×Испытание на выносливость×

— Признайся, они тебя купили дорогими подарками и красивыми словами под открытым небом, когда ты в очередной раз сливался с ними в страстном танце? — скрестив руки на груди, спросил ворчливым голосом Юнги. От такого двусмысленного намёка омега моментально напрягся. Его организм сделал глубокий вдох, затем медленный выдох. — Сейчас не Средневековье. Я не товар на «чёрном рынке», чтобы меня можно было покупать или продать, — задумчиво проговорил младший и упёрся руками в траву, чтобы поспешно подняться на ноги. Но альфа не позволил совершить это действие до конца. Он перехватил брата под локоть и с размаху усадил обратно. Послышалось тихое «ох» и недовольное сопение. — Тогда, почему ты вечно прощаешь его и делаешь из них идеальных мужчин? Что особенного они сделали лично для тебя или для нашей семьи? Почему пока мы тут в действительности страдаем, ты отчаянно мечтаешь о них и днём, и ночью, словно твой организм сошёл с ума? — уже на повышенных тонах проговорил Юнги, не отводя взгляда от тёмных глаз Хосока. — Те люди единственные среди внешнего шума услышали мою истинную особенность. Они знают: я в последние время стеснительным стал. Когда же я умру и мне будут проводить вскрытие, моё тело рефлекторно моментально очнётся. Затем губы беззвучно умоляюще попросят вернуть одежду и именно в этот момент они окажутся рядом, без лишних вопросов помогут мне одеться, — грустно улыбнулся омега, немного щуря глаза. Юнги на мгновение завис, глупо задержав дыхание. Тяжёлый, обвиняющий вздох застрял где-то посреди его горла. Он ожидал услышать, что угодно: оправдания, пафосные речи о «неземной любви», перечисление каких-то мнимых достоинств этого альфы… Но точно… НЕ ЭТО. — Ты… ты сейчас серьёзно? — альфа наконец обрёл дар речи, но его голос мгновенно потерял всю прежнюю грозную уверенность. Мужчина медленно разжимает пальцы, выпуская локоть брата. — То есть, пока я думаю о том, сможет ли этот тип защитить тебя от реальных проблем, ты планируешь, как они будут прикрывать твой голый труп в морге? Хосок тихо фыркнул, отряхивая ладони от сухой травы и налипшей земли. Напряжение, сковавшее его плечи минуту назад, бесследно испарилось. — Именно так, хён. Может, во мне просто просыпается дикий зверь, хён? Я ведь рефлекторно ищу защиту даже тогда, когда их нет рядом, — омега всё-таки поднялся на ноги, на этот раз без сопротивления. Он посмотрел сверху вниз на старшего брата. В его карих глазах заплясали весёлые смешинки. — Принимать кого-то за красивые слова — это просто, а вот понимать чужих внутренних демонов и принимать их со всеми странностями — это редкость. Они не попытались переделать меня. Они просто… знают, где у меня болит, даже если это всего лишь моя глупая скромность. Юнги остался сидеть на траве, запрокинув голову и глядя на залитое предзакатным солнцем лицо Хосока. Он до боли сжал челюсти, борясь с подступающим чувством поражения. Ему, как старшему, отчаянно хочется продолжить ворчать, назвать младшего невыносимым романтиком и чудаком, но… Чёрт бы побрал этого Хосока. Он умеет бить своими доводами прямо в цель. — Ладно, — бурчит Юнги, поднимаясь вслед за братом и демонстративно отряхивая свои тёмные брюки. — Но если этот твой «идеал» опоздает со штанами, когда ты решишь воскреснуть на операционном столе, я лично настучу ему по голове. Хосок звонко рассмеялся, и этот звук окончательно развеял остатки семейной ссоры. — Договорились, хён. Идём домой, а то нас уже потеряли. — Почему-то мне кажется, что это не наши родственники потеряли тебя, а я, — уже тише добавил Юнги. Альфа быстро шагнул вперёд и взял Хосока за руку, крепко переплетая свои пальцы с чужими — словно пытаясь удержать то, что уже незаметно, но безвозвратно уходило во взрослую, чужую жизнь. Хосок замер. Его пальцы мягко ответили на крепкую хватку брата, согревая его ладонь своей. — Почему ты так думаешь? — негромко спросил омега, заставляя Юнги остановиться и повернуться к нему. — Разве сейчас я не рядом с тобой? Разве в эту секунду ты не прикасаешься ко мне? Хён, посмотри на меня, почувствуй меня. Я рядом. Я здесь. Хосок тихо прошептал последние слова и тут же смущенно опустил взгляд, чувствуя, как к щекам подступает румянец от собственной откровенности. Но руку альфы он так и не выпустил. Альфа сделал решительный шаг к омеге, сокращая между ними последнее безопасное расстояние. Он поднял свободную руку, аккуратно взял брата за подбородок, вынуждая поднять глаза, и нежно, почти невесомо погладил большим пальцем по его нижней губе. — Потому что я хочу чего-то другого, а не просто видеть тебя и чувствовать, — прошептал он, и его голос сорвался на хрип. Юнги медленно приблизился, утыкаясь своим лбом в лоб брата. Воздух между ними в мгновение ока стал горячим и осязаемым, а привычный мир вокруг окончательно перестал существовать. Хосок судорожно вздохнул, чувствуя, как земля уходит из-под ног от этой близости, но, переборов минутное наваждение, всё же нашёл в себе силы мягко упереться ладонями в грудь старшего. — Не надо так делать, Юнги-я. Ты же знаешь, что я сейчас не в том положении, чтобы пойти на рискованные поступки. Омега попытался отодвинуться, высвобождая подбородок из чужих пальцев, и сделал шаг назад. Он отчаянно нуждался в том, чтобы вернуть контроль над ситуацией и наконец возвратиться в замкнутое помещение. Но их пальцы всё ещё оставались слабо переплетены. Вспыхнувшее между ними напряжение разорвалось в дребезги от резкого, тяжёлого звука шагов, донёсшегося со стороны террасы. Хруст гравия под чужими подошвами заставил обоих парней мгновенно отпрянуть друг от друга. Окутывавшая их интимная дымка рассеялась, оставив после себя лишь липкий, парализующий страх. На дорожке стоял отец Хосока. Его грузная фигура в лучах заходящего солнца казалась огромной и зловещей, а лицо потемнело от едва сдерживаемого бешенства. Он видел всё: и переплетённые пальцы, и то, как близко альфа прижимался к омеге. Для него, человека старых и жестоких нравов, эта картина была несмываемым позором. — Так вот, значит, чем вы тут занимаетесь, пока вас вся семья ждёт? — голос отца прозвучал на удивление тихо, но от этого глухого, вибрирующего рокота у Хосока подкосились колени. — Отец, это не то, что ты… — попытался сделать шаг вперёд Юнги, закрывая брата собой, но мужчина прервал его коротким, яростным взмахом руки. — Заткнись, щенок. С тобой я поговорю позже. Старший мужчина решительно