише, — и полностью изменился. Я видел это своими глазами, но не верил. Думал: это новая зависимость. Такая же опасная, как наркотики. Я боялся. Боялся, что ты разрушишь его. Разрушишь себя. Но... — Но? — Но ты стал светлым, — Минхо покачал головой. — Ты улыбаешься. Ты готовишь ему завтрак. Ты целуешь его в шею и смотришь так, будто он — единственное, что имеет значение. Ты — глава мафии, Чонгук. Жестокий, опасный, смертоносный. Но с ним ты — другой. Ты — человек. Чонгук молчал. — Я никогда не думал, что мой сын захочет жениться, — признался Минхо. — Тем более в тридцать лет. Я думал, ты останешься один. Одинокий волк. Без пары. Без наследников. И я смирился с этим. А теперь... — А теперь я хочу детей, — сказал Чонгук. Минхо замер. — Что? — Детей, — повторил Чонгук, и его голос был спокойным, уверенным, без тени сомнения. — Впервые в жизни я думаю об этом. Раньше я не хотел. Дети казались мне обузой. Продолжением рода — да, но без души. Формальностью. А сейчас... Он откинулся в кресле и посмотрел на картину. — Сейчас я хочу, чтобы у нас была большая семья. Много детей. Копии Чимина. С его глазами. С его улыбкой. С его ямочками. Чтобы они бегали по особняку, смеялись, рисовали. Чтобы дом был полон. Минхо смотрел на сына. Он не узнавал его. И в то же время — узнавал. Вот он, тот мальчик, которого он держал на руках тридцать лет назад. Вот он, наследник. Не жестокий, не сломленный. Живой. Настоящий. — Это влияние Чимина, — сказал Чонгук. — Он влияет на меня. Меняет. Делает светлее. Я не знаю, как он это делает. Просто... когда он рядом, я хочу быть лучше. Хочу быть достойным его. Хочу дать ему всё. — Он — тот самый, — тихо сказал Минхо. — Тот, о ком твоя мать рассказывала тебе в детстве. Истинная пара. Любовь, которая меняет всё. — Да, — Чонгук улыбнулся. — Он — тот самый. И я хочу прожить с ним всю жизнь. Спокойную жизнь. Без клубов. Без порошка. Без шлюх. Только он. Только дети. Только семья. Минхо медленно кивнул. — Значит, ты наконец понял, — сказал он. — То, что я пытался вбить в тебя годами. Семья — это не слабость. Это сила. Самая большая сила. — Я понял, — ответил Чонгук. — И я не собираюсь её терять. Минхо подошёл к столу и положил руку на плечо сына. — Я горжусь тобой, — сказал он. — Впервые за много лет — по-настоящему горжусь. Чонгук поднял глаза на отца. В них не было ни гнева, ни обиды, ни прежней пустоты. Только спокойствие. Только решимость. — Спасибо, — сказал он. — Я не подведу. Ни тебя. Ни его. Ни нашу семью. Минхо кивнул и отошёл к окну. — Когда родится первый наследник, — произнёс он, глядя на город, — я хочу, чтобы его назвали в честь меня. Среднее имя. Минхо. Договорились? Чонгук усмехнулся. — Договорились. Но первое имя выберет Чимин. — Справедливо. В кабинете повисла тишина. Тёплая. Спокойная. Отец и сын сидели друг напротив друга, и между ними больше не было пропасти. Только уважение. Только понимание. Только любовь — та, которую они никогда не умели выражать словами. А на стене за спиной Чонгука тихо дышала картина. Туман над Сеной. Рассвет. Новая жизнь. Вечером Чонгук вернулся домой. Чимин ждал его на террасе, закутанный в плед. Солнце садилось в океан. — Как прошёл день? — спросил он, подставляя щёку для поцелуя. — Хорошо, — Чонгук сел рядом и притянул его к себе. — Мы с отцом говорили. — О чём? — О детях. Чимин замер. Потом повернул голову и посмотрел на мужа. — О детях? Каких детях? — О наших, — Чонгук поцеловал его в висок. — Я хочу детей, Чимин. Много детей. С твоими глазами. С твоей улыбкой. С твоими ямочками. Целый дом детей. Чимин смотрел на него, и глаза его наполнялись слезами. Счастливыми. — Ты правда этого хочешь? — прошептал он. — Правда, — ответил Чонгук. — Впервые в жизни я знаю, чего хочу. Я хочу тебя. Я хочу семью. Я хочу будущее. С тобой. Чимин уткнулся лицом в его грудь и заплакал. Но это были слёзы радости. — Я тоже хочу, — прошептал он. — Я очень хочу детей. Наших детей. Чонгук прижал его крепче и улыбнулся. Закат догорал над океаном. В особняке зажигались огни. И где-то там, в будущем, уже слышался детский смех.

***

Утро началось с поцелуев. Солнце едва показалось над океаном, заливая спальню мягким золотом, а Чонгук уже прижимал Чимина к скомканным простыням. Его губы путешествовали по шее омеги, по временным меткам, по ключицам, спускаясь ниже. Чимин стонал, запрокинув голову, и его пальцы путались в тёмных волосах альфы. — Чонгук... — выдохнул он. — Сейчас... сейчас... — Что «сейчас»? — прошептал Чонгук, на мгновение отрываясь. — Возьми меня. Сейчас. И Чонгук взял. Медленно. Глубоко. С чувством, которое уже не было просто голодом — это была любовь. Настоящая, выстраданная, рождённая из лжи и одержимости, но ставшая чем-то большим. Чимин стонал в голос. Его тело двигалось навстречу, идеально подстраиваясь под ритм альфы. Светлые волосы разметались по подушке. Временные метки на шее алели. После, когда они лежали обессиленные, Чимин вдруг заговорил. Его голос был тихим, задумчивым. — Чонгук-а... — М-м-м? — Можно спросить? — Ты же знаешь — можно всё. Чимин повернулся на бок и заглянул в лицо мужа. Его глаза были серьёзными. — За пять лет... мы не хотели детей? Ты говорил, что сейчас хочешь. Что впервые думаешь об этом. Но мы женаты пять лет. Почему раньше не хотели? Или... — он запнулся, и на его щеках проступил лёгкий румянец. — Или я не мог забеременеть? Чонгук замер. Внутри что-то щёлкнуло. Тревога? Нет, он уже привык. Каждый раз, когда Чимин задавал вопросы о прошлом, приходилось мгновенно строить новую легенду. И сейчас был именно такой момент. Он медленно выдохнул и притянул Чимина ближе, укладывая его голову на свою грудь. Пауза была короткой, но достаточной, чтобы собраться с мыслями. — Ты хочешь знать правду? — спросил он тихо. — Да, — прошептал Чимин. — Я хочу знать всё. Даже если это грустно. — Хорошо, — Чонгук погладил его по волосам. — Тогда слушай. Он сделал глубокий вдох, будто собираясь с силами. — Мы пытались, — начал он. — Через два года после свадьбы. Ты очень хотел ребёнка. Я тоже хотел. Мы оба были молоды, счастливы, полны надежд. И ты забеременел. Чимин затаил дыхание. — Правда? Я... я был беременным? — Да, — голос Чонгука стал мягким, почти печальным. — Ты был на третьем месяце. Мы уже начали выбирать имена. Помню, ты хотел назвать дочку Ханби — «звёздный дождь». Ты говорил, что это самое красивое имя на свете. — Ханби, — прошептал Чимин. — Красивое. — Очень, — Чонгук поцеловал его в макушку. — Но... случилось несчастье. На пятом месяце ты потерял ребёнка. Чимин вздрогнул. Его пальцы вцепились в руку Чонгука. — Я... я потеряла?.. — Да, — Чонгук говорил тихо, ровно, но в его голосе звучала тщательно отрепетированная боль. — Врачи сказали — осложнение. Никто не был виноват. Просто так случилось. Но ты... ты очень страдал. Месяцами не выходил из спальни. Перестал рисовать. Перестал улыбаться. Я думал, что потеряю тебя. Чимин слушал, и слёзы текли по его щекам. Он не помнил этого. Совсем. Но слова Чонгука отзывались в груди тупой, ноющей болью. Как будто его тело помнило то, что забыл разум. — Поэтому мы больше не пытались? — спросил он. — Да, — Чонгук кивнул. — Ты сказал, что не готов. Что слишком больно. Что ты боишься снова пройти через это. И я сказал: «Хорошо. Мы подождём. Столько, сколько нужно». Я не давил. Не торопил. Я просто любил тебя. И ждал. — А сейчас? — Чимин поднял заплаканные глаза. — Почему сейчас? Чонгук улыбнулся и стёр слёзы с его щёк большим пальцем. — Потому что сейчас всё иначе, — сказал он. — Ты изменился. Ты стал сильнее. Авария стёрла твою боль. Ты не помнишь той потери. И когда ты сказал, что хочешь детей... я понял, что ты готов. По-настоящему готов. И я тоже готов. Мы можем начать заново. Без страха. Без старых ран. Только ты, я и наше будущее. Чимин смотрел на него. Глаза его блестели, губы дрожали. Но в них больше не было грусти. Только надежда. — Я хочу, — прошептал он. — Я очень хочу детей. Наших детей. И я не буду бояться. Ты рядом. Ты всегда рядом. — Всегда, — Чонгук поцеловал его в лоб. — И в этот раз всё будет иначе. В этот раз у нас всё получится. Обещаю. Чимин обнял его крепко-крепко, утыкаясь носом в шею. Его дыхание было тёплым и влажным от слёз. — Спасибо, — прошептал он. — За то, что ждал. За то, что не давил. За то, что рассказал. — Я всегда буду с тобой честен, — солгал Чонгук. — Ты — моя пара. Моя любовь. И я никогда не причиню тебе боль. Чимин верил. Он прижимался к мужу и верил каждому слову. Он не знал, что всё, что он только что услышал, было ложью. Что никакой беременности не было. Что никакой потери не было. Что всё это — красивая, трагичная, тщательно продуманная легенда. Но где-то в глубине души Чонгука, под слоями лжи и одержимости, уже росло настоящее желание. Он действительно хотел детей. Действительно хотел семью. Действительно хотел будущего с этим омегой. И это желание было единственной правдой среди всего, что он говорил. Чонгук прижал Чимина к себе и закрыл глаза. «Прости, — подумал он. — Прости за эту ложь. За все остальные. Но я не могу сказать тебе правду. Никогда. Потому что правда уничтожит нас. А я не могу тебя потерять. Не сейчас. Не после всего». Чимин засопел в его руках — он снова задремал, уставший от слёз и утренней близости. Его светлые волосы щекотали подбородок Чонгука. Его запах окутывал теплом. Чонгук лежал и смотрел в потолок. Легенда стала ещё на один слой толще. Ещё на одну ложь глубже. Но он справлялся. Он всегда справлялся. — У нас будут дети, — прошептал он в макушку спящего омеги. — Настоящие. И ты никогда не узнаешь. Никогда. Чимин улыбнулся во сне. Ему снилась маленькая девочка с именем Ханби.

***

Течка пришла неожиданно. Или почти неожиданно — Чонгук ждал её со дня на день, отслеживал цикл, консультировался с врачами. Он был готов. Они оба были готовы. Минхо, узнав о приближающемся событии, просто кивнул и сказал: — Я возьму работу на себя. Проведите это время вместе. Никаких звонков. Никаких отчётов. Исчезните на неделю. Вы заслужили. Чонгук был благодарен. Он не хотел, чтобы в этот момент что-то отвлекало его от Чимина. Ни дела, ни империя, ни целый мир. Он купил дом. Небольшой, уютный, трёхэтажный, спрятанный в густом лесу в часе езды от Лос-Анджелеса. Ни соседей. Ни дорог. Ни случайных свидетелей. Только деревья, птицы и тишина. Когда машина остановилась на подъездной дорожке, Чимин вышел и замер. Дом был прекрасен. Деревянные балки, панорамные окна, каменный камин. Вокруг — сосны, уходящие в небо. Воздух пах хвоей и свободой. — Как красиво, — прошептал он. Чонгук подошёл сзади и обнял его за талию. — Мы будем здесь до окончания твоей течки. И моего гона. Никто не помешает. Никто не найдёт. Только ты и я. Чимин повернулся в его руках. Его глаза сияли хищным, голодным блеском — предвестником того, что должно было начаться. — Тогда не будем терять время, — сказал он и потянул Чонгука за ворот рубашки. — Я хочу тебя. Здесь. На полу. Прямо сейчас. Чонгук усмехнулся, и его глаза потемнели. — Как пожелает мой омега. Они не дошли до спальни. Даже до дивана не дошли. Чимин упал на мягкий ковёр в гостиной, увлекая альфу за собой. Их одежда полетела в стороны. Поцелуи были жадными, руки — нетерпеливыми. Чонгук взял его прямо там — на полу, среди неразобранных коробок, пока солнечный свет лился сквозь высокие окна. Чимин стонал, выгибаясь под ним, и каждый его стон эхом разносился по пустому дому.

***

Вечером они сидели у камина. Огонь потрескивал, отбрасывая тени на деревянные стены. Чимин лежал, положив голову на колени Чонгука, а тот перебирал его светлые волосы и смотрел на пламя. — Когда начнётся по-настоящему, — тихо сказал Чонгук, — я сделаю узел. И поставлю метку. Настоящую. Которую невозможно стереть. Чимин поднял на него глаза. — И тогда... — И тогда, если повезёт, у нас будет малышка, — закончил Чонгук, и его губы тронула мягкая улыбка. — Ханби. Или кто-то ещё. Маленькая копия тебя. С твоими глазами. С твоими ямочками. Чимин счастливо улыбнулся. Не хищно — тепло, нежно, по-настоящему. — Я хочу этого, — прошептал он. — Больше всего на свете. Они уснули у камина, завернувшись в один плед. Огонь догорал, и последние искры улетали в трубу. Чимин проснулся в полночь. Что-то изменилось. Он почувствовал это сразу. Жар внизу живота. Тянущее, сладкое, непреодолимое желание. Запах собственных феромонов стал гуще, интенсивнее. Течка началась. Он прижал руку к животу и застонал — не от боли, от потребности. От голода, который требовал немедленного утоления. Чонгук спал рядом. Его широкая грудь мерно вздымалась. Чимин посмотрел на него — и не смог ждать. Он осторожно разделся. Медленно, стараясь не разбудить альфу, забрался на него сверху. Устроился на бёдрах. Насадился сам — медленно, со стоном, запрокинув голову. Чонгук был уже твёрдым во сне — тело альфы реагировало на феромоны омеги раньше, чем проснулся разум. Чимин начал двигаться. Медленно. Потом быстрее. Его стоны становились громче. Тело горело. Течка накрывала волнами, и каждая волна требовала большего. — Чонгук... Чонгук, проснись... Чонгук открыл глаза. Его зрачки расширились мгновенно. Он увидел Чимина сверху — обнажённого, с распущенными волосами, скачущего на нём в лунном свете, — и зарычал. Он вызвал гон сам. Принял препарат, который ждал на тумбочке. И через минуту его глаза налились кровью. Мышцы напряглись. Инстинкты взяли верх. Они потеряли друг друга. Остались только альфа и омега. Только тела. Только запахи. Только потребность. Чонгук перевернул Чимина на спину и вошёл в него одним движением. Чимин вскрикнул, вцепился в плечи альфы, обхватил ногами его талию. Он чувствовал всё — каждую секунду, каждый толчок, каждый сантиметр. Член Чонгука входил глубоко, сильно, быстро. Чимин трогал свой живот и чувствовал, как тот двигается изнутри — как альфа наполняет его до предела. — Посмотри, — прошептал он, глядя в потолок. — Я чувствую тебя... так глубоко... так сильно... Чонгук рычал. Он брал его без остановки — жёстко, грубо, первобытно. Омега под ним стонал, кричал, умолял ещё. И он давал. Ещё. И ещё. И ещё. А потом наступил момент. Гон достиг пика. Узел начал раздуваться. Чонгук наклонился к шее Чимина и нашёл то самое место — там, где кожа была самой нежной, там, где бился пульс. Он впился зубами — не так, как раньше, не временно. Глубоко. До крови. До крика. Чимин закричал. Его тело выгнулось дугой, глаза закатились. Боль смешалась с экстазом, и он кончил — сильно, содрогаясь всем телом, чувствуя, как альфа внутри него раздувается узлом. Метка. Та, которую невозможно стереть. Ни лазером. Ни временем. Ни памятью. Их запахи смешались. Пионы и мёд — с мускусом и перцем. Они стали одним. Чонгук рухнул на Чимина, но не вышел — узел держал их вместе. Он дышал тяжело, уткнувшись лицом в шею омеги, и слизывал кровь с новой метки. Чимин дрожал под ним, но его руки обнимали альфу, гладили по спине, прижимали ближе. — Ты мой, — прошептал Чонгук. — Теперь — по-настоящему. Навсегда. — Навсегда, — выдохнул Чимин. — Только твой. Они были самыми пошлыми в эту ночь. Самыми грязными. Самыми раскрепощёнными. Они делали всё, что диктовали инстинкты — и даже больше. Чонгук брал его во всех позах, во всех комнатах, на всех поверхностях. Чимин отвечал с той же страстью, с той же отдачей. Они были как дикие звери — ненасытные, неудержимые, идеально подходящие друг другу. А когда гон и течка наконец начали отступать, они лежали обессиленные, переплетённые, мокрые от пота, и смотрели в потолок. — Как думаешь, получилось? — прошептал Чимин, касаясь своего живота. Чонгук положил свою ладонь поверх его. — Получилось, — сказал он. — Я знаю. Я чувствую. Чимин улыбнулся и закрыл глаза.

