Основная глава
1 июня 2026 г., 04:41
Мир всегда делился на две категории людей: тех, кто искренне верит в романтические сказки, и тех, у кого на запястье уже проступила метка.
Исторически сложилось так, что кинематограф и дешевые романы в мягких обложках десятилетиями продавали человечеству идею «родственных душ» как величайшее чудо Вселенной. На больших экранах герои встречались случайными взглядами в толпе, их запястья начинали светиться теплым золотым светом, играла трогательная музыка, и они жили долго и счастливо, понимая друг друга с полуслова. Это была красивая ложь, на которой делались миллиарды.
А потом наивные подростки сталкивались с суровой, пропитанной повседневной херней реальностью. В этой реальности магия соулмейтов давно разбилась о человеческую природу, бюрократию и безжалостный капитализм, превратившись из божественного дара в изощренную форму психологического террора.
Начиналось все банально и абсолютно не кинематографично. Метка не давалась с рождения. Она проступала в период пубертата на внутренней стороне предплечья — там, где кожа тоньше, бледнее и чувствительнее всего. И забудьте про изящные витиеватые узоры, эстетичные кельтские руны или парные татуировки с ласточками и луной. Метка выглядела так, будто кто-то встроил вам под кожу дешевую электронную читалку из нулевых. Это всегда был абсолютно сухой, бездушный печатный или системный шрифт. Чаще всего — унылый темно-серый текст, подозрительно напоминающий стандартные шрифты из вордовских документов.
Надписи не наслаивались друг на друга, превращая руку в грязное чернильное пятно. Метка работала как бегущая строка или бесконечно обновляющаяся лента новостей. Новая мысль просто безжалостно стирала старую. Если ваш соулмейт спал глубоким сном без сновидений, ваше запястье оставалось девственно чистым, даря несколько часов абсолютного, блаженного покоя.
Главной загадкой этой проклятой системы всегда оставался алгоритм ее работы. К счастью для всего человечества, метка никогда не транслировала весь поток сознания нон-стоп. Ученые давно доказали: если бы люди круглосуточно читали фоновый белый шум из подсознания своих партнеров — все эти «надо купить хлеб», «почему у меня чешется левое колено» и «какая противная бабка едет со мной в метро» — население планеты стремительно вымерло бы от массовых суицидов на почве непрекращающейся мигрени.
У мироздания был встроенный «баг-фильтр». Система выхватывала и выводила на кожу только пиковые выбросы чужого сознания. Внезапные навязчивые идеи и гениальные (исключительно по мнению их автора) озарения. Приступы неконтролируемой паники или вспышки слепого гнева. Состояние максимальной, болезненной концентрации на какой-либо задаче или острое физиологическое желание, будь то первобытный голод или сексуальное возбуждение.
Сами эмоции имели свою цветовую индикацию. В спокойном состоянии, когда партнер на другом конце ментальной связи просто зацикливался на тексте прилипчивой рекламной песни, буквы оставались тускло-серыми. Но стоило ему впасть в настоящую истерику или испытать экстаз, как шрифт менялся до неузнаваемости. Он наливался угольно-черным, становился агрессивно жирным, часто срывался на истеричный капс и начинал пульсировать в такт чужому сердцебиению. При экстремальных эмоциональных перегрузках текст мог физически обжигать кожу носителя, заставляя людей на улицах внезапно морщиться от боли или густо краснеть прямо посреди важных совещаний.
Поэтому в народе это явление называли не иначе как Великая Соулмейт-Лотерея. Вселенная, судя по всему, обладала крайне специфическим, откровенно садистским чувством юмора. Магическая связь никогда не формировалась на основе общих интересов, социального статуса, уровня интеллекта или банальной бытовой совместимости. Это был абсолютно слепой, безжалостный рандом. Вы могли быть гениальным кардиохирургом, спасшим сотни жизней, а в партнеры вам доставался безработный конспиролог, который круглосуточно думал только о том, что рептилоиды травят население через вышки связи. Вы могли быть утонченным эстетом, цитирующим классиков, а на вашей руке каждый вечер, как по расписанию, появлялось матерное расписание рейдов в онлайн-играх.
Идеальные совпадения, где люди действительно мыслили в унисон и понимали друг друга, случались дай бог раз на миллион. В девяноста девяти процентах случаев вы получали прямо под кожу чужую, нефильтрованную повседневную хуету. Люди были вынуждены годами жить с трансляциями чужих ипохондрий, проявлениями откровенного бытового идиотизма или бесконечным истеричным нытьем неудачников. Случались и поистине страшные джекпоты: в криминальных сводках регулярно мелькали сюжеты о том, как кто-то сдал полиции своего соулмейта, прочитав на собственном запястье детальный, пошаговый план ограбления ювелирного магазина.
Неудивительно, что в таком обществе очень быстро сформировалось жесткое социальное табу. Твой соулмейт становился твоим личным, несмываемым позором. Светить голой меткой на публике считалось абсолютным моветоном, признаком глубокой социальной неадекватности и маргинальности. Это было равносильно тому, чтобы распечатать историю своего браузера за последние пять лет и приклеить ее себе на лоб. Показывать кому-то свои надписи по собственной воле стало жестом либо невероятного, слепого доверия, либо вопиющего бесстыдства.