шагнул к замершему от ужаса Хосоку. Его движения были резкими, пугающе целенаправленными. Одним слитным, отработанным движением руки он рванул из шлевок своих тяжелых брюк широкий кожаный ремень. Тяжёлая пряжка со зловещим, металлическим лязгом ударилась о пряжку ремня и повисла в воздухе. Этот звук заставил Хосока судорожно втянуть в себя воздух. — В кабинет. Живо, — выплюнул отец, хватая омегу за предплечье мёртвой хваткой. Пальцы мужчины въелись в нежную кожу до белых пятен. Хосок даже не успел вскрикнуть — отец с силой дёрнул его на себя, буквально волоча за собой по гравийной дорожке в сторону дома. Омега едва успевал переставлять ноги, спотыкаясь и беспомощно оглядываясь на Юнги. Весь его недавний лукавый и уверенный вид испарился, оставив лишь беззащитного, смертельно напуганного омегу. Альфа рванулся было следом, его глаза полыхнули опасным огнём, но отец, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Только попробуй сделать шаг к двери, Мин. И из этого дома он уедет прямиком в закрытый пансионат. Навсегда. Дверь дома с грохотом захлопнулась, отрезая Юнги от брата. Отец тащил Хосока по длинному коридору. Омега молчал, лишь тихо и часто дышал, с ужасом глядя на зажатый в правой руке мужчины кожаный ремень, хвост которого тяжело шлёпал по полу с каждым шагом. Гнев отца был непреклонен, и Хосок знал — за закрытыми дверями кабинета его ждёт самое суровое и унизительное наказание за всю его жизнь. Тяжёлая дубовая дверь кабинета захлопнулась с глухим, обрывающим всякую надежду стуком. Отец с силой толкнул Хосока вперёд, и омега, не удержавшись на ногах после грубой спешки, позорно полетел на колени прямо посреди комнаты. В ковре утонул звук его тихого, сдавленного всхлипа. В полумраке помещения, у массивного стола, уже ждали двое. Сокджин и Намджун — личные помощники отца, преданные альфы, чьи лица сейчас напоминали бездушные каменные маски. В их глазах не было ни капли сочувствия, лишь холодная готовность выполнять любой приказ хозяина. — Поднимите его и зафиксируйте, — ледяным тоном скомандовал отец, проходя вглубь комнаты. Намджун сделал шаг вперёд и без лишних слов рывком поднял Хосока с пола, усаживая на массивный деревянный стул с высокой спинкой. Омега попытался дернуться, его охватила паника, но Сокджин тут же перехватил его запястья. Движения альф были отточенными и пугающе быстрыми: в ход пошли заранее приготовленные прочные кожаные ремни. Намджун намертво притянул щиколотки Хосока к ножкам стула, а Сокджин в это время жёстко зафиксировал его руки на подлокотниках, затягивая пряжки до упора. Хосок лишь беспомощно хватал ртом воздух, чувствуя, как ремни намертво въедаются в кожу, лишая всякой возможности пошевелиться. Когда приказ был выполнен, помощники синхронно отступили на шаг назад, оставив беззащитного, тяжело дышащего омегу один на один с родителем. Отец медленно подошёл ближе. В его руках всё ещё был тот самый ремень со штанов. Мужчина обошёл стул со спины, заставляя Хосока в ужасе замереть, не имея возможности даже обернуться. Вдруг широкая полоса грубой кожи захлестнула шею омеги. Отец резким, безжалостным движением обернул ремень вокруг его горла и потянул за концы, натягивая его, как ошейник, и заставляя Хосока судорожно запрокинуть голову назад. Воздух в лёгких постепенно закончился, горло сдавило удушающим кольцом, а перед глазами поплыли тёмные круги. — Ну и где же теперь твоя хвалёная гордость, Хосок? — раздался прямо над его ухом безжалостный, тихий шёпот отца, пока пальцы мужчины крепко удерживали кожаную петлю на его шее. — Моя гордость при мне. Но вот, почему ты со мной так поступаешь, я до сих пор не понимаю. Неужели я возбуждаю тебя в таком беспомощном виде? — еле двигая языком, спросил младший. Такие храбрые слова, прозвучавшие хрипло и едва разборчиво из-за сдавленного горла, на мгновение заставили воздух в кабинете окончательно заледенеть. В этой отчаянной, хлёсткой фразе смешались остатки его упрямой гордости и глубокая, горькая обида на собственного родителя. Лицо отца от такой дерзости исказилось неописуемой яростью. Мужчина резко, с силой дёрнул ремень на себя, заставляя Хосока до боли выгнуть шею и беззвучно схватить ртом воздух, которого и так катастрофически не хватало. — Замолчи! Как ты смеешь открывать свой грязный рот?! — прорычал отец, и в его голосе звенящим эхом отозвалось глубокое отвращение к собственному сыну. Он наклонился ещё ближе к лицу омеги, едва сдерживая желание ударить. — Ты — позор этой семьи. Ты нарушил все возможные границы, опустился до омерзительной, противоестественной связи под моими окнами, а теперь смеешь обвинять меня в своих собственных извращенных мыслях? — рявкнул он на ухо. Сокджин и Намджун, стоявшие поодаль, даже не шелохнулись, оставаясь безмолвными исполнителями чужой воли, хотя градус безумия в комнате уже превышал все мыслимые пределы. Отец немного ослабил хватку ремня — лишь настолько, чтобы Хосок не потерял сознание, но кожаное кольцо продолжало жестко давить на гортань. — Я выбью из тебя эту дурь, Хосок, — тихо, с леденящей душу уверенностью пообещал мужчина, перехватывая свободный конец ремня поудобнее. — Раз уж ты не понимаешь слов, ты прочувствуешь это по-другому. Ты будешь сидеть здесь до тех пор, пока до твоего скудоумного мозга не дойдет, какое ничтожество ты из себя представляешь. — Это ты меня сделал таким. Это из-за тебя всё началось. Именно ты творил со мной всё, что тебе вздумалось, вот и другие начали так себя вести, — прохрипел отчаянно Хосок и пытался сдвинуть колени. В воздухе повисла звенящая, удушливая тишина. Слова Хосока, прозвучавшие сквозь хрип, ударили наотмашь, обнажая старую, уродливую правду, которую в этом доме годами пытались похоронить под маской благополучной строгости. Лицо отца на мгновение окаменело. Намджун и Сокджин, до этого момента стоявшие как неживые изваяния, едва заметно переглянулись — краем уха они давно знали о тёмных тайнах этой семьи, но услышать подобное вслух, лицом к лицу, было сродни взрыву. — Закрой рот, — процедил отец. В его голосе больше не было громыхающей ярости, остался лишь ледяной, мертвенный холод человека, чьи самые грязные грехи только что вытащили на свет. — Твои жалкие попытки переложить свою вину на меня тебе не помогут. Хосок, превозмогая боль в зажатом горле, яростно рванулся всем телом. Он попытался в очередной раз сдвинуть колени, освободиться от жесткой хватки кожаных пут, но Намджун, повинуясь