***

Четыре дня пролетели как одно мгновение. Лесной дом стал их миром. Они не выходили за его пределы, не включали телефоны, не смотрели новости. Внешний мир перестал существовать. Остались только они двое, их инстинкты и бесконечное, ненасытное желание. Чонгук был как сумасшедший. Особенно он. Гон сделал его зверем — грубым, властным, неудержимым. Он брал Чимина так, будто пытался впечатать его в каждую поверхность этого дома. В кровать. В стену. В стол. В лестничные перила. В ковёр у камина. Его рычание эхом разносилось по комнатам, а пальцы оставляли синяки на бёдрах омеги. На четвёртый день Чимин, лёжа на смятых простынях и пытаясь отдышаться после очередного раунда, тихо рассмеялся. — Ты всегда такой властный? Чонгук, который как раз целовал его плечо, замер. — Что? — Я говорю: ты всегда такой властный? — повторил Чимин и повернулся к нему лицом. Его глаза сияли, на губах играла усталая, но счастливая улыбка. — Я не помню, каким ты был раньше. Но сейчас... сейчас ты как ураган. Я едва успеваю дышать. Чонгук навис над ним, опираясь на локти. Его тёмные глаза изучали лицо омеги. Он искал страх. Искал усталость. Искал хоть намёк на недовольство. Но видел только тепло. — Я всегда такой, — сказал он тихо. — С первого дня. Ты просто не помнишь. Но ты всегда был единственным, кто мог выдержать меня. Кто не ломался. Кто отвечал. Чимин улыбнулся шире. Ямочки проявились на щеках. — Мне это нравится, — прошептал он. — Твоя властность. Твоя грубость. То, как ты берёшь меня. Я никогда бы не подумал, что мне такое понравится. Но с тобой... с тобой мне нравится всё. Чонгук поцеловал его. Не грубо — нежно, благодарно. Это была минута тишины после бури. Вечером они выбрались наружу. Впервые за четыре дня. Гон и течка отступили, оставив после себя приятную, тягучую усталость. Тела болели, но это была сладкая боль. Чонгук накинул на плечи плед, Чимин завернулся в его рубашку, и они вышли на поляну за домом. Трава была мягкой и высокой. Солнце садилось за соснами, окрашивая небо в персиковый и золотой. Где-то пели птицы. Ветер шелестел кронами. Они легли прямо в траву. Чимин положил голову на грудь Чонгука и смотрел в небо. Альфа гладил его по волосам и молчал. Молчание было уютным. Таким, какое бывает только между людьми, которые не нуждаются в словах. А потом Чимин вдруг заговорил. — Я придумал имя. Чонгук опустил взгляд. — Имя? — Для нашего малыша, — Чимин повернул голову и посмотрел на него. В его глазах отражался закат. — Для нашего сына. Я хочу назвать его Мингуки. Чонгук замер. Его рука, гладившая волосы омеги, остановилась. — Мингуки? — переспросил он. — Да, — Чимин улыбнулся мягко, почти застенчиво. — Мин — это от моего имени. Чимин. Гуки — от твоего. Чонгук. Вместе — Мингуки. Это значит... это значит наша любовь. Моя и твоя. В одном имени. В одном человеке. Чонгук смотрел на него. На его светлые волосы, рассыпавшиеся по траве. На его ямочки. На его глаза, в которых горел закат. Внутри что-то дрогнуло. Что-то, что он считал давно умершим. Что-то тёплое, почти болезненное. Он не знал, как назвать это чувство. Умиление? Благодарность? Любовь? Всё вместе. — Мингуки, — произнёс он, пробуя имя на вкус. — Чон Мингуки. — Да, — Чимин просиял. — И он будет знать. Всегда. Что его имя — это наша любовь. Что он рождён от любви. Что он — самое главное в нашей жизни. Чонгук притянул его к себе. Крепко. Сильно. Чимин тихо засмеялся, уткнувшись носом в его грудь. — Тебе нравится? — спросил он. — Нравится, — голос Чонгука был хриплым. — Очень нравится. Мингуки. Наш сын. Наш первенец. — Ты правда думаешь, что это будет сын? — Я знаю, — Чонгук поцеловал его в макушку. — Я чувствую. Это будет мальчик. С твоими глазами. С твоей улыбкой. С твоими ямочками. И когда он родится, я покажу ему весь мир. Всё, что у меня есть. Всё, что я построил. Всё — для него. Для тебя. Для нашей семьи. Чимин закрыл глаза. Слёзы текли по его щекам, но он улыбался. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я люблю тебя, — ответил Чонгук. — Больше жизни. Больше всего на свете. Они лежали в траве, обнявшись, пока солнце окончательно не скрылось за горизонтом. Небо стало тёмно-синим. Зажглись первые звёзды. В лесу было тихо-тихо. Чимин дышал ровно и спокойно. Чонгук держал его в объятиях и думал о том, что этот омега — его спасение. Его свет. Его будущее. И пусть это будущее было построено на лжи — сейчас, в эту минуту, оно было настоящим. Как трава под ними. Как звёзды над ними. Как имя их ещё не рождённого сына. Мингуки. Их любовь. В одном слове. Они вернулись в дом, когда совсем стемнело. Чонгук затопил камин, и они сидели перед ним, завернувшись в один плед. Чимин уже дремал, положив голову на плечо альфы. Его рука лежала на животе — там, где, возможно, уже зарождалась новая жизнь. — Мингуки, — прошептал Чонгук в тишину. — Добро пожаловать в нашу семью. Огонь трещал. Ночь укрывала лес. И в этом лесном доме, вдали от всего мира, двое людей стали настоящей семьёй. Пусть даже один из них не знал, с чего всё началось.

***

Прошло два месяца. В особняке на Беверли-Хиллз снова звучал смех. Родители Чонгука остались в Лос-Анджелесе — Минхо взял на себя большую часть дел, давая сыну время на семью, а Хесук с радостью заняла роль заботливой свекрови. Она души не чаяла в Чимине и каждый день благодарила небеса за то, что её сын наконец обрёл покой. Но в последние дни она начала замечать странности. Чимин, всегда энергичный и подвижный, вдруг стал быстрее уставать. По утрам его подташнивало — он старался скрывать это, но Хесук была внимательной женщиной. Однажды она заметила, как Чимин, готовивший завтрак, вдруг замер, прижал ладонь к животу и глубоко задышал, будто борясь с дурнотой. А потом — быстро вышел из кухни. — Чимин-а, с тобой всё в порядке? — спросила она, заглядывая в ванную, где омега умывался холодной водой. — Да-да, просто... что-то не выспался, — попытался улыбнуться он, но улыбка вышла бледной. Хесук ничего не сказала. Но про себя отметила: «Не выспался. Ну-ну». Чуть позже она обратилась к сыну. Чонгук сидел в кабинете с документами, но мысли его явно были не в бумагах. Он то и дело поглядывал на дверь, будто ждал, когда войдёт Чимин. — Чонгук-а, — Хесук присела на край стола. — Ты ничего не замечаешь? Чонгук поднял глаза. — О чём ты? — О Чимине. Он устаёт. Его тошнит по утрам. И запах... — она принюхалась. — Его запах изменился. Стал более... молочным. Сладким. Чонгук отложил ручку. На его лице медленно проступила улыбка — не хищная, не собственническая, а тёплая, почти мальчишеская. — Я знаю, — сказал он тихо. — Я почувствовал это ещё неделю назад. Его запах изменился. Самую малость. Но я знаю этот запах. Так пахнут беременные омеги. Хесук прижала ладони к груди. — Ты думаешь?.. — Я знаю, — повторил Чонгук. — Я ждал, когда симптомы станут заметнее. Я не хотел говорить раньше времени. Но теперь... теперь пора проверить. В тот же вечер Чимин сидел на краю их постели и нервно теребил край рубашки. Чонгук стоял рядом, положив руку ему на плечо. На тумбочке лежал тест — маленькая белая палочка, которая могла изменить всё. — Я боюсь, — прошептал Чимин. — Я с тобой, — ответил Чонгук. — Что бы ни показал тест. Я с тобой. Чимин взял тест и ушёл в ванную. Чонгук остался ждать. Эти несколько минут были самыми долгими в его жизни. Дольше, чем год в клинике. Дольше, чем ожидание пробуждения Чимина после аварии. Дольше всего. Дверь открылась. Чимин стоял на пороге с тестом в руках. Его глаза сияли, губы дрожали. А потом он улыбнулся — той самой улыбкой, с ямочками, от которой у Чонгука каждый раз замирало сердце. — Получилось, — прошептал он. — У нас получилось. Я беременный. Чонгук сорвался с места. Он схватил Чимина в охапку, поднял на руки и закружил по спальне. Чимин смеялся, плакал, прижимался к нему. Тест выпал из его пальцев и упал на пол — две полоски. Яркие. Чёткие. — Мингуки, — прошептал Чонгук, утыкаясь лицом в шею омеги. — Наш Мингуки.

***

На следующий день пришёл врач. Личный доктор семьи Чон — молодой омега по имени доктор Сон, компетентный и деликатный. Он приехал с полным набором оборудования: портативный УЗИ-аппарат, анализы, всё необходимое. Чимин лежал на кровати, приподняв рубашку. Чонгук сидел рядом, держа его за руку. Хесук и Минхо стояли в дверях — даже старый альфа не смог остаться в стороне. — Поздравляю, — сказал доктор Сон, закончив осмотр. — Вы беременны. Срок — примерно два месяца. Плод развивается хорошо. Сердцебиение отличное. Это будет крепкий малыш. Чимин всхлипнул и сжал руку Чонгука. Хесук заплакала от счастья. Минхо шумно выдохнул и отвернулся к окну, чтобы скрыть свои чувства. Доктор Сон улыбнулся и положил руку на плечо Чимина — чисто профессиональный жест, чтобы успокоить пациента. — Вам нужно больше отдыхать. Избегать стрессов. И обязательно наблюдаться каждые две недели. Я буду приезжать лично. Чонгук напрягся. Его взгляд упал на руку врача, лежащую на плече его омеги. Альфа внутри зашевелился. Глаза потемнели. — Убери руку, — произнёс он ледяным тоном. Доктор Сон вздрогнул и отдёрнул руку, будто обжёгся. — Простите? Я всего лишь... — Ты всего лишь прикасаешься к моему мужу, — Чонгук поднялся. Теперь он нависал над врачом, как скала. — К моему беременному мужу. Без разрешения. — Чонгук! — Чимин схватил его за руку. — Он просто проверял! Это его работа! — Мне всё равно, — отрезал Чонгук. — Никто не трогает тебя. Никто. Даже врач. Доктор Сон нервно сглотнул и попятился. Он был омегой и прекрасно чувствовал волны агрессии, исходящие от этого альфы. — Я... я могу присылать результаты по почте, — пролепетал он. — Или приезжать только в присутствии вашей матери. Если вам так удобнее. — Так и сделаем, — бросил Чонгук. — Сейчас ты можешь идти. Доктор Сон вылетел из спальни быстрее ветра. Чонгук проводил его взглядом, а потом повернулся к Чимину. Омега смотрел на него с укоризной, но и с тёплой улыбкой. — Ты невозможен, — сказал он. — Он просто выполнял свою работу. — Плевать, — Чонгук сел на край кровати и притянул Чимина к себе. — Ты мой. Только мой. Никто не смеет прикасаться к тебе. Даже врач. Даже с благими намерениями. — Я твой, — согласился Чимин, обнимая его в ответ. — Только твой. И ничей больше. Но врачей пускать придётся. Иначе как мы узнаем, что с Мингуки всё хорошо? — Я найду врача-женщину, — упрямо сказал Чонгук. — Или бету. Никаких омег. Никаких альф. Чимин рассмеялся и покачал головой. — Собственник. — Да, — Чонгук поцеловал его в метку. — И горжусь этим. Хесук, всё ещё стоявшая в дверях, тихо улыбалась. Она смотрела на сына — ревнивого, яростного, но при этом такого преданного, — и вспоминала свою молодость. — Знаешь, Чимин-а, — сказала она, подходя ближе, — мой муж тоже был таким собственником. — Правда? — Чимин обернулся к ней. — Правда, — Хесук покосилась на Минхо, который всё ещё стоял у окна, делая вид, что не участвует в разговоре. — Когда я была беременна Ыном, он выгнал из дома трёх слуг и одного садовника. Только за то, что они слишком долго на меня смотрели. — Это было необходимо, — буркнул Минхо, не оборачиваясь. — Тот садовник точно что-то замышлял. — Садовнику было шестьдесят лет, дорогой, — рассмеялась Хесук. — И он был женат. — Это ничего не значит. Чимин засмеялся, и Чонгук невольно улыбнулся, глядя на него. — Значит, это у нас семейное, — сказал Чимин. — Передаётся по наследству. Бедный Мингуки. Если он будет альфой, он тоже будет собственником. — Обязательно, — Чонгук прижал его ближе. — И я лично научу его защищать свою пару. С первого дня. — А если это будет девочка? — спросила Хесук. — Тогда я научу её не подпускать к себе ни одного альфу до тридцати лет, — ответил Чонгук. — Чонгук! — Минимум до тридцати пяти. Все рассмеялись. Даже Минхо, стоявший у окна, чуть дрогнул уголками губ. В особняке было тепло. В особняке было счастье. И где-то там, под сердцем Чимина, уже билось маленькое сердечко. Маленькое чудо по имени Мингуки.