Естественно, предприимчивый капитализм моментально монетизировал этот всеобщий стыд. Вокруг сокрытия меток выросла многомиллиардная индустрия. Полки аптек и косметических магазинов ломились от термоядерных, водостойких тональных кремов и плотных консилеров, которые не брала даже кислота. В топах продаж любого масс-маркета круглый год держалась одежда с экстремально длинными рукавами. На улицах все поголовно носили широкие кожаные браслеты, спортивные напульсники или плотные эластичные бинты. А элита, у которой не было времени по утрам замазывать руки кремом в несколько слоев, скупала эксклюзивные шелковые и кашемировые манжеты с платиновыми запонками, превращая попытку скрыть свой ментальный позор в элемент высокой моды.
Жить с чужим, часто совершенно неадекватным голосом на руке было физически тяжело. Законодательство, конечно, предусматривало процедуру официального разрыва связи, но это был сложнейший, унизительный и баснословно дорогой юридический процесс. Чтобы официально отказаться от поиска партнера и получить право на вживление химического блокатора, глушащего метку, нужно было пройти все круги бюрократического ада. Требовалось собрать горы справок и доказать медицинской комиссии, что мысли вашего соулмейта наносят вам непоправимый психологический или моральный ущерб. Очереди в такие клиники растягивались на десятилетия.
А пока длились суды и тянулись годы ожиданий, люди спасались как могли. Они горстями глотали снотворное, когда их неизвестный партнер на другом конце страны (или планеты) ловил ночную паническую атаку. Скупали упаковками успокоительное. И по вечерам, прячась за никнеймами, сидели в анонимных чатах групп поддержки жертв соулмейт-лотереи, скидывая туда скрины самой лютой дичи, которая проступала у них на запястьях, просто чтобы знать — в этом бесконечном цирке абсурда они не одни.
***
Кабинет Ким Тэхена был похож на своего владельца: пугающе идеальный, выверенный до последнего миллиметра и баснословно дорогой. Панорамные окна открывали вид на деловой центр города, стены оттенка «яичная скорлупа» служили идеальным фоном для пары минималистичных картин, а на столе из цельного куска мореного дуба не было ничего лишнего. Только ноутбук, изящная перьевая ручка и керамическая чаша ручной работы, в которой зеленела идеальная нефритовая пена церемониального матча. Тэхен сделал крошечный глоток, прикрыл глаза и позволил терпкому, травянистому вкусу осесть на языке. Сегодняшнее утро требовало от него абсолютного, кристального дзена. Дверь кабинета бесшумно приоткрылась, и на пороге возник его старший ассистент, нервно прижимая к груди планшет с распечатками. — Господин Ким, — осторожно начал он, словно боясь нарушить медитативную тишину. — Коллекционеры из Гонконга будут через сорок минут. Мы подготовили зал с неоэкспрессионистами, как вы распорядились. Тэхен медленно опустил чашу на стол, не издав ни единого звука. Его лицо — фарфоровая маска холодного спокойствия — не выражало ничего, кроме легкой, снисходительной скуки. — Отлично. Но убери ту желтую абстракцию из правого коридора, — ровным бархатным голосом произнес Тэхен. — Она ломает весь композиционный ритм. Выглядит так, словно кого-то долго тошнило акрилом на холст. — Но… это же хедлайнер прошлой выставки, — робко возразил ассистент. Тэхен чуть склонил голову, и его взгляд стал острым, как скальпель. — Искусство, мой дорогой, это не то, что нарисовано на холсте. Это то, как мы заставляем покупателя себя чувствовать, глядя на этот холст. Желтый цвет в том освещении вызывает подсознательную тревогу и дешевит экспозицию. А эти коллекционеры должны чувствовать легкую меланхолию и острую необходимость расстаться с тремя миллионами долларов, чтобы эту меланхолию заполнить. Убери картину. И проверь софиты над центральной скульптурой. Свет должен падать под углом в сорок пять градусов, иначе тени съедят объем. Ассистент судорожно закивал, что-то чиркая в планшете, и испарился, плотно прикрыв за собой дверь. Тэхен довольно выдохнул. Он любил контроль. Он любил, когда все вокруг подчинялось его эстетическим правилам и его безупречному вкусу. Он гениально дергал за ниточки человеческих эмоций, заставляя людей верить, что они сами принимают решения, хотя на самом деле он подводил их к нужной покупке еще от дверей галереи. Он потянулся к чаше с матча, чтобы закрепить триумфальное спокойствие, как вдруг мироздание решило напомнить ему, что тотального контроля не существует. Кожу на внутренней стороне левого предплечья резко, болезненно кольнуло. Тэхен замер. Его идеальные брови сошлись на переносице. Зуд начал нарастать, превращаясь в обжигающее