короткому кивку хозяина, шагнул вперед и навалился тяжелой ладонью на бедро омеги, намертво прижимая его ноги к каркасу стула. — Сиди смирно, — безэмоционально, глухо произнёс Намджун, фиксируя парня в абсолютно беспомощном положении. Отец обошел стул и встал прямо перед Хосоком, глядя на него сверху вниз. Ремень на шее омеги натянулся сильнее, заставляя его запрокинуть голову. — Ты будешь сидеть здесь столько, сколько я посчитаю нужным, — тихо прорычал мужчина, и в его глазах отразилось глухое, непреклонное безумие. — И никто в этом доме тебе не поможет. Ни Юнги, ни твой новый альфа. Ты останешься здесь один на один со своим прошлым. — Никто не поможет? Какого ты высокомерного мнения о себе, господин Чон. Ты ведь даже не знаешь наверняка с кем я встречаюсь, — тяжело дыша, выдавил из себя омега и краем глаза мельком скользнул по Намджуну и Сокджину, а затем снова посмотрел на отца. Сокджин уверенным, размеренным шагом подошел ближе к привязанному омеге. На его лице не отразилось ни тени сомнения, когда он вытащил из кармана плотный кляп и тяжелые, тускло поблескивающие цепочки. — Ох, после этих слов даже я не могу теперь оставить Хосока, ведь по сути мы все начали наказывать его и ну… — негромко, почти деловито произнес Сокджин, обращаясь к отцу омеги, пока его пальцы ловко расправляли ремни кляпа. — …и оставлять его без полного присмотра в таком положении просто неразумно. Намджун молча перехватил цепочки, помогая закрепить их концы на массивных ножках стула, чтобы полностью исключить даже малейшую возможность для Хосока дернуться или попытаться ослабить путы. Металл глухо зазвенел, ограничивая движения омеги окончательно. Сокджин наклонился к самому лицу Хосока. Тот попытался сжать челюсти, но альфа грубо и властно нажал пальцами на основания его щек, вынуждая открыть рот, и ловко протолкнул кляп внутрь, туго затянув ремни на затылке. Всякие попытки омеги говорить или защищаться теперь превратились лишь в глухое, беспомощное мычание. Отец удовлетворенно кивнул, оценив расторопность своих подчинённых, и выпустил из рук конец ремня, оставив его петлей лежать на шее задыхающегося сына. — Правильно. Присмотрите за ним как следует, — холодно бросил мужчина, направляясь к своему рабочему столу. — Он останется здесь на всю ночь. Пусть хорошенько обдумает свое поведение в полной темноте и тишине. Кляп, плотно зажатый между челюстями, заглушал любые звуки, превращая их в невнятные, едва различимые шумы. Но Хосок, собрав последние остатки сил, всё же приподнял отяжелевшую голову. Его затуманенный, расфокусированный взгляд, застланный подступающими слезами от удушья и пережитого шока, медленно скользнул по присутствующим в комнате альфам. Омеге едва хватало кислорода, сознание балансировало на грани обморока, но сквозь пелену боли и унижения он заставил себя посмотреть на Сокджина и Намджуна. Через силу, едва двигая онемевшим языком и превозмогая сопротивление плотной ткани во рту, омега выдавил из себя глухие, еле слышные звуки. Это была парадоксальная, едва уловимая попытка высказать слова благодарности — за то, что они забрали контроль над его наказанием у обезумевшего от ярости отца, или за то, что их путы, какими бы жёсткими они ни были, принесли с собой пугающую, но всё же определённость. Сокджин на мгновение замер, внимательно вглядываясь в искажённое лицо младшего, но на его каменном лице не дрогнул ни один мускул. Он лишь едва заметно поправил цепочку на подлокотнике, проверяя надёжность фиксации. Отец, уже сидевший за своим столом в глубине кабинета, даже не повернул головы на этот хриплый звук. Для него всё было кончено: покорность сына была лишь вопросом времени и правильного давления. Мужчина махнул рукой своим помощникам, давая понять, что аудиенция окончена, и в комнате воцарилась тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая лишь неровным, прерывистым дыханием привязанного к стулу омеги. Хосок медленно потёрся щекой о собственное плечо, пытаясь избавиться от едкой влаги, застилавшей глаза и мешавшей видеть происходящее. Пелена слёз частично сошла, и Хосок снова осмотрелся вокруг, словно пытаясь получше разглядеть замершие в полумраке фигуры альф. Через мгновение сквозь плотно затянутый кляп наружу прорвался лишь слабый, прерывистый выдох. Губы Хосока дернулись, и он тихо прошептал что-то совершенно нечленораздельное — тихий, горький звук, который растаял в тяжелом воздухе кабинета, так и не будучи понятым никем из присутствующих. Намджун перевёл взгляд с Хосока на Сокджина, безмолвно проверяя, все ли сделано правильно. Цепочки и кожаные ремни держали омегу намертво, не оставляя ни единого шанса на побег или случайное движение, способное ослабить узлы. Отец продолжил тем временем молча перебирал бумаги на своем столе, полностью игнорируя присутствие сына, как будто тот уже превратился в безжизненный элемент интерьера. — Мы закончили здесь. Идите, — не оборачиваясь, глухо распорядился глава семейства. Помощники синхронно склонили головы и направились к выходу, оставляя Хосока наедине с его мыслями, пугающей тишиной и леденящим ожиданием того, что принесет эта ночь. Паника накрыла Хосока с головой, едва он заметил, как Намджун и Сокджин разворачиваются к выходу. Омега широко распахнул глаза, в которых застыл первобытный ужас. Стоило этим двоим переступить порог, и он останется один на один с отцом. Хосок слишком хорошо знал этого человека — запертые двери кабинета развязывали ему руки, и в ход могли пойти такие методы воздействия, после которых омега просто сломается, навсегда потеряв контроль над собственным разумом и телом. Цепочки и кожаные ремни натянулись, когда Хосок отчаянно, до боли в суставах, принялся ерзать и биться на стуле. Металл зловеще загремел, но эти звуки казались слишком ничтожными, чтобы остановить уходящих альф. Собрав всю оставшуюся волю и последние силы, омега глубоко вдохнул через нос и издал сквозь плотную ткань кляпа самый громкий, протяжный и призывный стон, на который только был способен. В этот хриплый, надрывный звук он вложил всю свою беспомощность и мольбу о спасении. Хосок отчаянно надеялся, что Сокджин и Намджун, несмотря на свои каменные маски, поймут этот скрытый сигнал. Поймут, что нужно немедленно действовать: вызывать Тэхёна или Чонгука, рисковать, ломать приказы главы семейства — делать что угодно, потому что счет шел на минуты. Если помощь не придет, живым из этого кабинета омега сегодня может просто