***

Четыре месяца беременности превратили Чимина в настоящее чудо. Живот вырос заметный, округлый, и Чонгук каждый день целовал его с таким благоговением, будто прикасался к святыне. Чимин расцветал — кожа стала ещё более сияющей, волосы отросли до пояса, глаза светились тем особенным, глубоким светом, который бывает только у будущих матерей. Он носил свободные платья, которые подчёркивали его положение, и каждый вечер садился в кресло у камина, положив руки на живот, и говорил с Мингуки. В тот день Хесук предложила прогуляться. — Мы с Чимином съездим в маркет, — сказала она за завтраком. — Ему нужны новые вещи — старые уже не сходятся на животе. И для малыша присмотрим что-нибудь. Пеленки, распашонки... — Я пойду с вами, — немедленно отозвался Чонгук. Чимин улыбнулся и покачал головой. — Ты должен на работу, — сказал он мягко, но твёрдо. — Твой отец и так делает всё один последние месяцы. Империи нужен глава. А со мной будет твоя мама. И охрана. Ничего не случится. Чонгук нахмурился. Каждый инстинкт кричал: «Не отпускай! Будь рядом! Защищай!» Но Чимин смотрел на него своими сияющими глазами, и отказать ему было невозможно. — Хорошо, — сдался он. — Но охрана будет повсюду. И если что-то пойдёт не так — ты сразу звонишь мне. — Обещаю, — Чимин поцеловал его в щёку. Элитный торговый центр в Беверли-Хиллз сиял чистотой и дорогими витринами. Чимин шёл рядом с Хесук, держа её под руку. На нём было свободное светло-голубое платье до колен, подчёркивающее его положение. Светлые волосы были собраны в низкий хвост, перехваченный жемчужной заколкой. Он улыбался, разглядывая детские вещи в витринах. — Посмотри, какие крошечные пинетки! — ахнул он, останавливаясь у одного из магазинов. — Они такие маленькие! Неужели у Мингуки будут такие ножки? — Ещё меньше, — рассмеялась Хесук. — Сначала будут совсем крошечные. Но ты не волнуйся — мы скупим половину этого магазина. Они уже собирались войти внутрь, когда за спиной раздался голос. Громкий. Изумлённый. До боли знакомый — только Чимин не помнил этого. — Чимин?! Чимин обернулся. К нему бежал мужчина — высокий, с тёмными волосами и глазами, в которых стояли слёзы. Он был одет просто, но стильно, и двигался с такой скоростью, будто боялся, что Чимин исчезнет. — Чимин! — он остановился в шаге, тяжело дыша. — Это правда ты? Боже, это ты! И прежде чем Чимин успел что-то сказать, незнакомец бросился к нему и крепко обнял — осторожно, явно заметив живот, но всё равно крепко. — Ты живой, — прошептал он, и его голос дрожал. — Ты живой... Боже, прошло больше года... Я не верил... Мы уже не верили... Чимин замер. Его тело напряглось. Этот человек пах знакомо — хвоей, цитрусом, чем-то из далёкого, недоступного прошлого. Где-то в глубине сознания что-то шевельнулось. Образ. Размытый. Давний. — Простите, — тихо сказал он. — Кто вы? Мужчина отстранился. Его лицо побелело. — Кто я? — переспросил он. — Чимин, это я. Тэхён. Ким Тэхён. Мы дружили с детства. Ты не можешь меня не помнить. Мы выросли вместе. Вместе ходили в художественную школу. Вместе... — Я... — Чимин нахмурился. — Я не помню. У меня была авария. Я потерял память. Тэхён смотрел на него. Его глаза наполнялись слезами. — Авария? — прошептал он. — В Париже? Мы так и думали... Мы обыскали весь Париж. Больницы. Морги. Всё. Ты просто исчез. Юнги места себе не находил. Он до сих пор ищет тебя. Каждый день. — Юнги? — имя резануло слух, отозвалось странной, глухой болью в груди. Чимин прижал ладонь к виску. — Я... это имя мне знакомо. Но я не помню. Тэхён перевёл взгляд на его живот. Его глаза расширились ещё больше. — Ты беременный, — выдохнул он. — Я глазам не верю. Ты жив. Ты беременный. Ты... что случилось, Чимин? Где ты был всё это время? Почему ты ничего не говорил? Твои родители с ума сходят. Юнги... Юнги уже год как сам не свой. Он не спит, не ест, только ищет тебя. А ты здесь? В Лос-Анджелесе? С пузом? Что происходит?! Чимин молчал. Голова начала болеть. Воспоминания — или их тени — метались где-то на границе сознания. Тэхён. Художественная школа. Юнги. Это имя. Почему это имя отзывается такой болью? Хесук побледнела. Она поняла всё мгновенно. Старый знакомый. Из прошлой жизни. Той жизни, которую они стёрли. Она шагнула вперёд и мягко, но решительно взяла Чимина под руку. — Нам пора, — сказала она ледяным тоном. — Чимин, пойдём. Ты устал. Тебе нельзя волноваться. — Подождите! — Тэхён схватил Чимина за руку. — Кто ты такая? Чимин, что происходит? Ты не мог всех забыть. Ты не мог забыть Юнги. Он твой муж! Ты любишь его! — Муж? — Чимин замер. — Мой муж — Чон Чонгук. Мы женаты пять лет. Я не знаю никакого Юнги. Тэхён застыл. Его лицо исказилось от непонимания и ужаса. — Пять лет? Чонгук? Чимин, ты женат на Юнги. Мин Юнги. Три года. Вы вместе со школы. Ты уехал в Париж, и... — Достаточно! — голос Хесук прозвучал как удар хлыста. — Охрана! Двое мужчин в чёрных костюмах возникли из ниоткуда, оттесняя Тэхёна. Тот пытался сопротивляться, но силы были неравны. — Чимин! — крикнул он, пока его уводили. — Вспомни! Пожалуйста, вспомни! Юнги ждёт тебя! Он всё ещё ждёт! Твои родители! Они... Его голос затих в конце коридора. Чимин стоял неподвижно. Его рука лежала на животе. Глаза были пустыми. — Пойдём, родной, — тихо сказала Хесук, увлекая его к выходу. — Тебе нельзя волноваться. Это, должно быть, какая-то ошибка. Кто-то перепутал. Или... или это розыгрыш. Пойдём. Чимин послушно кивнул, но внутри у него всё дрожало. Тэхён. Юнги. Муж. Эти слова не укладывались в его реальность, но почему-то от них болело сердце. В машине Чимин молчал. Хесук сидела рядом, держа его за руку, и что-то говорила — о погоде, о пинетках, о том, как Чонгук обрадуется, когда они покажут ему покупки. Чимин не слышал ни слова. Перед глазами стояло лицо Тэхёна. Его слёзы. Его крик. «Юнги ждёт тебя». Имя крутилось в голове, как заезженная пластинка. Юнги. Юнги. Мин Юнги. Оно было знакомым. Очень знакомым. Но Чимин не мог вспомнить. Он закрыл глаза. Голова раскалывалась. В висках стучало. Где-то там, в темноте его памяти, что-то пыталось пробиться наружу. Что-то важное. Что-то, что он должен был помнить. Когда они вернулись домой, Чонгук уже ждал. Охрана доложила ему о происшествии в ту же минуту, как это случилось. Он стоял на пороге — мрачный, напряжённый, готовый ко всему. Чимин вышел из машины. Его лицо было бледным. Под глазами залегли тени. — Что случилось? — Чонгук шагнул к нему и взял за плечи. — Мне доложили, что какой-то мужчина... — Я не знаю, — прошептал Чимин. — Я не знаю, кто он. Но он знал меня. Он назвал меня по имени. Он говорил о каких-то родителях. О каком-то Юнги. Он... он плакал. Чонгук замер. Внутри похолодело. Юнги. Это имя резануло его, как нож. Тэхён. Друг детства. Он помнил это имя из досье, которое собирал перед похищением. Как он мог пропустить? Как он мог допустить, чтобы Чимин встретил кого-то из прошлого? — Я ничего не помню, — продолжал Чимин, и в его голосе звучала мука. — Но когда он говорил, у меня болела голова. И имя... Юнги. Оно знакомое. Очень знакомое. Чонгук, кто такой Юнги? Чонгук прижал его к себе. Крепко. Защищая. — Никто, — сказал он. — Никто, кого ты должен помнить. Это человек из твоего прошлого. Из того времени, когда твои родители ещё не отвернулись от тебя. Но они все бросили тебя. Помнишь? Все, кроме меня. Я не знаю, зачем он искал тебя. Может, хочет денег. Может, это какая-то игра. Но ты не должна думать о нём. Ты должна думать о себе. И о Мингуки. Чимин уткнулся лицом в его грудь. Его плечи дрожали. — Он сказал... что Юнги — мой муж. Чонгук сжал челюсти. — Это ложь, — сказал он твёрдо. — Твой муж — я. Только я. Ты носишь мою метку. Ты носишь моего ребёнка. Всё остальное — ложь. Ты веришь мне? Чимин поднял голову. Его глаза были полны слёз. — Верю, — прошептал он. — Я верю тебе. Но мне страшно. Почему он так говорил? Почему он плакал? — Потому что он хочет запутать тебя, — ответил Чонгук. — Хочет разрушить то, что у нас есть. Но мы не дадим ему. Я не дам. Я обещаю. Он поцеловал его в лоб и повёл в дом. Хесук шла сзади и молчала. Её лицо было бледным. Она знала: то, чего они боялись больше всего, почти случилось. Прошлое постучалось в дверь. Ночью, когда Чимин уснул, Чонгук вышел на террасу и позвонил. — Найдите его, — сказал он в трубку. — Ким Тэхён. Друг детства. Он в Лос-Анджелесе. Найдите и выясните всё. С кем он говорил. Кому рассказывал. И главное — знает ли об этом Юнги. Он помолчал. — И ещё, — добавил он ледяным тоном. — Сделайте так, чтобы он больше никогда не приближался к моему мужу. Никогда. Вы меня поняли? Ответ был коротким. — Да, босс. Чонгук убрал телефон и посмотрел на океан. Луна отражалась в тёмной воде. Он стоял на террасе своего особняка, богатый, могущественный, уважаемый. Но никогда в жизни он не чувствовал себя таким уязвимым. Потому что где-то там, за океаном, человек по имени Мин Юнги всё ещё искал. И теперь, возможно, он был на шаг ближе.

***

Тэхён ворвался в свой номер в отеле как ураган. Дверь захлопнулась за ним с громким стуком, и он прижался спиной к стене, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Чимин. Живой. Беременный. С другим альфой. Он закрыл лицо ладонями и замер так на несколько секунд. В голове проносились образы: школьные годы, художественная студия, смех Чимина, его светлые волосы, его картины. Потом — Париж, исчезновение, поиски, боль. Юнги, который за три месяца превратился в тень самого себя. Юнги, который не спал ночами, обзванивал больницы, морги, полицейские участки. Юнги, который в конце концов сдался. Тэхён оторвал руки от лица и решительно направился к ноутбуку. Пальцы забегали по клавиатуре. «Чон Чонгук». Интернет знал многое. Глава корпорации «Чон Империал». Тридцать один год. Альфа. Состояние — миллиарды. Закрытый образ жизни. Редко появляется на публике. Но слухи... слухи ползли по сети, как змеи. «...по неподтверждённым данным, около двух лет назад проходил лечение в закрытой клинике от наркотической зависимости...» «...замечен на художественной выставке в Париже более года назад...» «...после этого переехал в Лос-Анджелес, где приобрёл особняк в Беверли-Хиллз...» «...по слухам, состоит в законном браке, но личность супруга тщательно скрывается от публики...» Тэхён читал и чувствовал, как внутри всё холодеет. Париж. Выставка. Чимин был в Париже на выставке. Чонгук был там же. Чимин пропал — и Чонгук переехал в Лос-Анджелес. Совпадение? Нет. Таких совпадений не бывает. Он схватил телефон и набрал номер. Гудок. Второй. Третий. — Тэхён? — раздался в трубке низкий, спокойный голос. — Ты чего так поздно? У тебя же сейчас в Лос-Анджелесе ночь? — Хён, — голос Тэхёна дрогнул. — Я нашёл его. Я нашёл Чимина. На другом конце провода повисла тишина. — Что? — голос Намджуна стал жёстким. — Повтори. — Я нашёл Чимина. Он жив. Он здесь, в Лос-Анджелесе. Я видел его сегодня. Своими глазами. — Тэхён, — Намджун говорил медленно, осторожно, как говорят с сумасшедшими, — прошло больше года. Мы все видели полицейские отчёты. Дело закрыто. — Плевать на отчёты! — Тэхён сорвался на крик. — Я видел его! Я трогал его! Он стоял передо мной! Он беременный, хён. С огромным животом. И он не помнит меня. Не помнит вообще ничего. Говорит, у него была авария. Амнезия. — Амнезия? — Намджун помолчал. — И кто с ним был? — Какая-то женщина. Представилась его свекровью. И охрана. Много охраны. Меня вышвырнули, как щенка. — Кто его муж? — Чон Чонгук, — выдохнул Тэхён. — Я пробил по базам. Это глава мафиозной империи. Был в Париже на той же выставке, что и Чимин. Переехал в Лос-Анджелес ровно тогда, когда Чимин пропал. У него есть муж, которого он прячет от публики. Это Чимин, хён. Я знаю. Я чувствую. Намджун молчал. Слышно было только его дыхание. — Юнги знает? — спросил он наконец. Тэхён замер. — Нет. И я не скажу ему. — Почему? — Потому что он только-только начал жить, — Тэхён сглотнул. — После того, как Чимин пропал, он три месяца был как мёртвый. Ты помнишь. Он не ел, не спал. А потом... потом он сдался. Напился. Переспал с коллегой. Саной. У них теперь сын. Маленький Чимин. Он назвал его в честь Чимина. — Я знаю, — тихо сказал Намджун. — Я видел их. Юнги... он винит себя до сих пор. Даже сейчас, когда у него новая семья. — Он живёт с ними, — продолжал Тэхён, и голос его дрожал от слёз. — С Саной и малышом. Он улыбается. Иногда. Он научился жить заново. Если я скажу ему, что Чимин жив... это разрушит его. Опять. Я не могу так с ним поступить. — А Сана? Она знает о Чимине? — Знает. Она знала, на что шла. Она любит его. Она помогла ему выбраться из той ямы. Я не разрушу их семью. Но я не могу бросить Чимина. Не сейчас. Не после того, что я узнал. Тэхён вытер слёзы и снова уставился на экран ноутбука. — Полиция сказала: «Либо похитили на органы, либо утонул, дело закрыто». Они закрыли его через два месяца! Два месяца, хён! А я не сдавался. Я искал. Везде. По всем больницам. По всем базам данных. Я знал, что он жив. Знал! Даже когда родители сдались, даже когда Юнги сдался, даже когда все друзья разошлись — я продолжал искать. Я говорил себе: «Пока не увижу тело — не поверю». Он всхлипнул. — И я оказался прав, — прошептал он. — Мой друг всё это время был жив. И он был здесь. В каком-то особняке. С каким-то мафиози. И он даже не помнит меня. Намджун слушал молча. — Мы вернём его, — сказал он наконец. — Если это правда. Если это действительно Чимин, и если его держат насильно или обманом — мы вернём его. Но нам нужны доказательства. Много доказательств. — У меня есть одна зацепка, — Тэхён судорожно прокручивал в памяти тот день в галерее, больше года назад. — Чимин звонил мне из Парижа. За день до исчезновения. Он рассказывал о выставке, о картинах, о том, что скучает по Юнги. А потом сказал... Он зажмурился, пытаясь вспомнить точные слова. — Он сказал: «Тут был один кореец. Он купил все мои картины. Все пять. Представляешь? И он смотрел на меня так странно. Так долго. Будто я не картина, а что-то... что-то, что он хотел забрать себе. Мне стало немного не по себе». Тэхён открыл глаза. — Это был он, — сказал он. — Чон Чонгук. Я уверен. Он увидел Чимина и... и одержимость. Ты же знаешь, как бывает у альф. Особенно у таких. С деньгами. С властью. Если он что-то захотел — он это получил. Намджун долго молчал. А потом сказал то, от чего у Тэхёна кровь застыла в жилах: — Если ты прав, то это похищение. И ты только что предупредил их. Охрана доложила Чонгуку о вашей встрече в ту же секунду. Он будет готов. Он усилит защиту. Он увезёт Чимина ещё дальше. И мы можем больше никогда его не найти. Тэхён замер. — Я... я не подумал... — Ты действовал на эмоциях, — спокойно сказал Намджун. — Это нормально. Ты увидел друга живым после года поисков. Но теперь мы должны действовать быстро и осторожно. Ты возвращаешься в Сеул. Немедленно. Мы соберём все данные. Нам понадобятся адвокаты. Международные. И доказательства того, что Чимин — это Пак Чимин, законный муж Мин Юнги. — А Юнги? Мы будем ему говорить? — Пока нет, — Намджун вздохнул. — Ты прав. Он только начал жить. Пусть пока будет в неведении. Мы скажем ему, когда будем готовы. Когда у нас будут неопровержимые доказательства. Когда мы будем знать, как действовать. — А если Чонгук что-то сделает с Чимином? Если он увезёт его? — Тогда мы подключим полицию. Интерпол. Всё, что угодно. Но сначала — подготовка. Возвращайся. Жду тебя завтра. Тэхён кивнул, хоть Намджун и не мог этого видеть. — Я приеду. Я привезу всё, что нашёл. — Хорошо. И Тэхён... — Да? — Ты молодец. Ты не сдался, когда все остальные сдались. Ты нашёл его. Теперь осталось только вернуть. Тэхён нажал «отбой» и откинулся на спинку стула. Слёзы текли по его щекам. Он плакал и улыбался одновременно. Чимин жив. Его друг жив. И он вернёт его. Чего бы это ни стоило. В ту же ночь Тэхён собрал вещи и вылетел в Сеул. Он не знал, что люди Чонгука уже следили за ним. Он не знал, что его разговор с Намджуном был частично перехвачен. И он не знал, что в особняке на Беверли-Хиллз Чон Чонгук уже разрабатывал план, как убрать новую угрозу. Но он знал одно: он не сдастся. Никогда. Потому что настоящий друг — это тот, кто ищет тебя, даже когда весь мир говорит: «Он мёртв».