покалывание, характерное для тех моментов, когда человек на другом конце связи испытывает сильнейшее эмоциональное потрясение. — Только не снова, — прошептал Тэхен, чувствуя, как его хваленая выдержка дает трещину. — Умоляю. У меня сделка на три миллиона. Он брезгливо, кончиками пальцев, оттянул край дорогого пиджака и белоснежной рубашки из египетского хлопка. Свои манжеты Тэхен заказывал по индивидуальным меркам — они были чуть длиннее стандартных, чтобы надежно, наглухо скрывать его главную жизненную трагедию. Его персональный ментальный ад. На бледной коже запястья, перекрывая какую-то старую, тусклую чушь, прямо на глазах наливались смоляным, жирным черным цветом новые буквы. Шрифт пульсировал, словно автор этих мыслей прямо сейчас бился в истерике или бегал по потолку. Текст был набран агрессивным капсом: «БЛЯ, А ЕСЛИ ГОЛУБИ — ЭТО РЕАЛЬНО ШПИОНЫ ПРАВИТЕЛЬСТВА?! НУ ПОДУМАЙТЕ САМИ, ПОЧЕМУ Я НИКОГДА В СВОЕЙ ЖИЗНИ НЕ ВИДЕЛ ПТЕНЦА ГОЛУБЯ?! ГДЕ ОНИ ИХ ПРЯЧУТ?! ИХ ЧТО, СОБИРАЮТ НА ЗАВОДАХ?! ОНИ ЗАРЯЖАЮТСЯ НА ПРОВОДАХ!!!» Тэхен смотрел на свою руку и чувствовал, как у него начинает дергаться левый глаз. В его идеальном, стерильном мире, где люди обсуждали влияние постмодерна на современную архитектуру и дегустировали вина старше их самих, на его собственном теле капсом кричали про голубей-шпионов. — Боже милостивый, — Тэхен с силой потер переносицу, пытаясь отогнать подступающую мигрень. — За что? В прошлой жизни я, видимо, сжег Александрийскую библиотеку. Иначе я не могу объяснить, почему Вселенная связала мой гениальный мозг с интеллектом инфузории-туфельки, страдающей паранойей. Пока он сверлил взглядом теорию заговора, пульсирующий капс внезапно исчез, словно его стерли ластиком. Тэхен облегченно выдохнул, но рано. Кожу снова неприятно потянуло, и на месте старой надписи поползла новая бегущая строка, на этот раз тускло-серая, но наполненная такой первобытной, искренней тоской, что у Тэхена даже свело желудок от фантомного чувства. «Я хочу жрать. Где мой острый рамен со свининой? Если я умру от голода прямо на этой гребаной смене среди коробок, моя кровь будет на руках капитализма». Тэхен откинулся на спинку кресла и уставился в белый потолок, пытаясь восстановить сбитое дыхание. — Рамен. И голуби. Потрясающий диапазон личности, — ядовито процедил он в пустоту кабинета. Он ненавидел эту лотерею. Пока другие эстеты в его кругах выигрывали себе хотя бы скучных, но вменяемых партнеров — бухгалтеров, юристов, музыкантов, — Тэхену достался генератор неконтролируемого бытового хаоса. Этот неизвестный идиот думал громко, матерно и всегда абсолютно не вовремя. Тэхен знал о его пищевых привычках больше, чем о своих собственных. Знал, что тот постоянно теряет ключи, ненавидит будильники и периодически ловит экзистенциальные кризисы из-за цен на проезд. И самое ужасное заключалось в том, что этот «пролетарий» где-то там, в своей жалкой рутине, точно так же читал сокровенные мысли самого Тэхена. От одной только мысли о том, что какой-то любитель дешевой лапши имеет доступ к его внутреннему, холодному монологу во время аукционов, Тэхена бросало в дрожь от ужаса. Интерком на столе коротко пискнул. — Господин Ким, машины коллекционеров подъехали к центральному входу. Выходим встречать. Тэхен сделал глубокий вдох. Он аккуратно, методично одернул белоснежный манжет рубашки, застегнул тяжелую платиновую запонку, намертво пряча под слоем дорогой ткани и голубей, и рамен, и весь свой ментальный позор. Затем он поднялся, расправил плечи идеального пиджака Tom Ford и подошел к зеркалу. Из отражения на него смотрел безупречный, холодный и недосягаемый принц арт-мира. Человек, у которого все под контролем. — Улыбаемся, Ким Тэхен, — одними губами скомандовал он своему отражению. — Искусство само себя не продаст. И, развернувшись на каблуках дорогих оксфордов, он вышел из кабинета навстречу своим миллионам, отчаянно стараясь игнорировать тот факт, что его левое запястье снова начало подозрительно и очень навязчиво чесаться.***