не выйти. Звук разорвал давящую тишину комнаты. У самой двери Намджун на долю секунды замер, едва заметно поведя плечом, а пальцы Сокджина сильнее сжали дверную ручку. Они оба прекрасно расслышали этот отчаянный призыв. Секунды текли томительно долго, превращаясь для Хосока в настоящую вечность. Заметив, что Сокджин и Намджун замерли у самого порога, омега мгновенно прекратил свои отчаянные попытки вырваться. Он замер, боясь даже вздохнуть, и лишь прерывисто хрипел сквозь плотную ткань кляпа, уставившись широко раскрытыми, полными надежды и страха глазами на спины уходящих альф. В глубине души Хосок отчаянно, до дрожи молился о том, чтобы они поняли его правильно. Ему до ужаса не хотелось верить, что эти двое — те, кого он знал столько лет, — могут обернуть его слабость против него и использовать свои новые, отточенные навыки для продолжения пыток и издевательств. Сейчас они были его единственным, призрачным шансом на спасение. Если они уйдут, за закрытой дверью кабинета начнется настоящий кошмар. Намджун медленно повернул голову, бросив короткий, тяжелый взгляд назад, на привязанного к стулу омегу. Его лицо по-прежнему оставалось непроницаемым, но в глубине тёмных глаз промелькнуло что-то едва уловимое — понимание того, насколько серьёзна угроза для жизни парня. Он едва заметно, почти синхронно кивнул Сокджину, который всё еще держал руку на дверной ручке. — Глава, мы закончили. Приказы выполнены, — ровным, лишенным каких-либо эмоций голосом произнес Сокджин, обращаясь к сидящему за столом мужчине. Отец Хосока лишь небрежно махнул рукой, даже не поднимая взгляда от документов. Для него сцена была окончена, и он полностью доверял своим людям. Сокджин плавно нажал на ручку, и тяжелая дверь кабинета со скрипом открылась. Помощники перешагнули порог, и дверь за ними захлопнулась, вновь отрезая Хосока от внешнего мира и погружая комнату в зловещую полутьму. Омега почувствовал, как к горлу подкатывает ком горького разочарования, но он не мог видеть, что происходило по ту сторону двери. Оказавшись в пустом коридоре, подальше от чужих ушей, Намджун резко остановился и заблокировал ногой шаг Сокджина. Он быстро достал из кармана телефон, его пальцы стремительно забегали по экрану, набирая короткое, шифрованное сообщение. — Код красный. Кабинет отца, — тихо, одними губами произнес Намджун, отправляя сообщение Тэхёну и Чонгуку. — Долго он там не продержится. Тот старик сегодня совсем слетел с катушек. Сокджин лишь молча кивнул, убирая руки в карманы брюк, но его челюсти были крепко сжаты. Они приняли сигнал Хосока и теперь оставалось только тянуть время до приезда тех, кто сможет остановить это безумие. Звук закрывшейся двери отрезал последнюю надежду на мягкий исход. В кабинете воцарилась удушающая, звенящая тишина, в которой отчетливо слышался лишь скрип кожаного кресла. Мужчина медленно поднялся со своего места. Этот неторопливый, тяжелый жест заставил Хосока похолодеть от ужаса. Омега инстинктивно попытался отпрянуть, изо всех сил вжимаясь спиной в жёсткую деревянную спинку стула, словно надеялся слиться с ней или провалиться сквозь землю. Ремни и цепочки тут же больно врезались в тело, напоминая о полной, абсолютной беспомощности. Шаги отца, приближающегося к нему, отдавались в ушах Хосока грохотом приближающейся катастрофы. Не в силах больше выносить этот тяжелый, давящий взгляд, омега в панике отвернулся. Он быстро перевел затуманенный взор в сторону, уставившись на массивную старинную картину, висевшую на стене кабинета. Тёмные, мрачные мазки масляной краски на холсте смазывались перед глазами, но Хосок отчаянно цеплялся за этот неодушевленный предмет, лишь бы не видеть того, что происходило прямо перед ним. Дыхание младшего стало рваным, поверхностным. Понимая, что мужчина уже стоит вплотную, Хосок судорожно зажмурился, изо всех сил сжимая веки. Оказавшись в кромешной темноте собственного страха, он продолжал мелко дрожать, всем существом молясь лишь о том, чтобы Тэхён и Чонгук успели прочитать сообщение Намджуна до того, как эта дверь откроется снова. Массивная, мозолистая ладонь безжалостно легла на макушку Хосока, пальцы грубо впились в волосы и рванули вверх, заставляя омегу против воли распахнуть глаза. Зажмуриться и спрятаться в темноте отец ему не позволил. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, — процедил мужчина. В его голосе не осталось прежнего спокойствия, только глухая, садистская ярость человека, привыкшего ломать чужие воли. Отец обошел стул и встал прямо перед Хосоком, перекрывая собой весь свет от тусклой настольной лампы. В его руке снова оказался свободный конец ремня, оставшегося петлей на шее омеги. Мужчина резко натянул его на себя. Кожа жестко врезалась в горло, полностью перекрывая доступ к воздуху. Хосок судорожно дёрнулся, цепочки на его ногах взорвались оглушительным, паническим звоном, но плотные путы Намджуна и Сокджина держали намертво. Из-под кляпа вырвался задушенный, сиплый хрип. Перед глазами омеги поплыли рваные багровые пятна, а сердце забилось в грудную клетку, как пойманная птица. Когда Хосок уже начал терять связь с реальностью, а его веки отчаянно затрепетали, отец слегка ослабил натяжение — ровно настолько, чтобы омега сделал один судорожный, болезненный вдох, кашляя и давясь слюной из-за забитого в рот кляпа. — Ты думал, что твои мелкие интрижки с Юнги останутся незамеченными? — мужчина хле́стко, наотмашь ударил свободным концом сложенного вдвое ремня по бедру Хосока. Звук удара о плотную ткань брюк прозвучал в тишине кабинета, как выстрел. Омега выгнулся всем телом, из его груди вырвался глухой, надрывный крик, застрявший в кляпе. Кожу мгновенно обожгло невыносимой, чистой болью, но это было только начало. — Ты думал, я позволю тебе позорить мое имя? Своими грязными фантазиями, своей ущербной скромностью, своей слабостью? — каждый вопрос отца сопровождался новым, безжалостным ударом ремня. Мужчина бил методично, целясь по ногам и плечам привязанного парня, намеренно избегая лица, чтобы не оставить видимых следов для чужих глаз, но причиняя максимальные страдания. Хосок метался в тисках стула, его пальцы судорожно скрючились на подлокотниках, ломая ногти о жёсткое дерево. Ремни на запястьях и лодыжках уже стерли кожу до крови, но эта боль притуплялась на фоне того, что делал отец. Из глаз омеги непрерывным потоком катились слезы, размывая силуэт стоящего перед ним палача. Внутри росла