***

Они встретились в офисе. Чонгук настоял на этом — подальше от особняка, подальше от Чимина. Тот не должен был ничего заподозрить. Не сейчас, когда его живот уже округлился так заметно, когда он каждый вечер клал руку на этот живот и шептал «Мингуки» с такой нежностью, что у Чонгука сердце разрывалось от любви и страха одновременно. Чимин ничего не должен был узнать. Ни о Тэхёне. Ни о расследовании. Ни о том, что его прошлое дышало в затылок. Ын вернулся, как только узнал. Он вошёл в кабинет брата без стука и с порога выпалил: — Я слышал. Тэхён. Ким Тэхён. Это плохо, Чонгук. Очень плохо. Если они начнут копать... — Они ничего не найдут, — перебил Чонгук. — Документы чистые. Врачи подкуплены. Свидетелей нет. Всё, что у них есть, — это слова. А слова ничего не стоят без доказательств. Ын прошёлся по кабинету и остановился у окна. — Я пробил информацию с другой стороны, — сказал он. — Пока ты был занят Тэхёном, я проверил главную угрозу. Мин Юнги. Чонгук поднял голову. Его глаза потемнели. — И что? — Он нашёл себе другого, — Ын повернулся к брату. — Коллега по работе. Омега по имени Сана. У них сын. Маленький мальчик. Назвали Чимином. В кабинете повисла тишина. — Вот видишь, — медленно произнёс Чонгук. — Даже он забыл. — Не забыл. Смирился. Это разные вещи. — Мне плевать. Чонгук поднялся из-за стола и подошёл к окну. За стеклом сиял Лос-Анджелес. Его город. Его территория. — С самого начала они с Чимином не были созданы друг для друга, — сказал он. — Мин Юнги был ошибкой. Опытом. Прелюдией. Чимин должен был пройти через это, чтобы понять, чего он на самом деле достоин. А достоин он меня. Он повернулся к брату. — Три года они были женаты. Три года. И за три года Чимин ни разу не забеременел. Ни разу. Ты понимаешь, что это значит? Ын вопросительно поднял бровь. — Это значит, что у Юнги член крошечный, — произнёс Чонгук с ледяной усмешкой. — Настолько, что он даже достать никуда не мог. Чимин со мной забеременел за одну течку. За один грёбаный раз. Если бы мы переспали сразу, как я его забрал, он бы сейчас уже носил второго. Ын тихо рассмеялся. — Ну, судя по тому, как Чимин скакал на тебе, это действительно так. Я сам видел. Он был в таком экстазе, что... Договорить он не успел. Чонгук в одну секунду оказался рядом и сжал его горло — не до удушья, но достаточно, чтобы Ын замолчал. — Не смей, — прорычал он. — Не смей вспоминать об этом. Не смей говорить об этом. Не смей даже думать об этом. Ты видел его случайно. Ты не должен был. И если я ещё раз услышу, как ты описываешь моего мужа в постели, я вырву тебе язык. Понял? Ын сглотнул и кивнул. Чонгук разжал пальцы. — Никогда, — повторил он. — Никто не трогает Чимина. Ни словом. Ни взглядом. Ни мыслью. Он — моё. И точка. Ын потёр горло. — Ладно. Прости. Перегнул. — Перегнул, — согласился Чонгук. Он вернулся к столу и сел. — Тэхён и Намджун думают, что могут играть со мной, — сказал он. — Думают, что могут найти лазейку. Но у них ничего нет. Документы Чимина чистые. Его родители молчат, потому что они вообще не знают, что он жив. Юнги занят своим новым омегой и сыном. А эти двое... — он усмехнулся. — Я уберу их. Тихо. Без шума. Они просто перестанут быть проблемой. — И что ты сделаешь? — Пока ничего, — Чонгук откинулся в кресле. — Я не хочу привлекать внимание. Чимин на седьмом месяце. Ему нельзя волноваться. Если я начну действовать сейчас, это может выйти наружу. А я не допущу, чтобы он узнал. Никогда. — А после родов? — После родов я решу эту проблему раз и навсегда, — сказал Чонгук. — Тэхён, Намджун, Юнги — все, кто знает прошлое Чимина. Я сотру их. Физически или юридически. Чтобы больше никогда — никогда — никто не смог встать между мной и моим мужем. Ын смотрел на брата. В его глазах горел огонь — тот самый, который он видел в клубе, когда отец кричал на Чонгука. Только теперь этот огонь был не разрушительным. Он был защитным. — Ты действительно любишь его, — тихо сказал Ын. — Да, — ответил Чонгук. — И это единственное, что имеет значение. В офисе повисла тишина. За окном садилось солнце. Где-то там, в особняке, Чимин сидел в кресле у камина и гладил живот, напевая колыбельную Мингуки. Он не знал ни о Тэхёне, ни о Намджуне, ни о Юнги. Он знал только одно: его муж любит его, его ребёнок скоро родится, и их будущее прекрасно. И Чонгук сделает всё, чтобы это будущее осталось именно таким. Даже если для этого придётся уничтожить прошлое. Даже если для этого придётся уничтожить людей. Его омега. Его семья. Его мир. И никто не посмеет это отнять.

***

Чимин сидел в гостиной один. Родители Чонгука уехали по делам ещё утром, Чонгук был в офисе, и особняк погрузился в ту особенную, уютную тишину, которую Чимин так любил. За окном шумел океан. В камине потрескивали дрова. На журнальном столике стояла чашка остывшего чая. В руках у Чимина был старый фотоальбом. Он нашёл его в ящике комода в их спальне — кожаный, тёмно-бордовый, с тиснением «Чон Чонгук & Чон Чимин — Наша история». Сердце радостно ёкнуло, когда он его увидел. Он прижал альбом к груди и унёс вниз, предвкушая, как будет перелистывать страницы и погружаться в воспоминания, которые пока не вернулись. В историю их любви. В их прошлое. Он открыл альбом и улыбнулся. Первая фотография — свадьба. Чимин в белом костюме и венке из пионов, Чонгук в чёрном смокинге. Они стоят у алтаря, держатся за руки и смотрят друг на друга с такой любовью, что у Чимина защипало в глазах. «Наша свадьба. Пять лет назад», — гласила подпись под фото. Он перевернул страницу. Свидание. Уютный ресторан, свечи, бокалы с вином. Чонгук целует его в щёку, а Чимин смеётся. «Наш первый годовщина. Ты пролил вино на скатерть и так смущался». Ещё страница. Пикник на природе. Клетчатый плед, корзина с фруктами, солнечный свет. Чонгук сидит позади него и расчёсывает ему волосы — длинные, светлые, струящиеся по плечам. «Ты сказал, что тебе нравится, когда я заплетаю тебе косы. С тех пор я делаю это каждое утро». Чимин провёл пальцами по фотографии и улыбнулся. Его муж. Его заботливый, любящий муж. Прогулка по набережной. Они идут, держась за руки, и Чимин кутается в шарф. «Ты всегда мёрз, даже в Калифорнии. Я отдавал тебе своё пальто». Семейный ужин. Родители Чонгука сидят за столом, а они с Чонгуком — напротив, плечом к плечу. «Первый ужин с моими родителями. Ты нервничал, но мама сказала, что ты — лучшее, что случилось с нашей семьёй». Чимин перелистывал страницу за страницей, и его сердце наполнялось теплом. Он не помнил этих моментов, но они были такими... живыми. Настоящими. Его жизнь. Его любовь. Его семья. А потом он перевернул очередную страницу. И замер. На фотографии они стояли на фоне Эйфелевой башни. Париж. Чонгук обнимал его за талию. Чимин смеялся, глядя в объектив. Красивый снимок. Романтичный. Но что-то было не так. Чимин нахмурился и поднёс альбом ближе к глазам. Его рука на фотографии... Она лежала на плече Чонгука. Но пальцы выглядели странно. Они были чуть длиннее, чем нужно. И запястье изгибалось под неестественным углом. Словно руку пририсовали. Словно её вырезали из другой фотографии и вставили сюда. Фотошоп. Неудачный. Грубый. Тот, кто это делал, допустил ошибку. Совсем крошечную, почти незаметную для случайного взгляда. Но художник — настоящий художник — всегда видит такие вещи. — Что?.. — прошептал Чимин. Он начал перелистывать страницы быстрее. Вглядывался в каждую деталь. Теперь, когда он знал, что искать, недостатки стали очевидны. Тени, падающие не в ту сторону. Освещение, которое не совпадало на лицах. Размытый край у его фигуры на одной фотографии — будто её вклеили в кадр. Пикселизация вокруг его головы на другой. — Это... это всё... Сердце заколотилось. Голова начала болеть. Тупая, давящая боль запульсировала в висках, за затылком, где-то глубоко внутри. Он прижал ладони к вискам и зажмурился. Ложь. Это всё ложь. И вдруг — образ. Яркий. Чёткий. Как вспышка молнии. Он идёт по улице. Сеул. Дождь. Рядом с ним кто-то идёт — не Чонгук. Другой мужчина. Чёрные волосы, кошачий разрез глаз, тёплая улыбка. Он держит зонт над головой Чимина, а сам мокнет. Чимин смеётся и поправляет зонт, чтобы укрыть их обоих. Юнги. Имя ударило, как нож. Следующий образ. Та же улица. Они стоят лицом друг к другу. Чимин в пальто, с чемоданом в руке. Он говорит: «Меня ждёт выставка. Всего три дня. Я вернусь». Юнги не отпускает его. Обнимает. Долго. Крепко. Шепчет на ухо: «Я буду скучать. Возвращайся скорее». Чимин заплакал. Слёзы текли по щекам, а он даже не замечал. — Юнги, — прошептал он одними губами. Образы продолжали вспыхивать. Школьный двор. Кофе в бумажном стаканчике. Квартира, залитая солнцем. Мольберт у окна. Запах сандала и кофе. А потом — Париж. Галерея. Картина «Рассвет над Сеной». Он стоит перед ней и говорит с каким-то посетителем. Высокий альфа. Тёмные глаза. Хищный взгляд. Тот самый взгляд, от которого Чимину тогда стало не по себе. Тот самый альфа, который смотрел на него так, будто хотел забрать себе. Чонгук. Их первая встреча. Не пять лет назад. Не в Сеуле. Не на выставке, куда Чонгук пришёл с братом. А в Париже. Год назад. Когда Чимин ещё был женат. Когда он ещё был Пак Чимином. — Ты... — Чимин захлебнулся рыданием. — Ты истратил мою жизнь. Ты забрал её у меня. Ты... ты украл меня. У Юнги. У моей семьи. У меня самого. Он прижал ладони к лицу и зарыдал в голос. Воспоминания возвращались — не все сразу, обрывками, но их было достаточно. Юнги. Его запах. Его руки. Его голос в телефоне. «Я люблю тебя. Береги себя». И авария. Удар. Темнота. А потом — пробуждение в чужой постели. С чужим альфой. С чужой жизнью. Чонгук всё это сделал. Он создал аварию. Стёр его память. Построил фальшивый мир, в котором Чимин был его мужем. И Чимин верил. Целый год верил. Любил его. Носил его ребёнка. В этот момент дверь гостиной открылась. Вошли Хесук и Минхо. Они только что вернулись и услышали странные звуки из гостиной. Хесук держала в руках пакет с детскими вещами. Минхо хмурился. — Чимин-а? — позвала Хесук. — Что случилось? Почему ты плачешь? Что-то с малышом? Чимин поднял голову. Его лицо было залито слезами. Глаза покраснели. В руках он сжимал фотоальбом — тот самый, полный лжи. Он посмотрел на Хесук. На Минхо. На людей, которые называли его сыном. Которые обнимали его, хвалили его стряпню, рассказывали фальшивые истории о его «прошлом». Которые улыбались ему и при этом знали. Знали всё. — Вы, — прошептал он. Голос его дрожал, но в нём звенела такая боль, что Хесук отшатнулась. — Вы играли со мной. Все вы. — Чимин, что ты такое говоришь? — Хесук прижала ладонь к груди. Её лицо побледнело. — Мы не... — Вы знали! — Чимин вскочил на ноги. Альбом упал на пол, рассыпав фотографии по ковру — фальшивую свадьбу, фальшивый пикник, фальшивое счастье. — Вы всё знали! С самого начала! Вы помогали ему! Вы лгали мне! Каждый день! Каждый грёбаный день вы смотрели мне в глаза и лгали! Минхо шагнул вперёд. — Успокойся, — сказал он. — Тебе нельзя волноваться. Подумай о ребёнке. — О ребёнке?! — Чимин рассмеялся — страшным, горьким смехом. — Ребёнке, которого я ношу от человека, который украл меня? Который разрушил мою жизнь? Который сделал меня пленником и назвал это любовью?! — Чимин, — Хесук заплакала, — пожалуйста, выслушай нас... — Не приближайтесь ко мне! — Чимин выставил руку вперёд. — Никто! Ни ты, ни ты, ни Чонгук! Я вспомнила. Я вспомнила Юнги. Своего настоящего мужа. Своих родителей. Свой дом. Свою жизнь, которую вы у меня отняли. Он перевёл дыхание, и его голос стал тише, но от этого ещё страшнее. — Вы все играли со мной. Как с куклой. Вы построили мир из лжи и заставили меня жить в нём. Вы заставили меня полюбить своего похитителя. Вы... — он коснулся живота, — ...вы заставили меня носить его ребёнка. Хесук рыдала, закрыв лицо руками. Минхо стоял неподвижно, и его лицо было серым, как пепел. — Где Чонгук? — спросил Чимин. — Где он? Я хочу видеть его. Я хочу посмотреть в глаза человеку, который сделал это со мной. — Он в офисе, — глухо ответил Минхо. — Чимин, послушай... — Нет, — отрезал Чимин. — Это вы меня послушайте. Вы все. Я не знаю, что я буду делать дальше. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь простить вас. Я не знаю, что будет с этим ребёнком. Но я знаю одно: моя жизнь — это моя жизнь. И вы больше никогда не будете решать за меня. Он развернулся и пошёл к лестнице. На полпути остановился и, не оборачиваясь, бросил: — Когда Чонгук вернётся, пусть поднимется в спальню. Нам нужно поговорить. И он ушёл, оставив родителей Чонгука в гостиной, среди рассыпанных по полу фальшивых фотографий. Хесук опустилась на диван и зарыдала в голос. Минхо стоял, сжав кулаки, и смотрел на дверь, за которой исчез омега. — Мы потеряли его, — прошептала Хесук. — Мы потеряли их обоих. Минхо ничего не ответил. Он достал телефон и набрал номер. — Чонгук, — сказал он, когда на том конце ответили. — Возвращайся домой. Срочно. Чимин всё вспомнил. В трубке повисла тишина. А потом раздался голос, которого Минхо не слышал уже много лет — голос его сына, полный страха. — Еду.