В подсобке магазина одежды пахло пылью, дешевым картоном и концентрированным отчаянием. Это был тот самый специфический, невыводимый запах розничной торговли, который въедается в волосы, пропитывает одежду и преследует тебя даже во сне. Чонгук со вздохом, полным экзистенциальной тоски, вонзил лезвие канцелярского ножа в шов очередной необъятной коробки с новой сезонной коллекцией. Свитера. Снова колючие, бесформенные свитера цвета переваренной брокколи, которые кто-то в головном офисе почему-то посчитал писком моды. — Чонгук! — в узком проеме подсобки возникла голова старшего менеджера, выражающая крайнюю степень административного негодования. — Ты собираешься выносить товар в зал, или планируешь свить здесь гнездо из упаковочной пленки? У нас там люди в очереди бесятся! — Выношу я, выношу, — пробурчал Чонгук, с грохотом швыряя нож на железный стол. — Они все равно пришли просто потрогать вещи, раскидать их по полкам и уйти, мы же оба это прекрасно понимаем. Это не покупатели, это саранча. Как только менеджер, закатив глаза, скрылся в торговом зале, левое запястье под плотным спортивным напульсником неприятно зачесалось. Не немного зачесалось — кожу словно обдало сухим, арктическим холодом. Это было фирменное, ни с чем не сравнимое ощущение. Его соулмейт снова вышел на связь. Чонгук скрипнул зубами. Он стянул грубую рабочую перчатку и с нескрываемым раздражением оттянул край плотного черного бинта, который носил не снимая ни на минуту. На коже ровным, идеально выверенным шрифтом, в котором даже визуально сквозила ледяная, нечеловеческая расчетливость, ползла новая серая строчка: «Они должны чувствовать меланхолию и острую необходимость расстаться с тремя миллионами долларов, чтобы эту меланхолию заполнить. Идеальная ловушка. Свет под сорок пять градусов — и они мои». Чонгук уставился на свою руку, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок. Три миллиона. Меланхолия. Ловушка. — Господи, ну за что мне это? — в голос простонал Чонгук, прислоняясь затылком к пыльному железному стеллажу и глядя в мигающую люминесцентную лампу на потолке. — Почему нормальным людям достаются пекари, флористы, ну на худой конец — тихие, безобидные сумасшедшие? Почему мне достался гребаный Ганнибал Лектер от мира продаж?! Пока другие сотрудники в курилке жаловались на то, что их партнеры транслируют им тексты прилипчивых попсовых песен или дурацкие переживания из-за вскочившего на носу прыща, Чонгук ежедневно читал хроники хладнокровного психопата. Этот неизвестный «Мистер Душнила», как Чонгук уже давно его окрестил, постоянно кем-то манипулировал. Он презирал чужой вкус, увольнял людей мысленными приказами, рассуждал о каких-то композиционных ритмах и оперировал суммами, от которых у Чонгука, живущего от зарплаты до зарплаты, начинала кружиться голова. Его соулмейт был машиной. Снобом высшей категории. Человеком, у которого вместо сердца, судя по всему, тикал кассовый аппарат, инкрустированный бриллиантами. И самое смешное во всей этой ситуации заключалось в том, что этот ледяной, высокомерный ублюдок был вынужден читать мысли самого Чонгука. От этого понимания на лице парня невольно расплылась мстительная ухмылка. Буквально час назад, разбирая обувной склад, Чонгук минут двадцать всерьез, с максимальной мозговой отдачей размышлял над глобальным заговором голубей. Наверное, там, в своем идеальном мире дорогих костюмов и трехмиллионных сделок, его соулмейт чуть не подавился своим элитным кофе, читая про птичьи заводы на своем холеном запястье. — Так тебе и надо, — мстительно прошептал Чонгук, заматывая бинт обратно и надежно пряча пугающие мысли своего партнера. — Страдай, богатей. Не все же мне одному терпеть твой пафос. Я тебе завтра еще теорию про полые земли подкину, вообще спать перестанешь. Из-за стены, перекрывая фоновую поп-музыку магазина, раздался пронзительный, требовательный женский голос: — Молодой человек! Консультант! Почему у вас этот свитер так жутко колется?! Вы из чего его шьете, из стекловаты?! Чонгук тяжело вздохнул, чувствуя, как реальность с размаху бьет его по голове пустой картонной коробкой. — Из слез девственниц и нереализованных амбиций, женщина, — тихо, себе под нос пробормотал он. Он похлопал себя по щекам, натягивая на лицо дежурную, вымученную, но абсолютно пустую улыбку профессионального работника ритейла. — Иду-иду! — крикнул он в зал, выныривая из подсобки. — Уже бегу! Вам помочь подобрать размер? Там, где-то в параллельной вселенной, его соулмейт расставлял психологические ловушки на миллионы долларов. А здесь, в жестокой реальности масс-маркета, Чонгука ждала собственная великая битва. Битва за отсутствие жалоб в книге отзывов и священное право спокойно пожрать острый рамен на законном обеденном перерыве.***