удушающая, животная паника: тело отказывалось подчиняться, лёгкие горели от нехватки кислорода из-за периодически затягивающейся петли на шее, а сознание медленно соскальзывало в спасительное беспамятство. — Я сделаю из тебя послушную куклу, Хосок. Ты выйдешь замуж за того, кого я выберу, и будешь молчать, — отец замахнулся для очередного, самого тяжелого удара, полностью теряя контроль от собственного всесилия. В этот момент где-то в глубине дома раздался приглушенный, но отчетливый грохот входной двери и яростные, поспешные шаги в коридоре. Сообщение Намджуна дошло до адресатов. Звук выламываемой входной двери и яростные крики внизу подействовали на отца Хосока, как детонатор. Понимая, что его абсолютная власть в этом доме прямо сейчас ставится под угрозу, а минуты сочтены, мужчина окончательно потерял человеческий облик. В его глазах вспыхнуло леденящее душу, маниакальное намерение: если он не может удержать этого омегу силой, он вернёт себе контроль, уничтожив его личность раз и навсегда. До основания. Чтобы пришедшие за ним альфы получили лишь пустую, осквернённую оболочку. Отец резко отшвырнул ремень и бросился к массивному сейфу за рабочим столом. Секунда, оглушительный щелчок механизма — и мужчина повернулся к Хосоку, держа в руках тяжелую фамильную печать из черненого серебра, массивную папку с документами и канцелярский нож с тускло поблескивающим лезвием. — Ты думал, тебя спасут, дрянь? — прорычал отец, стремительно приближаясь к замершему от ужаса омеге. — Ты уйдешь отсюда только моей вещью. Первый удар пришелся на то, что Хосок оберегал больше всего — на его глубокую, почти болезненную скромность. Отец грубо перехватил лезвие ножа и с треском вонзил его в ткань рубашки Хосока на груди. Омега судорожно дёрнулся в тисках ремешков, но сталь безжалостно поползла вниз. Мужчина одним яростным рывком разорвал одежду сверху донизу, обнажая бледное, покрытое липким потом и следами от ремня тело сына. Ткань с хрустом полетела на пол. Для стеснительного Хосока, который в шутку планировал прикрывать свой труп даже в морге, этот акт принудительного обнажения под безжалостным светом лампы стал ментальной смертью. Его лишили главного щита — его одежды, десакрализируя тело, выставляя его беспомощным, раздетым «товаром» перед Намджуном и Сокджином, которые, хоть и стояли за дверью, оставили свой след в этой пытке. Из-под кляпа Хосока вырвался протяжный, полный невыносимого позора и стыда мычащий плач. Он попытался сжаться, спрятаться, закрыться, но намертво стянутые на подлокотниках запястья не позволили ему сделать даже этого. Но отцу было мало. Шаги на лестнице становились всё ближе, перерастая в грохот. — Сокджин! Намджун! Назад в кабинет! Живо! — гаркнул глава семейства. Дверь приоткрылась, и помощники, вынужденные подчиняться, снова переступили порог, застывая у входа с каменными лицами, хотя в глазах Намджуна едва заметно проснулся ужас от увиденного. — Держи его руку! — приказал отец Сокджину, швыряя на колени обнажённому, трясущемуся Хосоку плотные листы брачного контракта. — Ты подпишешь это прямо сейчас. Твой муж заберет тебя в закрытое поместье на другом конце страны уже утром. Сокджин, подавляя внутреннее сопротивление под леденящим взглядом хозяина, подошел, расстегнул ремень на правом запястье Хосока и грубо заломил его онемевшую кисть, силой вкладывая перьевую ручку в исцарапанные, окровавленные пальцы омеги. Намджун в этот момент жестко нажал на плечи парня, не давая ему выгнуться. Отец схватил омегу за волосы, до боли запрокидывая его голову назад, и с силой прижал его ладонь к бумаге, заставляя чужими пальцами вывести ломаную, рваную линию подписи. Хосок отчаянно мотал головой, его слезы капали прямо на гербовую печать контракта, но юридическая петля затянулась — на глазах у свидетелей он только что был продан, превращен в бесправное имущество. — А теперь — финальный штрих, чтобы твой альфа знал свое место, — прошептал отец, и в его голосе прозвучало безумное торжество. Мужчина перевернул тяжелую серебряную печать клана. С тихим, зловещим щелчком он щелкнул зажигалкой, прогревая металл, а затем с размаху прижал фамильное клеймо к обнаженному, беззащитному плечу Хосока, прямо под ключицей. Комнату заполнил удушливый запах палёной кожи. Хосок выгнулся на стуле с такой силой, что цепочки на его ногах жалобно звякнули, готовые лопнуть. Из его горла сквозь плотную ткань кляпа вырвался страшный, животный, оглушительный крик абсолютной, чистой агонии. Отец буквально выжгал на нем метку своей вечной собственности, клеймя как непослушное домашнее животное. И именно в эту секунду, когда крик Хосока еще вибрировал в воздухе, дубовая дверь кабинета с оглушительным треском разлетелась в щепки. В проёме, тяжело дыша, с потемневшими от первобытной ярости глазами, застыли Тэхён и Чонгук. И картина, которая открылась им, превзошла любые самые жуткие кошмары: посреди полумрака на стуле сидел их омега — полностью обнаженный, беззащитный, с кляпом во рту, со следами жестоких побоев на теле, с намертво привязанными к ножкам стула ногами. На его коленях лежали подписанные чужой волей документы о продаже, а на бледном плече сочным багровым ожогом дымилось свежее фамильное клеймо Чонов, заявляющее, что Хосок больше не принадлежит себе. Омега повернул голову в сторону двери, и его глаза распахнулись ещё шире. Он задрожал ещё сильнее. Его дыхание, судорожно втянув воздух через нос, пока грудная клетка болезненно замерла в наивысшей точке. В этот момент для Хосока затихли и обжигающая боль от свежего клейма под ключицей, и унизительный холод, кусающий обнаженную кожу. Существовали только они двое. Тэхён и Чонгук. Взгляд Хосока, расфокусированный и блестящий от непрекращающихся слез, метался от одного альфы к другому. Из-за плотного кляпа, глубоко загнанного между челюстей, омега не мог произнести ни слова, но его расширившиеся, затопленные первобытным ужасом и стыдом глаза кричали громче любого голоса. В них билась одна-единственная, удушающая мольба: «Не смотрите! Пожалуйста, не смотрите на меня такого!». Омега чувствовал себя грязным, выставленным на позорный показ, растоптанным прямо здесь, на этом проклятом стуле, в окружении чужих альф и бездушных бумаг. Воздух в кабинете мгновенно превратился в пороховую бочку. Тяжелые, доминантные феромоны ворвавшихся альф заполнили пространство с такой разрушительной силой, что Намджун и Сокджин инстинктивно сделали полшага назад, а