***

Чонгук ворвался в особняк через двадцать минут после звонка отца. Он гнал машину на предельной скорости, не разбирая дороги, и в голове билась только одна мысль: «Чимин. Чимин. Чимин». Он знал, что этот день когда-нибудь настанет. Знал с самого начала, с той минуты в парижской клинике, когда приказал стереть память омеги. Правда всегда выходит наружу. Но он думал, что у него больше времени. Что он успеет. Что Мингуки родится, и тогда — тогда Чимин не сможет уйти. Не сможет бросить его. Не сможет бросить их семью. Он ошибся. Он взбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и остановился у двери спальни. Дверь была приоткрыта. Чимин стоял у окна. Его светлые волосы были распущены, плечи дрожали, одна рука лежала на большом животе. Он смотрел на океан и не оборачивался. Фотоальбом — тот самый, с фальшивыми фотографиями — валялся на полу у его ног. — Чимин, — выдохнул Чонгук. Омега не обернулся. — Не подходи, — сказал он тихо. Чонгук замер на пороге. Он, кто никогда никому не подчинялся, кто ломал людей одной рукой, кто правил империей страха и силы, — замер, потому что так сказал его омега. — Ты всё знаешь, — произнёс он. Это был не вопрос. Чимин наконец повернулся. Его глаза были красными от слёз, но смотрели прямо. В них больше не было ни растерянности, ни нежности, ни любви. Только боль. Только правда. — Я верил, — сказал он. Голос его дрожал, но не срывался. — Когда очнулся в той больнице. Когда увидел тебя. Когда ты сказал, что ты мой муж. Я верил каждому твоему слову. Я верил, когда ты кормил меня с ложки. Когда целовал мои пальцы. Когда рассказывал о нашей свадьбе. О нашей любви. О том, как мы хотели детей. Я верил. Я влюбился. Я хотел детей. Я хотел семью. С тобой. Он перевёл дыхание. — А ты... ты всё это время лгал. Чонгук шагнул вперёд, но Чимин выставил руку. — Не подходи! — его голос сорвался на крик. — Стой там и слушай! Ты заслужил хотя бы это — выслушать меня. Чонгук остановился. Его лицо было бледным. Глаза — тёмными, полными муки. — Я знаю, — сказал он тихо. — Я знаю, что ты мне не поверишь. Но я скажу. Я влюбился в тебя с первого взгляда. Там, на выставке. В Париже. Ты стоял у своей картины и говорил о свете и тумане. Ты улыбнулся мне — просто так, незнакомому человеку. И я пропал. Навсегда. Он судорожно вздохнул. — Я впервые в жизни хотел жить. Понимаешь? До тебя я не жил. Я существовал. Наркотики, шлюхи, убийства — это была не жизнь. Это была медленная смерть. А ты... ты стал моим светом. Моим спасением. И я не мог тебя отпустить. Не мог. Я лучше бы умер. — Так надо было умереть! — закричал Чимин. Слёзы брызнули из его глаз. — Ты украл у меня жизнь! Ты украл меня у Юнги! У моих родителей! У меня самого! Из-за тебя я поверил в ложь! Из-за тебя я забеременел! Я ношу твоего ребёнка, а ты... ты убийца! Он всхлипнул и прижал руки к животу. — Тогда, в ту ночь, — прошептал он, — в Париже. Перед аварией. Я звонил Юнги. Я говорил ему, что люблю его. Что хочу к нему вернуться. Что скучаю. А через час меня сбила машина. Твоя машина. И я проснулся в чужой постели с чужим мужем. Чонгук слушал. Каждое слово било его, как пуля. — Я знаю, — повторил он. — Я знаю всё. И я всё равно это сделал. Потому что без тебя я не могу. Ты — моё единственное... Он не договорил. Входная дверь внизу распахнулась с грохотом. Послышались шаги — много шагов. Крики охраны. Голоса. Чонгук резко обернулся. В коридор вбежали люди. Первым — Тэхён. За ним — высокий мужчина в строгом костюме, которого Чонгук узнал по досье. Ким Намджун. За ними — полицейские. Настоящие. Не подкупленные. С ордером. — Чимин! — Тэхён бросился к другу и схватил его за руку. — Мы здесь! Мы за тобой! Ты спасён! Чимин посмотрел на него. На своего друга, который не сдался, когда сдались все остальные. И заплакал — но теперь это были слёзы облегчения. — Тэхён... — прошептал он. Чонгук шагнул к ним, но Намджун преградил ему путь. — Стоять, — сказал он спокойно, но в голосе звенела сталь. — Чон Чонгук. Ты арестован. Похищение человека. Незаконное лишение свободы. Подделка документов. Соучастие в покушении на убийство. И это только начало списка. Чонгук не смотрел на него. Он смотрел на Чимина. Только на него. — Чимин, — прошептал он. — Пожалуйста... Чимин поднял на него глаза. В них больше не было ни любви, ни тепла. Только пустота. — Я сделаю аборт, — сказал он. Голос его был мёртвым. — Я не стану рожать от тебя. И я сотру твою метку. Даже если для этого придётся срезать её с кожей. Ты не останешься во мне. Ни в памяти. Ни в теле. Нигде. Чонгук замер. Его лицо исказилось. — Нет, — выдохнул он. — Нет, ты не сделаешь этого. Мингуки... наш сын... ты не можешь... — Это не наш сын! — крикнул Чимин. — Это твой ребёнок! Ребёнок, которого ты зачал обманом! Я не хочу его! Я не хочу ничего, что связано с тобой! Чонгук рванулся вперёд, но Намджун перехватил его. Он был умным. Он был сильным. Он знал, с кем имеет дело. Он заломил руку Чонгука за спину и прижал его лицом к стене. — Ты грязный человек, Чон Чонгук, — произнёс Намджун ледяным тоном. — Наркоман. Убийца. За тобой десятки смертей, и мы это докажем. Ты сядешь. Надолго. Очень надолго. И никакие деньги тебе не помогут. Чимин смотрел на Чонгука, прижатого к стене, и его лицо менялось. Ужас. Отвращение. Боль. Он слышал слова Намджуна. Наркоман. Убийца. Тот, кого он любил, кого называл своим мужем, кого пускал в своё тело и сердце, — был наркоманом и убийцей. — Наркоман... — прошептал он. — Ты... ты лечился. В клинике. Это правда? Чонгук поднял голову. Его глаза были полны слёз. — Да, — выдавил он. — Это правда. Но я вылечился. Ради тебя. Всё, что я делал, — ради тебя. Я изменился. Ты изменил меня. Чимин, пожалуйста... — Уводите его, — сказал Тэхён, заслоняя друга собой. — Сейчас же. Полицейские надели на Чонгука наручники. Он не сопротивлялся. Он смотрел на Чимина — только на него. Его взгляд был безумным, отчаянным, полным такой боли, какой Чимин не видел никогда ни у одного живого существа. — Чимин! — закричал он, когда его повели к выходу. Крик был страшным, нечеловеческим, будто у него вырывали душу. — Чимин, не бросай меня! Я не могу без тебя! Я умру без тебя! Чимин! Чимин отвернулся к окну и закрыл уши руками. А Чонгук — Чон Чонгук, глава мафиозной империи, жестокий и непобедимый, — впервые в жизни заплакал. Слёзы текли по его щекам, и он кричал, пока его тащили по коридору, кричал так, что стены дрожали. Он кричал имя своего омеги до тех пор, пока двери особняка не закрылись за ним и полицейская машина не увезла его прочь. В спальне остались Тэхён и Чимин. Омега стоял у окна и дрожал. Его лицо было мокрым от слёз. Тэхён осторожно обнял его. — Всё кончено, — прошептал он. — Ты свободен. Мы забираем тебя домой. Чимин не ответил. Он смотрел на океан. Где-то там, вдалеке, полицейская машина увозила человека, которого он любил. Человека, который его уничтожил. И он не знал, что чувствует. Облегчение? Горе? Пустоту? Всё вместе. — Я хочу домой, — прошептал он наконец. — В Сеул. К Юнги. Тэхён замер. Он не знал, как сказать другу, что Юнги больше не ждёт. Что у него новая семья. Что всё изменилось. Но сейчас было не время. — Мы отвезём тебя домой, — сказал он. — Обещаю. И он вывел Чимина из комнаты, где тот провёл последний год своей украденной жизни.

***

Прошло три месяца. Чимин родил в сеульской клинике тёплым весенним утром. Роды были долгими и трудными, но когда он услышал первый крик своего ребёнка, всё отошло на второй план. Медсестра положила ему на грудь крошечный свёрток, и Чимин заплакал — тихо, беззвучно, глядя на сморщенное личико и крошечные пальчики. Он назвал его Мингуки. Так, как и обещал. Даже если тот, кому он это обещал, больше никогда не возьмёт их сына на руки. Он лишь на словах сказал тогда, что сделает аборт. Он хотел задеть Чонгука. Хотел сделать ему так же больно, как тот сделал ему. Но когда он остался один, когда Тэхён увёл его из того особняка и они улетели в Сеул, когда первая волна ярости схлынула, он понял, что не сможет. Этот ребёнок был невиновен. Этот ребёнок был его. И где-то глубоко внутри, под слоями гнева и боли, Чимин всё ещё помнил, как сидел у камина и гладил живот, напевая колыбельную, и мечтал о малыше, который соединит в себе всё лучшее от них обоих. Мингуки родился здоровым. У него были светлые волосы — в папу, и большие, тёмные глаза — в отца. Чимин смотрел на него и видел призрак Чонгука в каждой черте. И от этого было больно. И от этого было хорошо. Потому что теперь он был не один. Теперь у него был Мингуки. Через неделю после родов Чимин лёг на операционный стол, чтобы стереть метку. Он был настроен решительно. Никаких следов. Никаких напоминаний. Он не хотел носить на себе клеймо человека, который разрушил его жизнь. Но когда холодный металл аппарата коснулся его кожи, когда лазер нацелился на то самое место, где зубы Чонгука когда-то оставили вечный след, Чимин вдруг отдёрнул голову. — Стойте, — прошептал он. Врач замер. — Я не могу, — сказал Чимин, и слёзы потекли по его щекам. — Я не могу это сделать. Потому что метка всё ещё отзывалась. Всё ещё пульсировала теплом при мысли о Чонгуке. Потому что, несмотря ни на что, несмотря на ложь, на аварию, на похищение, он любил его. Он любил чудовище, которое его украло. Любил человека, который держал его в золотой клетке и называл это счастьем. И эта любовь никуда не делась. Она жила в метке, в ребёнке, в его сердце. — Просто заклейте её пластырем, — попросил он. — Я не хочу её видеть. Но стереть... не могу. Врач кивнул и аккуратно наложил лейкопластырь на метку, скрывая её от глаз. Чимин встал, оделся и ушёл. Метка осталась. Навсегда.

***

Когда он вернулся в Сеул — по-настоящему вернулся, не как пленник, а как свободный человек, — первым делом он поехал к родителям. Они жили в том же доме, где он вырос. Маленький дворик, куст жасмина у входа, старая качель на веранде. Чимин стоял у ворот и не решался войти. Прошло больше года. Они, наверное, думали, что он мёртв. Что их сын исчез в Париже и никогда не вернётся. Дверь открыла мать. Она увидела его, побледнела, пошатнулась. А потом бросилась к нему и схватила в объятия с такой силой, что у Чимина перехватило дыхание. — Чимин-а! — закричала она. — Чимин-а, боже мой, ты жив! Ты жив! Выбежал отец. За ним — младшая сестра, которую Чимин помнил ещё подростком, а теперь она стала взрослой девушкой. Они обнимали его втроём, плакали, гладили по лицу, не веря своим глазам. А потом они сидели в гостиной — Чимин на диване, родители по бокам, сестра у его ног, и молчали. Полчаса. Может, больше. Просто сидели и держались за руки, и слёзы текли по их лицам. Чимин улыбался. Впервые за долгое время — по-настоящему. Он был счастлив. Он был дома. На следующий день пришёл Юнги. Чимин ждал его в кофейне, нервно теребя край чашки. Когда дверь открылась и вошёл его бывший муж, его школьная любовь, его альфа, у него на секунду остановилось сердце. Юнги почти не изменился. Те же кошачьи глаза, та же бледная кожа, те же чёрные волосы. Только взгляд стал другим. Более взрослым. Более тяжёлым. Они обнялись. Долго. Крепко. Но было в этом объятии что-то другое. Не страсть. Не желание. А тепло старой, закалённой болью дружбы. Они сели за столик. Юнги заказал кофе. Чимин молчал. — Твой живот стал большим, — тихо сказал Юнги. И улыбнулся — грустно, но без обиды. — Помнишь, мы два года пытались зачать. Ничего не получалось. А теперь ты... — Да, — Чимин опустил глаза. — Теперь у меня есть сын. Он рассказал всё. Про Париж. Про аварию. Про Чонгука. Про ложь. Про метку. Про роды. Юнги слушал молча, сжимая чашку в руках. Когда Чимин закончил, он долго молчал. А потом тихо сказал: — У меня тоже есть сын. Чимин поднял голову. Он ожидал, что почувствует боль. Ревность. Обиду. Но не почувствовал ничего. Только облегчение. Юнги не был один. Юнги нашёл кого-то, кто был рядом, когда сам Чимин не мог. — Его зовут Чимин, — продолжил Юнги. — Я назвал его в честь тебя. Я думал... думал, что ты умер. И я хотел, чтобы частичка тебя осталась со мной. Чимин познакомился с Саной в тот же вечер. Она оказалась тихой, доброй омегой с тёплой улыбкой. Она держала на руках маленького Чимина — крошечного мальчика с пухлыми щеками и серьёзным взглядом. Она не ревновала. Она знала всё. Она поблагодарила Чимина за то, что он вернулся живым. Вечером Чимин и Юнги гуляли по ночному парку. Мингуки спал в коляске, которую катил Чимин. Юнги шёл рядом, засунув руки в карманы. Они говорили о прошлом, о школе, о первой любви. А потом Чимин остановился и взял Юнги за руку. — Люби её, — сказал он. — Сана всегда была с тобой. Она помогла тебе, когда я не мог. Она родила тебе сына. Она заслуживает всей твоей любви. Юнги смотрел на него. Его глаза блестели. — Я отпускаю тебя, — сказал Чимин. — А ты отпусти меня. Мы были счастливы когда-то. Но сейчас наши дороги разошлись. — Я виню себя, — прошептал Юнги. — Если бы я был хорошим мужем, если бы я поехал с тобой в Париж, если бы я был более доверенным... ты бы не попал в эту ловушку. Ты бы не потерял память. Ты бы не прошёл через всё это. Чимин покачал головой и положил ладонь на свой живот — туда, где совсем недавно был Мингуки. — Наверное, это судьба, — сказал он. — Я не знаю, за что мне всё это. Но теперь у меня есть сын. И я буду жить ради него. Они обнялись на прощание. Последний раз. Теперь уже как старые друзья, а не как пара. На следующий день к Чимину приехал Тэхён. Он ворвался в квартиру с огромным букетом пионов и плюшевым медведем для Мингуки. А потом увидел Чимина, увидел его уставшие, но счастливые глаза, увидел крошечного малыша на его руках — и заплакал. — Я не сдавался, — прошептал он, прижимаясь к плечу друга. — Я каждую частичку ломал, но искал тебя. Все сдались — родители, Юнги, полиция. А я не сдался. Я знал, что ты жив. Знал. Чимин обнял его свободной рукой. — Спасибо, — прошептал он. — За то, что ты есть. За то, что ты не сдался. За то, что ты спас меня. Тэхён отстранился и посмотрел на Мингуки. Потом перевёл взгляд на Чимина — на его распущенные светлые волосы, на уставшее, но сияющее лицо. — Ты прекрасен, как всегда, — сказал он. — И ты справился. Ты справился со всем. Чимин улыбнулся и опустил глаза на сына. Мингуки спал, причмокивая во сне. Его светлые волосики торчали в разные стороны. Его крошечные пальчики сжимали край одеяла. Маленькое чудо. Его чудо. — Мы справились, — поправил Чимин. — Мы оба. За окном шумел Сеул. Город, который когда-то был его домом, потом стал воспоминанием, а теперь снова стал реальностью. Жизнь продолжалась. И впервые за долгое время Чимин смотрел в будущее без страха. У него был сын. У него была семья. У него был друг, который никогда не сдавался. И где-то там, за океаном, в тюремной камере, сидел человек, который всё ещё любил его. Человек, чью метку Чимин так и не смог стереть. Человек, чей сын спал сейчас у него на руках. Но об этом Чимин пока не думал. Пока.