Тэхен был не просто успешным галеристом. Он был гениальным социальным хамелеоном, хищником высшего порядка, который умел безупречно мимикрировать под любую среду, если там водилась нужная ему крупная добыча. И прямо сейчас этой добычей был один невероятно упоротый, но до тошноты модный андеграундный художник. Этот непризнанный гений создавал свои инсталляции из переработанного мусора, жил в полузаброшенном сквоте без горячей воды и был помешан на радикальном отрицании любых благ цивилизации. Вся арт-тусовка внезапно решила, что его работы — это «свежий глоток искренности в мире пластика», а арт-критики выстраивались в очередь, чтобы написать хвалебную рецензию на кучу ржавых труб. Тэхену было абсолютно плевать на искренность и на трубы, но он потрясающе умел считать потенциальную прибыль. Ему во что бы то ни стало нужен был эксклюзивный контракт с этим поехавшим творцом. План был прост и циничен: подписать художника, устроить ему закрытую выставку с правильным освещением и втридорога продать его «мусор» скучающим миллионерам, которые обожают играть в социальную осознанность и близость к народу. Но была одна серьезная логистическая проблема. Если бы Тэхен заявился в сквот к этому борцу с системой в своем идеальном костюме от Tom Ford, в туфлях из телячьей кожи и с часами Cartier на запястье, переговоры закончились бы, не успев начаться. Художник просто плюнул бы ему на итальянские лоферы во имя классовой борьбы и выставил за дверь. Чтобы подобраться к этой цели, Тэхену срочно требовался идеальный камуфляж. Ему нужно было выглядеть как обыкновенный парень. Как человек, который понимает боль угнетенных, страдает от капиталистического гнета и покупает одежду исключительно по акции «три по цене двух». — Куда направляемся, господин Ким? — почтительно поинтересовался личный водитель, когда Тэхен с тяжелым сердцем опустился на кожаное сиденье представительского авто. Тэхен шумно выдохнул, мысленно прощаясь со своим безупречным стилем. — Найди мне ближайший торговый центр, Чхве. Самый заурядный. Мне нужен магазин масс-маркета. Какое-нибудь место, где одеваются студенты, уставшие менеджеры среднего звена и люди, которые искренне верят в магию Черной Пятницы. Водитель удивленно моргнул в зеркало заднего вида, но, будучи профессионалом, промолчал. Машина плавно влилась в городской поток. Спустя сорок минут Тэхен стоял перед стеклянными дверями магазина, огромная неоновая вывеска которого кричала о финальной сезонной распродаже. Он сделал глубокий вдох, словно перед прыжком в токсичное болото, толкнул хлипкую дверь и переступил порог. Его внутренний эстет мгновенно забился в предсмертной агонии. Здесь пахло жженым полиэстером, дешевым ароматизатором «Альпийский луг» и концентрированной безнадежностью розничной торговли. Свет люминесцентных ламп на потолке был настолько холодным и мертвым, что кожа любого человека под ним неминуемо приобретала болезненный оттенок недельного трупа. Вешалки были плотно, до скрипа пластика набиты бесформенными вещами тех самых цветов, которые Тэхен в своей голове обычно классифицировал как «оттенки глубокой клинической депрессии». «Боже милостивый, — подумал Тэхен, брезгливо оглядывая кучу мятых, нераспроданных футболок с дурацкими надписями, валявшихся на центральном столе. — Если я подхвачу здесь чесотку или экзистенциальный кризис, я непременно включу лечение в счет этого чертова художника». Он остановился у зеркала и начал настраивать себя на роль. Плечи чуть ссутулить. Взгляд сделать попроще, убрать эту надменную искру, которая обычно заставляла людей замолкать. Из осанки выжечь весь аристократизм. Он должен был стать воплощением скромного, душевного парня по соседству, который просто ищет себе уютный, непритязательный свитер на прохладную осень. Тэхен медленно двинулся вглубь зала, осторожно лавируя между пластиковыми манекенами, одетыми в отвратительные парки. Ему нужен был консультант. Кто-то, кто сможет подобрать ему самую обычную, самую «народную» одежду, чтобы образ угнетенного арт-менеджера сложился без единого изъяна. Он завернул за громоздкий стеллаж с джинсами и наконец увидел его. Возле кассы, ожесточенно сражаясь с заклинившей магнитной противокражной биркой на какой-то толстовке, стоял парень в фирменном черном поло магазина. У него были небрежно взлохмаченные темные волосы, широкие плечи, которые не могла испортить даже эта мешковатая униформа, и плотный черный напульсник на левом запястье. Тэхен незаметно поправил воротник своей идеальной рубашки, натянул на губы самую теплую, безобидную улыбку из своего арсенала и направился прямо к парню. Он подошел вплотную к кассе, остановился в идеальной, нарочито неуверенной позе и мягко, немного смущенно кашлянул, привлекая внимание. — Здравствуйте, — произнес он бархатным, глубоким голосом, вложив в интонацию максимум беззащитного очарования. — Простите, вы не могли бы мне помочь? Я совершенно не разбираюсь в моде, а мне нужно подобрать что-то… ну, знаете, такое простое, душевное, без лишнего пафоса. Чонгук, все еще воюя с заклинившей магнитной биркой, раздраженно дернул головой и поднял