отец Хосока, до этого упивавшийся своей мимолётной победой, заметно подобрался, крепче сжав в руке рукоять серебряной печати. Чонгук сделал первый шаг через обломки деревянной двери. Его лицо казалось высеченным из гранита, а вены на шее и руках вздулись от едва сдерживаемого бешенства. Он не смотрел на документы, не смотрел на отца — его взгляд был намертво прикован к багровому, дымящемуся ожогу на плече Хосока и к кожаным ремням, врезавшимся в его запястья. — Руки, — глухо, на грани ультразвукового рыка, от которого заложило уши, произнёс Чонгук, обращаясь к Сокджину, который всё еще удерживал онемевшую кисть омеги. — Убери от него свои руки. Прямо сейчас. Тэхён в это время медленно перевел взгляд на главу семейства Чон. В его карих глазах не осталось ничего человеческого — только холодная, расчётливая ярость хищника, готового рвать глотку за своё. — Вы совершили огромную ошибку, господин Чон, — тихо, но так, что стены, казалось, задрожали, произнёс Тэхён, плавно снимая пиджак и бросая его на пол. — Вы думали, что ломаете его. Но вы только что подписали смертный приговор себе и всему, что вам дорого. Отец Хосока, несмотря на сковавший комнату удушливый запах чужой доминантной ярости, нашел в себе силы высокомерно вскинуть подбородок. Его пальцы, испачканные в копоти от зажигалки, всё ещё сжимали фамильную печать, словно это серебряное орудие пытки могло защитить его от двух разъярённых хищников. — Вы забываетесь, чьи это владения! — прикрикнул он, но в его огрубевшем голосе впервые прорезалась едва заметная, трусливая дрожь. — Он — мой сын. Моя кровь. И по законам этого дома я имею право делать с ним всё, что посчитаю нужным, чтобы смыть позор! Документы подписаны, печать поставлена. Он теперь принадлежит роду Ким со всеми потрохами, и вы не имеете права… Он не успел договорить. Чонгук сорвался с места с такой скоростью, что воздух в кабинете со свистом рассекся. Одним мощным, сокрушительным ударом ноги он перевернул массивный дубовый стол отца, швыряя его в стену вместе со всеми лампами, чернильницами и стопками документов. Бумаги, включая только что подписанный под принуждением брачный контракт, разлетелись по воздуху, как белые испуганные птицы, пачкаясь в разлитых чернилах и крови. Сокджин мгновенно отпустил руку Хосока и отступил на три шага, поднимая ладони вверх в безмолвном жесте капитуляции. Намджун тоже не двинулся с места — его миссия по спасению омеги была выполнена в тот момент, когда он отправил сообщение, и теперь вмешиваться в чужую расправу было равносильно самоубийству. Тэхён двигался следом за Чонгуком, но его шаги были пугающе размеренными, тяжёлыми. Он проигнорировал отлетевшего в сторону отца, который от удара стола повалился на пол, и направился прямиком к стулу, где бился в беззвучной истерике Хосок. Увидев, как Тэхён приближается, омега судорожно попытался вжать голову в плечи. Его обнаженная грудь ходила ходуном, а из-под плотно затянутого кляпа вырывались хриплые, унизительные всхлипы. Ему было невыносимо, дико стыдно. Тэхён — всегда такой безупречный, нежный, знающий о его патологической скромности — сейчас видел его в самом низком, растоптанном состоянии. Без одежды, связанного, оскверненного чужим клеймом, которое продолжало жечь кожу, источая слабый шлейф палёного мяса. Хосок зажмурился, из-под его ресниц брызнули новые слезы, смешиваясь с потом на щеках. Он ждал осуждения, ждал брезгливости, но почувствовал лишь невероятное, окутывающее тепло. Тэхён опустился перед ним на колени прямо на испачканный ковер. В его движениях не было ни капли спешки, которая могла бы еще сильнее напугать травмированного омегу. — Тихо, маленький мой… Тихо, я здесь, — хрипло, сокрушенно прошептал альфа, и его собственный запах — густой, успокаивающий, пахнущий деревом после дождя — мягко коснулся рецепторов Хосока, вытесняя удушливый аромат гари и страха. Тэхён протянул руки и в первую очередь аккуратно, но уверенно нащупал пряжку кляпа на затылке омеги. Один щелчок — и плотная, пропитанная слюной и слезами ткань была безжалостно выброшена в сторону. Хосок судорожно открыл рот, ловя губами прохладный воздух кабинета, его челюсти свело судорогой от долгого напряжения. Из его пересохшего горла вырвался первый, по-настоящему громкий, надрывный плач: — Тэ… Тэхён-а… не смотри, пожалуйста, закрой меня… мне так больно… — Смотрю только на тебя. Ты самый красивый, слышишь? Никто больше не посмеет, — Тэхён быстро потянулся к лодыжкам, где кожаные ремни и цепи, наложенные помощниками, намертво держали ноги Хосока. Ладони альфы действовали четко: он рвал узлы, не заботясь о сохранности дорогой кожи, освобождая израненные щиколотки. В это же время в паре метров от них развернулся настоящий ад. Чонгук настиг поднявшегося на ноги отца Хосока. Мужчина попытался замахнуться серебряной печатью, но Чонгук перехватил его запястье с такой силой, что послышался отчетливый, сухой хруст ломающихся костей. Глава семейства взвыл, роняя оружие. — Ты назвал его своей вещью? — Чонгук ударил отца под дых, заставляя того согнуться пополам и позорно закашляться кровью на ковер. — Ты поднял на него руку в своем собственном доме? Ты выжег на нем свое паршивое клеймо? Каждое слово Чонгука сопровождалось новым, сокрушительным ударом. Альфа бил методично, ломая ребра, выбивая из старика всю ту спесь и иллюзию всевластия, которой тот кормился годами. Отец Хосока, еще десять минут назад казавшийся грозным и монументальным палачом, теперь жалко пресмыкался на полу, пачкаясь в собственной крови и тщетно пытаясь закрыть голову руками от ударов тяжелых армейских ботинок Чонгука. — Чонгук, хватит! Убьешь! — глухо крикнул Намджун со своего места, понимая, что если младший альфа сейчас забьет главу клана до смерти, юридических проблем будет не избежать. Но Чонгук даже не обернулся. Его глаза горели диким, первобытным огнем. Он схватил полуживого, хрипящего мужчину за шиворот, приподнял над полом и с силой впечатал затылком в стену, прямо под той самой старинной картиной, на которую Хосок отчаянно смотрел в минуты пыток. — Если я еще раз увижу тебя в радиусе километра от него, — прорычал Чонгук прямо в разбитое лицо отца. — Я сниму с тебя кожу заживо. Твоего бизнеса больше нет. Твоего влияния больше нет. Ты никто. Он брезгливо отшвырнул обмякшее тело в сторону, и мужчина мешком повалился на пол, теряя сознание. Тэхён к этому моменту полностью освободил Хосока от пут. Омега, лишившись