***

Прошло больше года. Чонгука посадили на два месяца. Суд был быстрым, но не справедливым — адвокаты семьи Чон сделали всё, чтобы смягчить приговор. Деньги, связи, власть. Подкупленные свидетели, исчезнувшие улики, изменённые показания. Минхо и Ын работали без сна и отдыха, задействовали каждый рычаг, каждую зацепку. И через два месяца Чон Чонгук вышел на свободу. Формально — за недостатком доказательств. Реально — потому что семья Чон никогда не бросает своих. Он вышел из тюремных ворот ранним утром. Его встретили мать, отец и брат. Хесук бросилась к нему, обняла и заплакала. Чонгук стоял неподвижно, глядя куда-то вдаль, и не отвечал на объятия. Он похудел. Под глазами залегли тени. Взгляд стал пустым. В тот же день он сел в частный самолёт и полетел в Корею. Он не мог не полететь. Он должен был увидеть Чимина. Хотя бы издалека. Хотя бы на секунду. Два месяца в камере он жил только этой мыслью — увидеть его снова. Он не знал, что скажет. Не знал, подойдёт ли. Просто хотел знать, что Чимин жив. Что с ним всё в порядке. Сеул встретил его серым небом и мелким дождём. Чонгук нашёл его через день. Чимин выходил из маленького кафе в районе Хондэ. Чонгук стоял на другой стороне улицы, прячась за углом, как преступник, каким он, собственно, и был. Чимин изменился. Его волосы — те самые длинные светлые волосы, которые Чонгук так любил, которые расчёсывал каждое утро, в которые зарывался носом, вдыхая запах пионов и мёда, — были коротко пострижены. И живот. Живот, в котором рос Мингуки, был плоским. Маленьким. Будто ничего никогда там и не было. Чонгук прижался лбом к холодной кирпичной стене и закрыл глаза. Он убил ребёнка. Чимин сделал это. Сделал аборт. Убил Мингуки. Убил их сына. И метку, наверное, тоже стёр. Чонгук не видел — воротник куртки закрывал шею, но он был уверен. Чимин стёр его. Стёр всё, что связывало их. Ничего не осталось. Он не подошёл. Развернулся и ушёл. В тот же вечер он вернулся в Лос-Анджелес. Хесук ждала его в особняке. Она увидела лицо сына, когда он вошёл, и всё поняла без слов. Она обняла его — крепко, как в детстве, — и Чонгук заплакал. Впервые с того дня, как его вывели из спальни в наручниках. Он плакал на плече матери, и его тело сотрясалось от рыданий, которые он так долго сдерживал. Он впал в депрессию. Глубокую, чёрную, беспросветную. Не вставал с постели неделями. Не ел. Не разговаривал. Не реагировал на голоса. Хесук сидела рядом, держала его за руку и тихо молилась. Минхо не кричал — впервые в жизни он не кричал на сына. Просто сидел в кресле у окна и молча смотрел, как его наследник угасает. Ын приезжал каждый день. Он садился на край кровати и говорил: — Я знал. Я знал, что случится подобное. Я предупреждал тебя, Чонгук. Ещё тогда, в самом начале. Но ты меня не слушал. И вот мы здесь. Чонгук не отвечал. Прошёл ещё месяц. Потом ещё. Чонгук начал выходить из комнаты, но прежним уже не стал. Он был тенью самого себя. Пустой оболочкой. Всё, что у него осталось, — это работа. Он работал с утра до вечера, с вечера до утра. Сделки, контракты, заговоры. Он убивал — хладнокровно, безжалостно, не чувствуя ничего. Старый Чонгук вернулся. Только хуже. Потому что теперь у него не было даже надежды. Он не ходил к шлюхам. Вообще. За год — ни разу. Партнёры по бизнесу, мафиози, конкуренты приглашали его в клубы, в элитные бордели, подкладывали омег — самых красивых, самых дорогих. Чонгук уходил. Просто вставал и уходил посреди переговоров. Над ним смеялись за спиной: «Глава империи Чон — подкаблучник. Женат, и муж дома ждёт. Боится мужа». Чонгук слышал эти шутки и ничего не отвечал. Потому что они были правы. Его муж был дома. В его сердце. И он ждал. Даже если сам Чимин об этом не знал. За этот год он десять раз летал в Корею. Десять раз стоял на другой стороне улицы, прятался за углом, смотрел издалека. Он знал, что Чимин не простит его. Знал, что даже приближаться не имеет права. Но не мог остановиться. Ему нужно было видеть его. Хотя бы так. Хотя бы на секунду. Однажды вечером он сидел в кабинете с отцом. Минхо был непривычно тихим. Он не ругался, не упрекал, не требовал. Просто сидел и смотрел на сына. — Пора двигаться дальше, — сказал он наконец. — Я не буду кричать. Не буду давить. Просто скажу: я верю, что однажды Чимин вернётся к тебе. Не знаю, когда. Не знаю, как. Но я видел, как он смотрел на тебя. Такая любовь не исчезает. Даже после всего. Чонгук поднял голову. Его глаза были пустыми. — Никогда, — сказал он тихо. — Он никогда не вернётся. Я потерял его. Он избавился от малыша. Стёр метку. Всё кончено. Я уничтожил всё своими руками. Ын, сидевший в кресле у окна, встал и подошёл к брату. Положил руку ему на плечо. — Мы справимся, — сказал он. — Я знаю, что ты не веришь. Но мы справимся. Ты справишься. Ты сильнее, чем думаешь. Чонгук не ответил. Он встал и вышел. В ту ночь он уехал в загородный дом. Тот самый, в лесу, где они с Чимином провели течку и гон. Где он поставил ему метку. Где они лежали в траве и придумывали имя для сына. Где он впервые почувствовал себя по-настоящему счастливым. В доме всё ещё пахло Чимином. Запах впитался в деревянные стены, в шторы, в подушки. Пионы и мёд. Чонгук лёг на кровать, где они спали вместе, уткнулся лицом в подушку и вдохнул этот запах. Он пил. Много. Бутылку за бутылкой. Алкоголь не глушил боль, но хотя бы притуплял её. Он жалел обо всём. О каждом своём решении. О лжи. Об аварии. О похищении. О том, что не смог удержать его. О том, что разрушил жизнь единственного человека, которого любил. — Чимин, — прошептал он в темноту. — Прости меня. Прости. Я знаю, что не заслуживаю прощения. Но я люблю тебя. Я всё ещё люблю тебя. Ответа не было. Только ветер шумел в соснах за окном, и где-то далеко кричала ночная птица. Чонгук закрыл глаза и провалился в пьяный сон, где Чимин всё ещё был рядом, где Мингуки ещё не родился, где всё ещё можно было исправить. Но это был только сон. А наутро он проснулся один. В пустом доме. С пустым сердцем. И снова поехал в офис. Снова работал до ночи. Снова убивал. Снова уходил из клубов. И снова летел в Корею — в одиннадцатый раз. Потому что не мог иначе. Потому что Чимин был его наркотиком. А от этой зависимости не лечили ни в одной клинике.

***

Прошёл месяц. Ын решил, что хватит. Хватит прятаться, хватит видеть брата мёртвым внутри, хватит этой бесконечной, высасывающей душу депрессии. Семья Чон разваливалась, и только он мог собрать её обратно. Он вернулся из Англии не один. Аманда — высокая, стройная альфа с медными волосами и глазами цвета виски — вошла в особняк легко и просто, как входила во всё в его жизни. Они познакомились в Лондоне, в дождливый вторник, и уже через месяц Ын понял, что пропал. Он арендовал самый красивый ресторан Лос-Анджелеса на одну ночь. Терраса с видом на океан, свечи, живая музыка. Семья Чон сидела за длинным столом. Минхо и Хесук улыбались — Аманда им сразу понравилась. Она была умна, остроумна и смотрела на Ына так, как когда-то Чимин смотрел на Чонгука. Ын сиял. Он держал её за руку и не мог перестать улыбаться. Чонгук сидел в конце стола. Он был здесь физически, но мысли его витали где-то далеко. За год и месяц с момента потери Чимина он научился носить маску — кивать в нужные моменты, поднимать бокал за тосты, делать вид, что слушает. Но глаза его оставались пустыми. Когда все рассмеялись шутке Аманды, он просто моргнул. Когда Хесук прослезилась от умиления, он отвернулся. А потом встал и вышел на террасу. Ночной воздух был прохладным. Чонгук достал сигарету и закурил — привычка, от которой он отказался много лет назад, но которая вернулась вместе с депрессией. Дым улетал в темноту, растворяясь в свете городских огней. Он думал о Чимине. Всегда о Чимине. О том, что сегодня — очередная годовщина. Год и месяц с тех пор, как он вышел из тюрьмы. Год и месяц с тех пор, как он стоял на углу в Хондэ и видел его плоский живот и короткие волосы. Дверь за спиной открылась. Вышел Ын. — Я знаю, о чём ты думаешь, — сказал он, останавливаясь рядом. — Не думаю, что знаешь. — Думаю, знаю. Ты думаешь о нём. Всегда о нём. Чонгук затянулся и промолчал. — Аманда изменила мою жизнь, — продолжил Ын. — Она вошла в неё и перевернула всё. Я не знал, что так бывает. Думал, это только в сказках. — Береги её, — глухо сказал Чонгук. — И люби. Каждую секунду. Ты не представляешь, какое это сокровище — когда твой человек рядом. — Представляю, — Ын улыбнулся и вдруг кивнул куда-то в сторону ворот. — И именно поэтому я сделал тебе сюрприз. Вернее, не я. Аманда. Она обо всех позаботилась сегодня. Даже о моём драгоценном депрессивном брате. Чонгук нахмурился. — О чём ты? — Вон там, — Ын указал за ворота ресторана. — Твой сюрприз. Стоит и ждёт. Чонгук повернул голову. За кованой оградой, в свете уличного фонаря, стоял человек. Высокий, стройный, в длинном светлом плаще. Светлые волосы, отросшие до плеч, трепал ночной бриз. Чонгук замер. Сигарета выпала из его пальцев. Этого не могло быть. Не могло. Он же видел — короткие волосы, плоский живот. Он же... Он не помнил, как выбежал. Не помнил, как перепрыгнул через перила террасы со второго этажа и приземлился на газон. Не помнил, как бежал через лужайку к воротам. Помнил только лицо. Лицо Чимина. Его глаза, полные слёз. Его губы, которые дрожали. Он схватил его в объятия. Сильно. До хруста. До боли. — Чимин... — выдохнул он, зарываясь лицом в светлые волосы. Запах пионов и мёда ударил в нос, и Чонгук задохнулся. — Чимин... ты здесь... ты правда здесь... Чимин плакал. Он обнял его так же крепко, вцепился пальцами в пиджак, прижался всем телом. — Целый год, — прошептал он сквозь слёзы. — Целый год я скучал по тебе. Каждый день. Каждую минуту. Я думал, что возненавижу тебя. Но я не смог. Я не смог, Чонгук. — Я здесь, — Чонгук отстранился, взял его лицо в ладони и принялся стирать слёзы большими пальцами. Его собственные глаза тоже были мокрыми. — Я здесь. Я тоже скучал. Я убивался по тебе. Я чуть не умер без тебя. Я летал в Корею десять раз, просто чтобы посмотреть на тебя издалека. Я думал, ты стёр метку. Я думал, ты убил нашего сына. Я... — Я не убил, — прошептал Чимин. — Я не смог. Я только на словах... я хотел сделать тебе больно. Прости меня. Прости. Чонгук поцеловал его. Губы были солёными от слёз. Поцелуй был долгим, отчаянным, полным всего, что они не могли сказать словами. — Пожалуйста, — прошептал Чонгук, отрываясь. — Прости меня. Но не бросай. Скажи, что даёшь мне шанс. Один шанс. Я всё исправлю. Я всё... — Давай начнём с самого начала, — сказал Чимин. И улыбнулся — той самой улыбкой с ямочками. — Но сначала... кое-кто хочет с тобой познакомиться. Он отошёл на шаг и обернулся. Из тени, от небольшой скамейки у ворот, поднялась фигура. Молодая девушка — няня, которую Чимин нанял, — держала за руку маленького мальчика. Мальчик неуверенно переступал ножками, только-только начав ходить. У него были светлые волосы — в мать, и большие, тёмные глаза — в отца. Чонгук замер. Всё вокруг перестало существовать. Звуки исчезли. Время остановилось. Он смотрел на малыша, и его сердце, разбитое на тысячу осколков, вдруг снова стало целым. — Это... — прошептал он. — Мингуки, — сказал Чимин тихо. — Наш сын. Наш Мингуки. Ты думал, что я его убил. Но я не смог. Я оставил его. Он твой. Он наш. Чонгук опустился на колени. Прямо на землю. Мальчик смотрел на него большими глазами — теми самыми, которые Чонгук видел каждую ночь во сне. Он медленно, осторожно протянул руки и подхватил малыша. Прижал к груди. Вдохнул его запах — детский, молочный, и под ним — едва уловимый аромат пионов и мёда. — Привет, малыш, — прошептал он, и голос его сорвался. — Привет, Мингуки. Я твой отец. Я... я так долго ждал тебя. Мингуки посмотрел на него, нахмурился на секунду, будто решая, можно ли доверять этому большому незнакомому человеку, а потом протянул пухлые ручки и обнял его за шею. Чонгук заплакал. А потом Чимин шагнул ближе. Он откинул воротник плаща, снял лейкопластырь с шеи и показал метку. Ту самую. Глубокую, вечную, которую невозможно стереть. — Я не смог стереть её, — сказал он. — Я лёг на операционный стол, но не смог. Ты остался во мне. Навсегда. Чонгук смотрел на метку, на сына, на Чимина. Его губы дрожали. — Это всё сон, — прошептал он. — Этого не может быть. Наверное, я умер. Наверное, я в раю. Или в аду. Я не знаю. Но если это сон, не буди меня. Никогда. Чимин наклонился и поцеловал его. Нежно. Медленно. По-настоящему. — Это не сон, — сказал он. — Это наша реальность. Ты, я, Мингуки. Мы — семья. Настоящая. И мы начнём сначала. С чистого листа. Если ты готов. Чонгук притянул его к себе — вместе с Мингуки, который всё ещё сидел на его руках и с интересом разглядывал отца. Три фигуры слились в одно объятие. Тени исчезли. Остался только свет. — Я готов, — сказал Чонгук. — Я ждал этого всю жизнь. Чонгук целовал Чимина и малыша, не в силах остановиться, не в силах поверить, что это правда. Его губы касались лба сына, его висков, его крошечных пальчиков. Мингуки смеялся — звонко, заливисто, и этот смех был лучшей музыкой, которую Чонгук когда-либо слышал. А потом он целовал Чимина — в губы, в щёки, в мокрые от слёз веки, в метку на шее, которую его омега не смог стереть. В этот момент из ресторана выбежали родители. Хесук бежала первой, подобрав длинную юбку, не замечая, как туфли утопают в траве. По её щекам текли слёзы — не те, что были весь последний год, горькие и безнадёжные, а светлые, счастливые, долгожданные. Она увидела Чимина, увидела малыша на руках у сына и зарыдала в голос. — Чимин-а! — закричала она. — Чимин-а, ты вернулся! Ты вернулся! За ней шёл Минхо. Он не бежал — он вообще никогда не бегал, — но шагал так быстро, как только мог. И он улыбался. Впервые за долгое, долгое время — по-настоящему, на все зубы, широкой улыбкой, которую никто из семьи не видел уже много лет. Глава клана Чон, суровый и непреклонный, улыбался, как мальчишка, и в его глазах тоже стояли слёзы. — Чимин, — сказал он, подходя ближе. — Сынок. Добро пожаловать обратно в дом. И он обнял его. Крепко. По-отцовски. А потом обнял Чонгука. А потом осторожно, почти благоговейно коснулся головки Мингуки. — А это, — прошептал он, — мой внук. — Мингуки, — сказал Чонгук. — Его зовут Мингуки. Минхо посмотрел на малыша, потом на Чимина, потом на сына. И ещё раз улыбнулся — так, как не улыбался с тех пор, как Чонгук был ребёнком. — Добро пожаловать в семью, Мингуки, — сказал он. — Добро пожаловать домой. Ын и Аманда подошли следом. Они стояли в обнимку — Ын держал свою альфу за плечи, прижимая к себе. Он смотрел на брата, на Чимина, на их сына, и в его глазах было столько облегчения, столько тихой, глубокой радости, что Аманда невольно улыбнулась. — Ты спасла его, — прошептал Ын, целуя её в висок. — Ты спасла моего брата. Если бы не ты... если бы ты не нашла Чимина, не убедила его, не помогла... я бы никогда не увидел их снова вместе. — Я просто хотела, чтобы твоя семья была полной, — ответила Аманда. — Ты столько сделал для меня. Я хотела сделать что-то для тебя. — Ты сделала всё, — сказал Ын. — Ты сделала всё. Они присоединились к остальным. Хесук обнимала Чимина, гладила его по волосам, по плечам, не веря, что он настоящий. Минхо держал руку на плече сына — жест, которого Чонгук не помнил с детства. Мингуки переходил с рук на руки: от Чонгука к Хесук, от Хесук к Минхо, от Минхо обратно к Чимину, и каждый раз смеялся, будто знал, что сегодня — особенный день. Ын поднял голову к небу. На горизонте сгущались тучи. Первые капли дождя упали на его лицо. — Кажется, дождь будет, — сказал он. — Давайте войдём в отель. Там тепло. Мы можем заказать ужин, разжечь камин. И... — он улыбнулся, — ...посмотрим какой-нибудь фильм. Про семью. Хороший. Чтобы все вместе. Чонгук прижал Чимина к себе — одной рукой обнимая омегу, другой придерживая Мингуки, который снова оказался на его руках и теперь играл с пуговицей на его пиджаке. Он оглядел свою семью. Мать, которая плакала от счастья. Отец, который улыбался. Брат, который нашёл свою любовь. Сын, который был живым, тёплым, настоящим. И Чимин — его Чимин, его свет, его спасение, который стоял рядом и тоже улыбался. — Давайте, — сказал Чонгук, и его голос был тёплым, живым, наполненным надеждой. — Сегодняшний день должен быть лучшим. Для всех нас. Они пошли к дверям отеля. Чонгук держал сына на одной руке, а другой обнимал Чимина за талию, прижимая к себе так крепко, будто боялся, что тот снова исчезнет. Чимин положил голову на его плечо. Его волосы щекотали щёку Чонгука. Его запах — пионы и мёд — окутывал теплом. — Я люблю тебя, — прошептал Чонгук. — Я знаю, — ответил Чимин. — Я тоже люблю тебя. Дождь усилился, но никто не обращал на него внимания. Семья Чон вошла в отель — все вместе, впервые за долгое время по-настоящему полные. Впереди их ждал тёплый вечер, камин, фильм и разговоры. А дальше — целая жизнь. Общая. Настоящая. С чистого листа.