взгляд. На его губах уже вертелась заученная фраза: «Все модели со скидками представлены в зале», но слова так и остались непроизнесенными. Вместо этого мозг Чонгука выдал критическую ошибку, синий экран смерти и ушел в аварийную перезагрузку. Прямо перед ним, в дешевом, мерцающем свете люминесцентных ламп стояло божество. Божество было одето в идеальный костюм, у него была кожа, словно вылепленная из самого дорогого фарфора, и глаза, в которых можно было утонуть без спасательного жилета. И это божество смотрело на Чонгука так, будто он был единственным человеком, способным спасти его от надвигающегося модного апокалипсиса. Чонгук моргнул. Открыл рот. Закрыл его. Магнитная бирка с жалобным хрустом треснула в его онемевших пальцах. Тэхен, продолжая источать флюиды стеснительного добряка, мысленно закатил глаза. «Господи, какой непрофессионализм, — подумал он. — У парня сейчас слюна на прилавок потечет. Ну же, отвисни, кусок ты картона, мне нужны вещи, а не твоя кома». — Э-э-э… да. То есть… помочь. Конечно, — выдавил из себя Чонгук голосом, который внезапно сорвался на позорный, пубертатный писк. — Вам… душевное? У нас есть… вот. Свитера. Базовые. Он судорожно, не глядя, сгреб с ближайшей стойки стопку самого непотребного трикотажа — включая тот самый колючий свитер цвета переваренной брокколи, к которому добавилась какая-то бесформенная серая футболка — и почти впихнул это богатство в руки Тэхена. — Примерочные… там. Прямо и направо, — прохрипел Чонгук, указывая дрожащим пальцем вглубь зала, и отступил на шаг назад, словно обжегшись. Тэхен очаровательно улыбнулся, прижимая к груди уродливые шмотки. — Вы так добры. Спасибо огромное. Он развернулся и направился в указанную сторону, чувствуя, как его левое запястье под тугим шелковым манжетом начинает не чесаться, а буквально гореть синим пламенем. Зуд был настолько сильным, что Тэхену стоило титанических усилий не начать чесать руку прямо в зале. «Снова этот идиот с его теориями заговора, — раздраженно подумал Тэхен, ускоряя шаг. — Что на этот раз? Нашел чип в картофеле фри?» Он зашел в кабинку, брезгливо закрыл за собой хлипкую, перекошенную дверцу на пластиковую задвижку. Внутри пахло чьим-то дешевым дезодорантом и пылью. Тэхен скинул с лица маску милого парня, с отвращением бросил комки масс-маркета на пуфик и принялся раздеваться. Он аккуратно снял пиджак, повесил его на крючок. Затем расстегнул запонки, стянул с себя безупречную рубашку и, оставшись по пояс голым перед заляпанным зеркалом, наконец-то посмотрел на свое пылающее левое запястье. Тэхен ожидал увидеть там очередную тираду про капитализм, голубей или нехватку рамена. Но то, что он увидел, заставило его гениальный, выверенный, холодный мозг с размаху влететь в кирпичную стену. Шрифт на его руке был не просто черным. Он был угольным, жирным, гигантским и истерично мигал капсом, обновляясь с такой скоростью, что Тэхену пришлось прищуриться, чтобы успевать читать эту бегущую строку: «БЛЯТЬ БЛЯТЬ БЛЯТЬ КАКОЙ ОН КРАСИВЫЙ» Тэхен моргнул. Строка тут же сменилась новой порцией чистейшей паники. «ЭТО ЧТО ЗА БОЖЕСТВО СЕЙЧАС СОШЛО С ОЛИМПА ПРЯМО В НАШ ОТДЕЛ СКИДОК?! Я ЗАБЫЛ КАК ДЫШАТЬ. КАК ВООБЩЕ РАЗГОВАРИВАТЬ С ТАКИМИ ЛЮДЬМИ?!» Тэхен замер, забыв выдохнуть. Его глаза медленно расширились. Он стоял полуголый в убогой примерочной и смотрел, как на его собственной коже кто-то сходил с ума от его внешности в режиме реального времени. «У НЕГО РЕСНИЦЫ ДЛИННЕЕ ЧЕМ ВСЯ МОЯ ЖИЗНЬ! А ГОЛОС?! ПОЧЕМУ ОТ НЕГО ПАХНЕТ ТАКИМИ ДОРОГИМИ ДЕНЬГАМИ, ЕСЛИ ОН ПРИШЕЛ ПОКУПАТЬ СВИТЕР ЗА ТРИ КОПЕЙКИ?!» Буквы физически жгли кожу, пульсируя в такт бешено колотящемуся сердцу того, кто это транслировал. «Я ВЫГЛЯЖУ КАК МУСОРНЫЙ ПАКЕТ РЯДОМ С НИМ! ОН УЛЫБНУЛСЯ МНЕ, БЛЯТЬ, УБЕЙТЕ МЕНЯ ПРЯМО ЗДЕСЬ ВОЗЛЕ КАССЫ, Я БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ СМОГУ РАБОТАТЬ!» Тэхен медленно поднял взгляд от запястья и посмотрел на свое отражение в заляпанном пальцами зеркале. Шестеренки в его голове со скрипом провернулись, сопоставляя факты. Факт первый: у продавца на кассе только что случился жесточайший визуальный коллапс. Факт второй: у него на руке прямо сейчас транслируется этот самый коллапс в матерном эквиваленте. Факт третий… — Твою мать, — потрясенно прошептал Тэхен в тишину примерочной. Его колени на секунду предательски ослабли, и он оперся руками о пластиковую стенку. Этот парень. Этот растрепанный, красноухий, пучеглазый продавец шмоток с кассы, который полминуты назад не мог связать двух слов… Это был он. Его соулмейт. Тот самый конспиролог, любитель пожрать на смене и генератор повседневной херни, который отравлял