жесткой поддержки ремней, бессильно повалился вперед, прямо в раскинутые руки альфы. Тэхён подхватил его, крепко прижимая к своей груди, и тут же накинул на его обнаженные, дрожащие плечи свой плотный, пахнущий дорогим парфюмом пиджак, надежно пряча тело младшего от любых чужих глаз. Хосок судорожно вцепился пальцами в ткань тэхёновой рубашки, зарываясь носом в его шею. Его тело крупно бил озноб, а свежий ожог под ключицей продолжал немилосердно пульсировать, требуя медицинской помощи. Чонгук тяжело, шумно дыша, подошёл к ним. Его костяшки были разбиты в кровь, но весь его яростный пыл мгновенно угас, стоило ему взглянуть на хрупкую, завернутую в пиджак фигуру омеги. Он опустился на колени рядом с Тэхёном, протягивая большую, подрагивающую ладонь и аккуратно, кончиками пальцев, касаясь заплаканной, бледной щеки Хосока. — Всё закончилось, малыш. Мы здесь. Мы забираем тебя домой, — тихо, с нескрываемой нежностью произнес Чонгук. Хосок, услышав его голос, приоткрыл один глаз и, преодолевая остатки стыда, слабо протянул ладонь, утыкаясь пальцами в ладонь Чонгука. Тэхён осторожно поднялся на ноги, держа Хосока на руках, словно тот был сделан из тончайшего, хрупкого стекла. Омега спрятал лицо на его груди, полностью отгораживаясь от разгромленного кабинета, от лежащего в крови отца и от безмолвных помощников. Чонгук встал следом, бросив последний, леденящий взгляд на Намджуна и Сокджина: — Приберите за своим хозяином. И передайте Юнги, чтобы забирал свои вещи и уходил из этого гадюшника. Хосок сюда больше никогда не вернется. Повернувшись спиной к прошлому, альфы уверенно зашагали к выходу, унося свое сокровище туда, где его больше никто и никогда не посмеет сломать. Выход из особняка Чонов напоминал побег из зоны боевых действий. Чонгук шёл чуть впереди, плечом пробивая дорогу сквозь замершую в ужасе прислугу и охрану, которая так и не рискнула встать на пути двух разъярённых лидеров крупнейших синдикатов. Тэхён нёс Хосока на руках, прижимая к себе так крепко, словно от этого зависела его собственная жизнь. Под его пиджаком омега казался совсем крошечным, невесомым и до предела хрупким. На гравийной дорожке их перехватил Юнги. Он выглядел бледным, в растрёпанной одежде, с диким взглядом — охрана отца удерживала его на улице до самого приезда подкрепления. Увидев Тэхёна с ношей, Юнги рванулся вперёд, но Чонгук жёстко выставил руку, останавливая его на полпути. — Хён, не сейчас, — глухо бросил Чонгук. — Забирай свои вещи и уходи отсюда. Намджун и Сокджин внутри, они подтвердят, что со стариком покончено. Хосока мы увозим. Юнги бросил взгляд на закутанного в чужой пиджак брата, из-под которого виднелись лишь окровавленные запястья со следами ремней. Из груди старшего альфы вырвался удушливый, полный раскаяния и ярости рык. Он понял всё без слов. Но спорить не стал — просто коротко кивнул, признавая, что прямо сейчас эти двое — единственные, кто может склеить разбитую душу его младшего брата. В машине Хосока устроили на заднем сиденье. Тэхён сел вместе с ним, не позволяя омеге соскользнуть с его колен, а Чонгук сел за руль, с силой вдавив педаль газа в пол. Черный внедорожник с визгом сорвался с места, навсегда оставляя позади проклятое поместье. В салоне горел тусклый, мягкий свет. Хосок больше не плакал навзрыд — у него просто не осталось на это слёз. Его тело продолжало мелко, судорожно дрожать от пережитого шока и шокового состояния кожи. Пиджак Тэхёна немного съехал, обнажая левое плечо, и Чонгук, мельком взглянув в зеркало заднего вида, до боли сжал руль: прямо под ключицей Хосока, на нежной, всегда безупречно чистой коже, уродливым багрово-черным пятном зияло свежее клеймо. Ожог всё ещё тлел, источая едва уловимый, страшный запах. — Тэ… Гуки… — хриплый, едва различимый шёпот Хосока заставил обоих альф внутренне содрогнуться. Горло омеги было сорвано кляпом и криками, а губы почти не слушались. — Мне стыдно… Я такой… грязный. Без одежды… перед ними всеми… Тэхён бережно перехватил его исцарапанные пальцы, поднося их к своим губам и покрывая невесомыми поцелуями каждую ранку, оставленную ремнями. — Глупенький мой, маленький… — Его голос, обычно такой уверенный и бархатный, сейчас дрожал от едва сдерживаемых слёз. — Никогда больше не говори так. Ты чище всех в этом проклятом мире. Твоя скромность — это твоя броня, и тот ублюдок просто пытался её сорвать, потому что сам погряз в грязи. Никто внутри не посмеет даже вспомнить этот вечер. Мы сотрём их из памяти. Всех до единого. Чонгук, не отрывая взгляда от ночной дороги, протянул назад свободную руку. Хосок слабо ухватился за его широкую ладонь, ища в ней спасительный якорь. — Малыш, мы едем в наш загородный дом, — тихо произнёс Чонгук, и в его тоне была непоколебимая, защищающая сила. — Там уже ждёт наш личный врач. Никаких больниц, никаких чужих глаз. Только мы. Мы обработаем это… эту отметину. И клянусь тебе, мы сделаем так, что она больше никогда не причинит тебе боли. Прибыв в уединённое поместье, скрытое среди вековых сосен, альфы действовали, как единый механизм. Врач, пожилая бета, знающая специфику их жизни, не задавала лишних вопросов. Под её чутким руководством Хосока перенесли в просторную, тёплую спальню. Самым тяжёлым этапом стала обработка ожога. Когда врач аккуратно убрала остатки пиджака, Хосок инстинктивно попытался закрыться руками, судорожно втягивая голову в плечи от невыносимого позора своего обнажения. Его патологическая скромность, растоптанная отцом, сейчас кровоточила сильнее, чем само клеймо. — Эй, посмотри на меня, — Чонгук мягко, но настойчиво перехватил его руки, усаживаясь на край кровати и закрывая своим широким телом обзор для врача. Он прижал Хосока к своей груди, утыкаясь носом в его макушку и заполняя всё его существо своим густым, успокаивающим запахом мяты и дорогого табака. — Я здесь. Я держу тебя. Смотри только на меня, Хо. Тэхён устроился с другой стороны, аккуратно придерживая брата за здоровое плечо и тихо, монотонно нашёптывая ему на ухо ласковые слова, отвлекая от резкой боли, когда врач наносила охлаждающую мазь и накладывала стерильную повязку на сожжённую кожу. — Всё, тише, маленький… Самое страшное позади, — шептал Тэхён, стирая дорожки новых слёз со шёлковых щёк омеги. Когда повязка была закреплена, а на запястья и щиколотки нанесены заживляющие кремы, врач сделала Хосоку успокоительный укол. Перед тем как уйти, она мягко добавила: «Физически он восстановится