***

В гостиной отеля погасили свет. За высокими окнами шумел дождь, барабаня по стеклу и создавая уютную, обволакивающую атмосферу. Огромный экран на стене засветился мягким светом — какой-то старый, добрый семейный фильм, который выбрала Хесук. Никто толком не следил за сюжетом. Все просто наслаждались моментом. Ын и Аманда сидели на одном диване, тесно прижавшись друг к другу. Его рука лежала на её плечах, её голова покоилась на его груди. Они переглядывались время от времени и улыбались без слов — теми улыбками, которые бывают только у людей, только что осознавших, что они нашли свою судьбу. Родители Чонгука сидели на соседнем диване. Минхо, впервые за много лет, обнимал жену — не формально, не для вида, а по-настоящему, по-домашнему. Его тяжёлая рука лежала на её плече, и Хесук прижималась к мужу, вытирая счастливые слёзы платком. Она смотрела не на экран, а на своих детей — на Ына с Амандой, на Чонгука с Чимином, на маленького Мингуки. Чонгук сидел в центре большого кожаного кресла. Чимин лежал, растянувшись на диване и положив голову на его колени. Его светлые волосы рассыпались по ногам альфы, и Чонгук медленно, бережно расчёсывал их пальцами — как делал когда-то, в их украденные месяцы счастья. Чимин смотрел на экран, но глаза его были полузакрыты — он больше наслаждался прикосновениями, чем фильмом. А рядом, в маленькой переносной колыбельке, которую предусмотрительно заказала Хесук, тихо сопел Мингуки. Малыш уснул полчаса назад, утомлённый обилием новых лиц и объятий. — Знаете, — тихо сказал Ын, не отрывая взгляда от Аманды, — я хочу рассказать вам, как всё было на самом деле. Все повернулись к нему. — Это Аманда, — продолжал он. — Когда я приехал в Лондон, я был сам не свой. Я рассказывал ей о Чонгуке. О Чимине. О том, что мой брат умирает без своего омеги. О том, что я чувствую себя виноватым, потому что был соучастником всего этого. И она слушала. Не осуждала. А потом сказала: «Давай найдём его. Давай попробуем ещё раз». Аманда улыбнулась. — Я связалась с Тэхёном, — сказала она. — Тем самым другом Чимина, который нашёл его тогда в Лос-Анджелесе. Мы долго говорили. Он не хотел помогать — он не доверял никому из семьи Чон. Но я убедила его. Рассказала, как Чонгук страдает. Как он изменился. Как он десять раз летал в Корею, просто чтобы посмотреть на Чимина издалека, и ни разу не подошёл, потому что боялся причинить ещё больше боли. Чимин поднял голову с колен Чонгука и посмотрел на Аманду. — Так это ты, — прошептал он. — Это ты убедила Тэхёна привести меня сюда. — Да, — кивнула Аманда. — Но решение было твоим. Я только открыла дверь. Ты вошёл в неё сам. Ын сжал её руку. — Я знал, — сказал он, глядя на Чонгука. — Я знал, что Мингуки жив. Я знал всё это время. Чонгук замер. — Что? — Когда Чимин вернулся в Сеул и родил, Тэхён сообщил мне. Я не сказал тебе. Не потому что хотел мучить тебя. А потому что знал: если ты узнаешь, что у тебя есть сын, ты не выдержишь. Ты бросишься в Корею. Ты будешь требовать, умолять, может быть, снова сделаешь что-то, о чём пожалеешь. Чимин должен был прийти к тебе сам. Когда будет готов. По своей воле. Не под давлением. Не из страха. По любви. Чонгук смотрел на брата, и в его глазах медленно проступало понимание. Ын хранил этот секрет больше года. Он знал, что Мингуки жив, знал, что метка на месте, знал, что Чимин не убил их ребёнка, — и молчал. Ради него. Ради Чимина. Ради их будущего. — Ты, — голос Чонгука дрогнул, — ты столько времени... — Я хотел, чтобы у вас был шанс, — перебил Ын. — Настоящий шанс. А не ещё одна ложь. Не ещё одно принуждение. Ты заслужил это. И он заслужил. Чонгук опустил голову. Его пальцы всё ещё гладили волосы Чимина. Он смотрел на спящего сына в колыбельке, на омегу, который лежал на его коленях, на брата, который пожертвовал своей совестью ради него, на родителей, которые не отвернулись, даже когда всё рухнуло, на Аманду, которая вошла в их жизнь и принесла с собой спасение. — Спасибо, — сказал он тихо. — Всем вам. Я не заслужил такой семьи. Я не заслужил Чимина. Я не заслужил Мингуки. Но я благодарен. За каждый момент. За каждую секунду. Чимин сел, обнял его за шею и прижался губами к виску. — Заслужил, — прошептал он. — Ты совершил много плохого. Но ты изменился. И ты наш. А мы — твои. Навсегда. Хесук снова заплакала. Минхо кашлянул, отводя глаза, чтобы никто не увидел, как блестят его собственные. Аманда улыбнулась, глядя на Ына, и он поцеловал её в висок. За окном шумел дождь. В камине потрескивали дрова. Фильм продолжал играть на экране, но никто не смотрел. Все смотрели друг на друга. Семья, собранная заново. Из осколков. Из лжи. Из потерь. Но собранная. Настоящая. Живая.

***

На следующий день они вернулись в загородный дом. Тот самый, спрятанный в сосновом лесу, где когда-то провели течку и гон. Где Чонгук поставил метку, которую невозможно стереть. Где они лежали в траве и придумывали имя для сына. Где всё началось по-настоящему — и где всё чуть не закончилось. Чонгук настоял на том, чтобы жить здесь. В особняке на Беверли-Хиллз было слишком много призраков — фальшивых фотографий, лживых воспоминаний, тяжёлых теней прошлого. А этот дом был чистым. Настоящим. Их собственным. Чимин переступил порог с Мингуки на руках и огляделся. В доме пахло по-особенному. Он принюхался и усмехнулся. — Ну и запах здесь, — сказал он, поворачиваясь к Чонгуку. — Виски. Много виски. И ещё... пахнет сексом. Когда-то. Чонгук замер на пороге. Он вспомнил свои ночи здесь — год одиночества, год отчаяния, когда он лежал на этой постели, пил и вдыхал остатки запаха Чимина, который всё ещё держался на подушках. — Я хранил твой запах, — сказал он тихо, подходя ближе. — Здесь, в этом доме. Когда ты ушёл, я приезжал сюда и просто лежал. Пил. Плакал. Вдыхал то, что осталось от тебя. Я не мог выбросить эти подушки. Не мог сменить постель. Я хотел, чтобы хоть что-то напоминало о тебе. Чимин поставил Мингуки на ковёр — малыш тут же ухватился за край дивана и начал неуверенно топать вдоль него, исследуя новое пространство, — и шагнул к Чонгуку. Взял его за руку. Посмотрел в глаза. — Теперь тебе не нужно хранить запах, — сказал он. — Теперь я здесь. Живой. Настоящий. Чонгук притянул его к себе. Одним движением. Жадно. Его руки обвили талию омеги, пальцы впились в ткань плаща. Он наклонился и поцеловал его в губы — глубоко, медленно, со всем голодом, который копил целый год. Чимин ответил сразу, обнимая его за шею, прижимаясь всем телом. Губы Чонгука скользнули ниже — к подбородку, к шее, туда, где под тонкой кожей бился пульс. Он нашёл метку — свою метку, которую Чимин не смог стереть, — и поцеловал её. Нежно. Благоговейно. Собственнически. — Моя, — прошептал он, касаясь губами шрама. — Ты оставила её. Ты оставила меня. — Я не смог, — выдохнул Чимин, откидывая голову, подставляя шею. — Я люблю тебя. Я всегда... — Па-па! Они оба замерли и повернулись. Мингуки стоял у дивана, держась за подлокотник, и смотрел на них большими тёмными глазами. Его светлые волосы торчали в разные стороны. Он улыбался — той самой улыбкой с ямочками, которую Чонгук так любил у Чимина. — Наш сын смотрит, — прошептал Чимин, и его щёки порозовели. Чонгук перевёл взгляд на Мингуки, потом обратно на Чимина. И улыбнулся — тепло, открыто, без тени смущения. — Пусть смотрит, — сказал он. — Пусть видит, как сильно его отец любит его папу. Пусть знает, что он рождён от любви. Самой настоящей. Самой сильной. Той, которая ломает и собирает заново. Он наклонился, подхватил Мингуки на руки и притянул Чимина к себе. Малыш засмеялся и тут же схватил отца за ворот рубашки. Чимин уткнулся носом в плечо Чонгука, вдыхая его запах — мускус, перец, кожу. Запах дома. Запах безопасности. Запах любви. — Я люблю тебя, — сказал Чимин. — И я люблю нашего сына. И я никуда больше не уйду. — Я тоже, — ответил Чонгук. — Никуда. За окнами шумели сосны. В доме пахло не виски, а свежестью, пионами и мёдом. Новая жизнь начиналась. Настоящая.