Тэхену жизнь своими мыслями все эти годы. Тэхен уставился на свою руку, где все еще продолжала бежать строка: «А ВДРУГ ОН СЕЙЧАС ВЫЙДЕТ БЕЗ ФУТБОЛКИ?! ГОСПОДИ, ПУСТЬ ОН ВЫЙДЕТ БЕЗ ФУТБОЛКИ, Я ХОЧУ ПОСМОТРЕТЬ НА ЕГО КЛЮЧИЦЫ И СДОХНУТЬ». В первую секунду Тэхена окатило волной ледяного ужаса. Судьба связала его, гениального эстета, с обычным розничным консультантом, который сейчас пускал слюни на его ключицы! Это была катастрофа. Унижение. Насмешка мироздания. Ему хотелось немедленно одеться, выбежать через черный ход, сжечь этот торговый центр дотла и залить пепелище бетоном. Но Тэхен не был бы Тэхеном, если бы паника продлилась дольше минуты. Он снова посмотрел в зеркало. На свои скулы, на идеальную укладку, потом на пылающее запястье. Губы Тэхена медленно, очень медленно растянулись в дьявольской, хищной улыбке. Он ведь манипулятор. А что делает манипулятор, когда обнаруживает слабое место противника? Он бьет туда со всей силы. Этот придурок-соулмейт за кассой не знает, что Тэхен все читает. Чонгук (у него же был бейдж с этим именем?) думает, что пускает слюни в полной безопасности своего разума. — Хочешь ключицы, пролетарий? — вкрадчиво, почти мурлыча, спросил Тэхен у своего отражения, и в его глазах загорелся азарт охотника, загнавшего жертву в угол. — Будут тебе ключицы. Я устрою тебе такой модный показ, что ты до конца смены дышать не сможешь. Он решительно схватил самую уродливую, колючую серую футболку с глубоким, растянутым вырезом, и начал натягивать ее на себя, мысленно готовя план самого изощренного, эстетического уничтожения в истории розничной торговли. Трикотаж был дешевым, тонким и висел на нем, как мешок из-под картошки. Но у этого текстильного недоразумения был один неоспоримый плюс: вырез оказался настолько глубоким и растянутым, что бесстыдно обнажал острые, как лезвия, ключицы и приличный кусок груди. Сверху Тэхен нарочито небрежно накинул тот самый колючий свитер цвета переваренной брокколи, спустив его на одно плечо. На ком угодно другом этот ансамбль выглядел бы как крик о социальной помощи. Но Тэхен был Ким Тэхеном. На нем это смотрелось как концептуальный гранж с обложки европейского Vogue. Левое запястье он предусмотрительно спрятал, натянув колючий рукав свитера до самых костяшек. Никто не должен был увидеть его метку. Он посмотрел на себя в зеркало, плотоядно ухмыльнулся, а затем стер эту эмоцию с лица, заменив ее на выражение легкой, притягательной растерянности. Врубить секс на максимум. Это было не просто спонтанное решение, это была ковровая бомбардировка, тактический ядерный удар по нежной психике розничного консультанта. Тэхен толкнул перекошенную пластиковую дверцу и вышел в зал. Чонгук все еще стоял у кассы, делая вид, что он пересчитывает чековую ленту, но при звуке шагов его глаза мгновенно метнулись к примерочной. И он снова перестал дышать. Тэхен пошел к нему медленно. Кошачьей, тягучей походкой человека, который точно знает, какое влияние оказывает на окружающих. Каждый его шаг был рассчитан, каждое легкое движение бедер — выверено до миллиметра. Свет люминесцентных ламп, который должен был уродовать, парадоксальным образом только подчеркивал идеальные линии его скул. Подойдя вплотную к кассовой стойке, Тэхен остановился. Он оперся локтями о стеклянный прилавок, чуть склонил голову, позволяя отросшей челке упасть на глаза, и посмотрел на Чонгука снизу вверх, из-под длинных ресниц. — Ну как? — спросил он низким, вибрирующим шепотом, от которого у нормальных людей по спине бежали мурашки. — Не слишком… мешковато? И пока Чонгук судорожно сглатывал, пытаясь вспомнить, как работает речевой аппарат и где он вообще находится, Тэхен наконец-то получил возможность рассмотреть своего соулмейта. Ему было до одури, до профессионального зуда интересно: как же выглядит сосуд, вмещающий в себя столько концентрированного бытового хаоса? Кто этот человек, подобранный ему самой непогрешимой системой? Он включил режим внутреннего сканера, оценивая парня напротив с той же холодностью, с которой обычно оценивал потенциальные шедевры на аукционах. «Надо же», — с искренним, почти возмущенным удивлением отметил про себя Тэхен. Пролетарий оказался пугающе фактурным. Волосы Чонгука были растрепаны, словно он только что спасался бегством от стаи тех самых голубей-шпионов, но это придавало ему какой-то дикий, мальчишеский шарм. Плечи — широкие, впечатляюще массивные, они с трудом помещались в стандартную униформу магазина, натягивая ткань на груди. Профиль на удивление гармоничный, с сильной, упрямой линией челюсти. А руки… Тэхен опустил взгляд на крупные кисти Чонгука с выступающими