быстро. Но его ментальное состояние… Ему нужно чувствовать себя в абсолютной безопасности. Не оставляйте его одного». Как только дверь закрылась, Тэхён быстро переодел Хосока в одну из своих больших, мягких шелковых рубах, которая доходила омеге почти до колен, надёжно пряча его тело от внешнего мира и возвращая ему такое необходимое чувство защищённости. Хосок, укутанный в тёплое одеяло и пахнущий исключительно своими альфами, наконец перестал дрожать. Лекарство начало действовать, его веки отяжелели, но он всё ещё отчаянно цеплялся пальцами за ткань одежды Тэхёна и Чонгука, боясь, что стоит ему закрыть глаза — и он снова окажется на том проклятом стуле в полумраке отцовского кабинета. Чонгук аккуратно лёг сзади, обнимая омегу за талию и прижимая к своему горячему телу, создавая живой щит. Тэхён лёг лицом к нему, переплетая их пальцы и нежно целуя Хосока в лоб. — Засыпай, наше сокровище, — тихо прошептал Тэхён в полумраке спальни. — Помнишь, что ты говорил Юнги на траве? Что мы всегда будем рядом, чтобы защитить твою скромность, где бы ты ни был. Мы здесь. Ты одет, ты дома, ты в безопасности. И больше никто и никогда не посмеет властвовать над тобой. Хосок слабо, почти незаметно улыбнулся уголками губ, чувствуя, как удушающий кошмар прошлого наконец отступает под натиском этой безграничной, исцеляющей любви. Его дыхание выровнялось, и он погрузился в глубокий, спасительный сон, зная, что его чудовища наконец-то уничтожены. Тэхён и Чонгук не смыкали глаз всю ночь, чутко прислушиваясь к каждому вздоху Хосока. Примерно за час до рассвета комнатную температуру, казалось, пробила странная, аномальная волна жара. Хосок внутри одеяла заворочался, его дыхание мгновенно стало прерывистым, тяжёлым, а из груди вырвался тихий, жалобный горловой звук, который альфы никогда раньше от него не слышали. Это не было похоже на человеческий плач — скорее на растерянный писк детёныша, ищущего защиту. Чонгук мгновенно подорвался, включая тусклый ночник. — Тэ, посмотри на него… Что-то не так. Тэхён осторожно откинул край одеяла и замер, не веря собственным глазам. Шёлковая рубаха на Хосоке промокла от пота, но пугало другое: повязка на плече, закрывавшая свежее клеймо, слабо светилась тусклым, розовато-золотым сиянием сквозь марлю. Ожог больше не пах гарью. Из-под бинта струился невероятно концентрированный, пьянящий запах — смесь дикого мёда, цветущей вишни и чего-то животного, первобытного, от чего у обоих альф мгновенно перехватило дыхание, а их собственные внутренние волки глухо зарычали, признавая вожака и… пару. — Боже, Хо… — прошептал Тэхён, аккуратно срезая медицинские бинты. То, что они увидели, заставило их похолодеть от шока. Уродливого шрама от серебряной печати больше не было. На его месте кожа переродилась: фамильный герб Чонов стёрся, превратившись в изящное, пугающе красивое золотистое клеймо, напоминающее древнюю руну диких лесных гибридов. Но изменения только начинались. Тело омеги прямо на глазах ломало и перестраивало на генетическом уровне. Родовое проклятие или скрытый доселе редчайший ген, спавший в его крови и запущенный экстремальным шоком и жаром серебряной печати, вырвался наружу. Хосок судорожно выгнулся. Из его аккуратных пальцев с тихим щелчком показались небольшие, острые, слегка прозрачные коготки. Но самое поразительное произошло мгновением позже. Прямо сквозь пряди его тёмных волос на макушке, жалобно подёргиваясь от судорог, прорезались два мягких, пушистых ушка, по форме напоминающие лисьи или рысьи, с едва заметными тёмными кисточками на кончиках. Под одеялом, у самого основания поясницы, ткань рубахи натянулась, укрывая внезапно появившийся длинный, шелковистый хвост, который нервно вздрагивал в такт его рваному дыханию. Тело Хосока менялось, безвозвратно уходя от чисто человеческой природы в сторону редчайшего, первобытного гибрида. Его паническая, болезненная скромность, которая раньше была лишь психологической чертой, теперь закрепилась на физиологии — гибриды омег были известны своей абсолютной, священной неприкосновенностью для чужаков и дикой, уязвимой стыдливостью перед своей стаей. — М-малыш… — Чонгук осторожно потянулся к нему, но стоило его ладони зависнуть над порозовевшим ушком, как Хосок резко распахнул глаза. Вместо привычных карих человеческих глаз на альф взглянули огромные, затопленные янтарным блеском глаза с вертикальным, кошачьим зрачком. Хосок испуганно зашипел — этот звук получился мягким, неопасным, но в нём сквозила чистая паника. Омега мгновенно осознал изменения в своём теле. Чувствуя себя ещё более обнажённым, беззащитным и странным, он судорожно попытался прикрыть ладонями новые ушки, а хвост испуганно обвил вокруг его лодыжек, прячась под рубахой. — Не смотрите… пожалуйста, не смотрите! — его голос теперь вибрировал странными, мягкими гибридными нотками, срываясь на жалобный писк. От переизбытка чувств его уши плотно прижались к голове, уходя в защитную позицию. — Что со мной… Я чудовище… Закройте меня! Тэхён, подавив священный трепет перед проснувшейся природой их омеги, мягко перехватил его запястья, убирая их от головы. Он наклонился и нежно, едва ощутимо коснулся губами самого кончика дрожащего пушистого ушка, заставляя Хосока сладко и судорожно втянуть воздух. — Ты не чудовище, Хо… Ты наше чудо. Самое прекрасное, что этот мир когда-либо создавал, — бархатный голос Тэхёна окутал омегу, как тёплый кокон. — Твой отец хотел заклеймить тебя как вещь, но твоя истинная кровь взбунтовалась. Ты переродился. Теперь ты принадлежишь только себе… и нам. Чонгук аккуратно лёг рядом, позволяя Хосоку спрятать лицо на своей широкой груди. Большой альфа мягко, убаюкивающе начал поглаживать омегу по спине, пробираясь пальцами к основанию подёргивающегося хвоста, успокаивая растревоженные инстинкты нового гибрида. — Твою скромность больше никто не растопчет, маленький, — тихо рокотал Чонгук, чувствуя, как его внутренний альфа окончательно замыкается на защите этого хрупкого, полудикого существа. — Мы спрячем тебя от всего мира. Пусть они думают, что ты исчез. А ты просто останешься здесь, в нашей стае. В безопасности. Хосок, убаюканный их феромонами и лаской, постепенно перестал дрожать. Его зрачки немного расширились, возвращая глазам более мягкий вид. Из груди, впервые в жизни, вырвалось тихое, прерывистое, но такое уютное гибридное урчание. Он наконец-то был дома, спрятанный от чужих глаз, укутанный любовью своих альф.