***

Они провели в загородном доме несколько дней — просто втроём, привыкая друг к другу, привыкая к новой жизни. Мингуки исследовал каждый угол, Чимин наполнял дом запахом еды и смехом, а Чонгук просто смотрел на них и не верил своему счастью. Но однажды утром он оглядел гостиную, где малыш играл на ковре среди импровизированных игрушек — кастрюль, деревянных ложек и старого пледа, — и решительно сказал: — Пора обустроить детскую. Чимин поднял голову от мольберта — он как раз делал набросок спящего Мингуки. — Детскую? — Настоящую, — Чонгук подошёл к нему и обнял со спины. — С кроваткой, с пеленальным столиком, с игрушками. Не кастрюлями. Он заслуживает лучшего. Вы оба заслуживаете. Они поехали в город в тот же день. Чонгук, который когда-то скупал картины и активы не глядя, теперь придирчиво выбирал каждую мелочь. Кроватка — из натурального дерева, без острых углов. Постельное бельё — с облачками. Ночник — в виде луны. Игрушки — развивающие, мягкие, безопасные. Чимин только смеялся, глядя, как его суровый альфа, глава мафиозной империи, всерьёз обсуждает с консультантом разницу между силиконовыми и деревянными прорезывателями. Когда они вернулись домой с полным багажником покупок, Мингуки сидел на руках у Чимина и с интересом разглядывал огромного плюшевого медведя, которого Чонгук держал под мышкой. — Па-па! — вдруг сказал малыш и протянул ручки к Чонгуку. Чонгук замер. Медведь выпал из его рук. — Что он сказал? — Он сказал «папа», — Чимин улыбался, и в его глазах стояли слёзы. — Он назвал тебя отцом. — Папа, — повторил Мингуки и снова потянулся к Чонгуку. Чонгук взял сына на руки и прижал к груди. Малыш тут же схватил его за нос и засмеялся. Чонгук смеялся вместе с ним — и плакал. Чимин стоял рядом, обнимая их обоих, и чувствовал, как сердце переполняется счастьем. Вечером они собрали детскую вместе. Кроватка встала у окна, выходящего на сосны. Ночник-луна зажёгся мягким светом. Игрушки расселись по полкам. Мингуки уснул в своей новой постели, обняв плюшевого медведя, и засопел тихо и мирно. Чонгук и Чимин стояли в дверях детской, глядя на сына. — Он прекрасен, — прошептал Чонгук. — Весь в тебя, — ответил Чимин. — Нет, в тебя. Посмотри на эти волосы. На эти ямочки. — Глаза твои. Чонгук закрыл дверь детской и повернулся к Чимину. В коридоре было темно, только лунный свет падал из окна. — Пойдём, — сказал Чимин и потянул его за руку в спальню. Они не дошли до кровати. Чимин толкнул его на край постели, забрался сверху и оседлал бёдра. Его губы впились в губы Чонгука, а пальцы уже расстёгивали пуговицы на его рубашке. — Я хочу второго ребёнка, — прошептал он, отрываясь на секунду. Чонгук посмотрел на него — на раскрасневшиеся щёки, на сияющие глаза, на светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас. Я хочу, чтобы ты снова наполнил меня. Чтобы у Мингуки был брат или сестра. Чтобы наша семья стала больше. Чонгук не ответил словами. Он перехватил инициативу, уложил Чимина на спину и навис над ним. Его руки гладили талию омеги, живот — уже плоский, но сохранивший едва заметные растяжки от первой беременности, — поднимались выше, к груди. Губы следовали за руками. Чимин стонал и выгибался под ним. — Я хочу быть рядом, — шептал Чонгук между поцелуями. — Когда ты будешь рожать. Хочу держать тебя за руку. Хочу увидеть, как врач отдаст тебе нашего ребёнка. Хочу придумать имя. Хочу, чтобы нас перевели в палату, и я сидел там всю ночь и смотрел, как вы спите. Хочу праздник в честь выписки. Хочу просыпаться по ночам и укладывать нашего сына или дочь. Чимин всхлипывал от наслаждения, от его слов, от его прикосновений. — Ещё... говори ещё... — Хочу видеть, как у малыша режутся зубки, и ты волнуешься. Хочу держать его за ручки, когда он сделает первые шаги. Хочу всё. Всё, что у нас украли с Мингуки. Всё, чего я не видел. Верни мне это. Подари мне это. — Да, — выдохнул Чимин, садясь на него сверху и насаживаясь сам. — Да, да, да... давай сделаем второго... прямо сейчас... Он скакал на нём, запрокинув голову, и его стоны заполняли спальню. Чонгук держал его за бёдра, помогал, направлял, входил глубоко и сильно. Он кончил в него с глухим рычанием, прижимая к себе так крепко, будто хотел врасти в него навсегда. Но они не остановились. Всю ночь они занимались любовью — в спальне, в душе, в гостиной у камина, на кухонном столе, в коридоре, прижавшись к стене, чтобы не шуметь. Везде, кроме комнаты Мингуки. Там было тихо. Там спал их первенец, их чудо, их Мингуки. Под утро, обессиленные и счастливые, они лежали в постели. Чимин уткнулся носом в плечо Чонгука, перебирая пальцами татуировку дракона на его предплечье. — Как думаешь, получилось? — прошептал он. — Получилось, — ответил Чонгук и поцеловал его в макушку. — Я знаю. Я чувствую. — Мальчик или девочка? — Не важно. Лишь бы был похож на тебя. — Нет, на тебя. У нас уже есть один маленький Чонгук. Теперь нужна маленькая Чимин. — Тогда пусть будет девочка. С твоими ямочками и твоей улыбкой. Чимин засмеялся и закрыл глаза. За окном начинался рассвет. В детской тихо завозился Мингуки — скоро проснётся. В доме пахло любовью, пионами и мёдом. И где-то там, под сердцем Чимина, возможно, уже зарождалась новая жизнь.

***

Чонгук проснулся оттого, что было тесно, жарко и невыносимо хорошо. Он не сразу понял, что происходит — только почувствовал влажный жар вокруг своего члена и ритмичные движения сверху. Открыл глаза. Чимин скакал на нём. Светлые волосы растрепались по обнажённым плечам, голова запрокинута, губы приоткрыты. Он двигался медленно, но глубоко, и его пальцы впивались в грудь Чонгука. Увидев, что альфа проснулся, он улыбнулся — хищно, довольно, с теми самыми ямочками. — Доброе утро, — выдохнул он, не сбавляя темпа. Чонгук улыбнулся в ответ и положил руки на его бёдра, помогая двигаться, направляя, входя ещё глубже. — Доброе утро, — прошептал он. — Мне нравится, как ты меня будишь. Чимин прижал ладонь к своему животу и застонал. — Я чувствую тебя... так глубоко... прямо здесь, — он надавил чуть сильнее. — Твой член... я чувствую, как он входит. Как режется. Так глубоко. — Всё равно через два месяца узнаем, получилось или нет, — Чонгук говорил низко, хрипло, двигая бёдрами в такт. — Но мы оба знаем правду. Мой член создан для тебя. Только для тебя. Ты можешь по-быстрому забеременеть от меня. Это доказано. Чимин рассмеялся, но смех перешёл в стон, когда Чонгук толкнулся особенно сильно. — Ну и самооценка у тебя, — выдохнул он. — А разве нет? — Чонгук приподнялся и перехватил инициативу, укладывая Чимина на спину и нависая сверху. Он вошёл снова — медленно, до самого основания. Чимин закричал. — Посмотри на себя. Ты просишь меня. Ты скачешь на мне. Ты скучал по этому члену. — Да! — признался Чимин, обхватывая его ногами. — Да, я скучал! Целый год я думал о тебе. О твоём члене. О том, как ты наполняешь меня. Я... я, наверное, ради этого члена тебя и простил! Он засмеялся, и Чонгук засмеялся вместе с ним, не прекращая двигаться. — Только ради члена? — Ну, может, ещё ради твоих глаз. И рук. И того, как ты готовишь завтрак. Но член — в топе списка. — Я польщён, — Чонгук поцеловал его, глубоко и страстно. — Потому что только этот член будет долго в тебе находиться. Очень долго. И много детей зародится от него. Он кончил с рычанием, заполняя Чимина до самого конца. Чимин закричал и кончил следом, сжимаясь вокруг него. Они лежали, тяжело дыша, и Чонгук не выходил из него ещё долго — просто оставался внутри, прижимая омегу к себе. — Ты правда думаешь, что получилось? — прошептал Чимин, касаясь своего живота. — Я знаю, — ответил Чонгук и поцеловал его в метку. — Но для страховки можем повторить. Весь день. Всю неделю. Весь год. — Ты ненасытный. — Только с тобой. Только для тебя. Всегда.

***

Прошло шесть месяцев. Загородный дом утопал в осенней листве. Сосны золотились в лучах заходящего солнца, а из открытого окна кухни доносился смех — низкий, мужской, и звонкий, детский. Чонгук стоял у плиты. На нём был фартук — тот самый, который когда-то носила Хесук, — и он сосредоточенно мешал что-то в кастрюле. Мингуки, которому уже исполнилось два года, сидел на столешнице рядом, болтал ногами и деловито перебирал формочки для печенья. — Папа, звёздочку! — требовал он, протягивая формочку отцу. — Звёздочку? Хорошо, — Чонгук брал кусочек теста, раскатывал его и вырезал звезду. — А теперь давай положим её на противень. Вот так. Ты молодец. Мингуки сиял. Он был копией Чимина — светлые волосы, ямочки, та же улыбка, — но глаза были отцовские: тёмные, большие, внимательные. Чимин сидел в кресле у окна и смотрел на них. Его огромный живот — шесть месяцев, вторая беременность — покоился на коленях. Он чувствовал, как малыш пинается внутри, и улыбался. Не верилось, что это его жизнь. Что этот мужчина в фартуке, вырезающий печенье со своим сыном, — тот самый альфа, который когда-то похитил его и стёр память. Что эта кухня, залитая вечерним светом, — его дом. Что этот малыш, который сейчас тянет руки к противню, — его первенец. Что всё это — настоящее. Ын и Аманда уехали обратно в Англию ещё три месяца назад. Они приходили попрощаться — Аманда обнимала Чимина и говорила: «Ты спас его. Ты спас их всех». Ын жал руку брату и сказал: «Я горжусь тобой. Впервые в жизни — по-настоящему». Родители Чонгука тоже уехали. У них были дела в Корее, но перед отъездом Хесук долго обнимала Чимина. «Мы доверяем тебе нашего сына, — прошептала она. — Ты — лучшее, что с ним случилось. Вы справитесь. И пожалуйста, береги своего второго малыша. И себя». Минхо просто кивнул и сказал: «Присматривай за Чонгуком. Ты единственный, кто умеет». И ушёл, не оборачиваясь, чтобы никто не увидел его лица. Чимин смотрел им вслед и чувствовал странное тепло. Они не были идеальной семьёй. Они совершали ошибки. Страшные ошибки. Но они любили. По-своему, несовершенно, но любили. Ночью, когда Мингуки уснул в своей детской с лунным ночником, Чонгук и Чимин остались вдвоём. Чимин лежал на боку — с огромным животом уже трудно было устроиться иначе. Чонгук лёг рядом и начал целовать его. Медленно. Нежно. Каждую клеточку. Сначала — висок. Потом — веки, брови, переносицу. Кончик носа. Ямочки на щеках, которые он так любил. Губы — мягко, едва касаясь. Подбородок. Шею. Метку, которую Чимин не смог стереть. Плечи. Ключицы. Руки — от запястий до локтей, от локтей до плеч. Каждый палец. Каждую костяшку. Грудь, которая стала чувствительной из-за беременности — Чонгук целовал её особенно осторожно. Огромный живот, под которым рос их второй ребёнок, — к нему он прижимался губами долго, что-то шептал, и малыш внутри пинался в ответ. Бёдра — туда, где кожа была особенно нежной. Колени. Ступни. Чимин лежал и плакал — тихо, беззвучно, от переполнявшей его любви. — Я люблю тебя, — шептал Чонгук между поцелуями. — Каждую твою клетку. Каждый волосок. Каждую растяжку. Каждую слезинку. Я люблю тебя, Чон Чимин. Мой муж. Моя пара. Моя жизнь. — Я тоже люблю тебя, — ответил Чимин, притягивая его к себе. — Несмотря ни на что. Вопреки всему. Я люблю тебя, Чон Чонгук. И я рад, что ты не отпустил меня тогда. Что боролся. Что ждал. Что верил. Чонгук прижался лбом к его лбу. — Это только начало, — прошептал он. — У нас впереди целая жизнь. Я буду любить тебя каждый день. Каждую минуту. До самой старости. До последнего вздоха. — Обещаешь? — Обещаю. Они уснули в объятиях друг друга — двое людей, прошедших через ложь, боль и потерю, чтобы найти настоящую любовь.

***

Два месяца спустя в их семье родилась девочка. Её назвали Ханби — Звёздный дождь. У неё были тёмные волосы отца и ямочки матери. Мингуки, увидев сестру впервые, сказал: «Моя». И больше никого к ней не подпускал. Чонгук стоял в дверях палаты и смотрел, как Чимин держит на руках их дочь, а Мингуки сидит рядом и осторожно гладит крошечную ладошку. Он вспомнил всё: Париж, галерею, первую встречу, аварию, ложь, боль, разлуку. И подумал, что если бы ему дали шанс прожить жизнь заново — он бы ничего не изменил. Потому что каждая ошибка, каждое преступление, каждая слеза привели его сюда. К этой палате. К этой семье. К этому счастью. Он вошёл, взял сына на руки, обнял мужа и дочь. Четыре фигуры слились в одно целое. Полотно их жизни было наконец дописано. И оно было прекрасным.

***

Прошло три года. Загородный дом утопал в летней зелени. Сосны, ставшие свидетелями стольких бурь — и счастья, и горя, и возрождения, — мирно шумели под тёплым ветром. На лужайке перед домом играли дети. Мингуки, которому уже исполнилось пять, бегал с сачком за бабочками. Его светлые волосы, унаследованные от Чимина, сияли на солнце. Он был серьёзным не по годам — особенно когда дело касалось защиты младшей сестры. Ханби, которой недавно исполнилось два, ковыляла за братом на пухлых ножках, размахивая игрушечным ведёрком. Тёмные волосы отца рассыпались по плечам, а на щеках играли те самые ямочки — материнские. Чимин сидел на веранде в плетёном кресле. На его коленях лежал альбом для рисования, но карандаш замер в пальцах — он просто смотрел на детей и улыбался. Его волосы снова отросли до пояса, светлые, струящиеся, и Чонгук каждое утро расчёсывал их с тем же благоговением, что и годы назад. Чонгук вышел из дома с подносом — лимонад, нарезанные фрукты, печенье, которое они пекли с Мингуки. Он поставил поднос на столик, обнял Чимина со спины и поцеловал в метку. Метку, которую невозможно стереть. Метку, которая прошла через огонь, воду и медные трубы и осталась. — О чём думаешь? — спросил он. — О том, как я счастлив, — ответил Чимин. — О том, что если бы мне тогда, в Париже, кто-то сказал, чем всё закончится... я бы не поверил. — Я бы тоже не поверил, — Чонгук сел рядом и взял его за руку. — Помнишь тот день? В галерее? Ты стоял и смотрел на «Рассвет над Сеной». Я подошёл и спросил: «Вам нравится?» А ты ответил: «Картина хорошая». И я подумал: какой скупой на слова альфа. Чонгук тихо рассмеялся. — Я не мог говорить. Я смотрел на тебя и не мог дышать. Ты был самым прекрасным, что я видел в жизни. И я испугался. Испугался, что ты исчезнешь. Что я тебя не получу. Что ты никогда не будешь моим. Я был глупым, сломленным, отчаянным. Я сделал столько ошибок. Столько непоправимого. Чимин повернулся к нему и заглянул в глаза. — Ты сделал много плохого, — сказал он тихо. — Но ты изменился. Ты стал тем человеком, которого я вижу перед собой сейчас. И я люблю этого человека. Не того, из прошлого. А этого. Настоящего. — Я стал им благодаря тебе, — ответил Чонгук. — Ты — мой свет. Моё спасение. Ты вытащил меня из такой тьмы, из которой я сам бы никогда не выбрался. И я благодарен тебе за каждый день. За каждую секунду. За Мингуки. За Ханби. За эту жизнь. Ханби, услышав своё имя, повернулась и заковыляла к веранде. — Папа! — закричала она. — Папа, смотри! Бабочка! Чонгук спустился с веранды, подхватил дочь на руки и поднёс к цветущему кусту, где сидела большая жёлтая бабочка. Мингуки тут же подбежал к ним, размахивая сачком. Чимин смотрел на них, и его сердце переполнялось. Через час они сидели на пледе под соснами — вся семья. Чонгук лежал на спине, а Мингуки и Ханби ползали по нему, смеясь и щекоча. Чимин сидел рядом, прислонившись спиной к стволу сосны, и рисовал их — быстро, лёгкими штрихами, чтобы успеть запечатлеть этот момент. — Знаешь, — вдруг сказал Чонгук, отбиваясь от детей, — я думаю, что наша история ещё не закончена. — Конечно, не закончена, — Чимин улыбнулся. — У нас впереди ещё много всего. Школа, подростковые бунты, первая любовь Мингуки, первое разбитое сердце Ханби. Мы будем ссориться, мириться, плакать и смеяться. Это и есть жизнь. — Я хочу ещё детей, — вдруг заявил Чонгук. Чимин поперхнулся лимонадом. — Что?! — Ещё одного. Или двух. Я хочу, чтобы дом был полон. Чтобы за этим столом сидела целая футбольная команда. — Ты с ума сошёл. — Возможно. Но ты же меня всё равно любишь. Чимин покачал головой, но улыбка его стала ещё шире. — Люблю. Больше, чем ты можешь себе представить. Солнце медленно опускалось за сосны, окрашивая небо в розовый и золотой. В доме зажглись первые огни. Где-то там, за океаном, в Корее, Тэхён и Намджун жили своей жизнью. Юнги и Сана растили маленького Чимина. Ын и Аманда строили дом в английской провинции. Родители Чонгука наслаждались заслуженным покоем и каждые выходные звонили по видеосвязи, чтобы увидеть внуков. А здесь, в загородном доме, спрятанном среди сосен, маленькая семья из четырёх человек сидела на пледе и смотрела, как заходит солнце. Мингуки положил голову на колени Чимина. Ханби уснула на груди у Чонгука. И два альфы — один бывший похититель, другой бывшая жертва — сидели рядом, держась за руки, и знали, что всё было не зря. — Я люблю тебя, — прошептал Чонгук. — Я знаю, — ответил Чимин. — И я люблю тебя. Навсегда. Это не было концом. Это было началом.