венами, которые сейчас нервно комкали кусок чековой ленты. Это были руки человека, способного одним движением переломить пополам деревянную раму. «Если его отмыть, причесать, снять этот ужасный бинт с руки и навсегда запретить открывать рот, из него получился бы потрясающий арт-объект, — констатировал внутренний галерист Тэхена. — Кто бы мог подумать, что у генератора мыслей про рамен такие красивые глаза. Жаль только, что сейчас в них плещется интеллект испуганного суриката». В этот самый момент левое предплечье Тэхена под рукавом свитера буквально обдало кипятком. Буквы там, судя по физическим ощущениям, уже не просто пульсировали — они танцевали макарену матерным капсом. Зуд был таким сильным, что мышцы на руке невольно дрогнули. Чонгук явно генерировал в своей голове какую-то абсолютную, нецензурную дичь, перегружая систему связи. И тут Тэхен испытал самую острую, самую болезненную досаду в своей жизни. Ему невыносимо, до зубовного скрежета хотелось задрать рукав и прочитать, что именно прямо сейчас творится в голове этого замершего парня. Какие эпитеты подбирает его закоротивший мозг, глядя на эти обнаженные ключицы? Что там пишут эти жирные черные буквы?! Но он не мог. Одно лишнее движение, одна попытка отодвинуть ткань — и он выдаст себя с потрохами. Он разрушит этот идеальный спектакль, признавшись, что читает мысли несчастного продавца. Хуже того — новая мысль по законам лора безжалостно стирала старую. Метка не имела истории или архива. Если Тэхен не прочитает этот конкретный, пиковый выброс восхищения прямо сейчас, он не прочитает его уже никогда. Слова исчезнут, затертые следующей панической мыслью. Это бесило невероятно. — Вы молчите… — Тэхен сделал вид, что смутился. Он чуть придвинулся, вторгаясь в личное пространство Чонгука, и нарочито неловко повел плечом. Ворот серой футболки послушно сполз еще ниже, открывая обзор на родинку прямо под ключицей. — Выгляжу глупо, да? — с фальшивой грустью выдохнул Тэхен, глядя прямо в расширенные зрачки Чонгука. — Наверное, такие вещи идут только парням с хорошей фигурой… вроде вас. Он нанес финальный удар лестью и приготовился наблюдать, как система жизнеобеспечения Чонгука окончательно выйдет из строя. Руку под свитером к этому моменту уже жгло словно каленым железом. Чонгук стоял за кассой, чувствуя, как остатки его словарного запаса машут ему ручкой и покидают чат. Слова про «парней с хорошей фигурой», произнесенные этим низким, обволакивающим шепотом, добили его окончательно. Чонгук уставился на чужую родинку под ключицей, физически не в силах оторвать взгляд от этой идеальной линии шеи. Его мозг генерировал исключительно нечленораздельные, восхищенные маты. А Тэхен, продолжая смотреть на него огромными, невинными глазами брошенного олененка, внутри буквально кипел от раздражения. «Господи, дай мне терпения, — ядовито думал Тэхен, удерживая на лице маску смущенной грусти. Он ненавидел, когда люди тормозили, а этот продавец сейчас напоминал зависший Windows 98. — Если этот пучеглазый пролетарий сейчас же не перестанет пялиться на мои ключицы и не пробьет на кассе этот колючий свитер цвета переваренной брокколи, я клянусь, я выкуплю эту убогую богадельню исключительно ради того, чтобы уволить его с позором. Хватит пускать слюни на прилавок, кусок ты картона, просто нажми на кнопку!» В ту же секунду левое запястье Чонгука, туго перетянутое черным напульсником, внезапно обожгло арктическим холодом. Это было так резко и болезненно, что Чонгук невольно вздрогнул и моргнул, выныривая из своего эстетического транса. Этот фирменный, ледяной ожог он не спутает ни с чем. Его персональный маньяк-галерист снова вышел в эфир с очередным приступом снобизма. — П-простите, — хрипло выдавил Чонгук, отводя взгляд от ключиц Тэхена. — Секунду. Он машинально, движимый условным рефлексом, оттянул край напульсника, только чтобы посмотреть, кого там увольняют на этот раз. На его коже ровным, ледяным, безупречно серым системным шрифтом горела свежая строчка. Чонгук пробежался по ней глазами. «…если этот пучеглазый пролетарий сейчас же не перестанет пялиться на мои ключицы и не пробьет на кассе этот колючий свитер цвета переваренной брокколи, я клянусь, я выкуплю эту убогую богадельню…» Чонгук замер. Воздух в легких закончился. Он перечитал текст еще раз. Медленно. По слогам. «…пялиться на мои ключицы…» Чонгук поднял ошарашенный взгляд на Тэхена. Тот все еще стоял в растянутой серой футболке, демонстрируя те самые ключицы, и мило, чуть застенчиво улыбался. «…колючий свитер цвета переваренной брокколи…» Взгляд Чонгука метнулся к свитеру, небрежно свисающему с плеча божества. Тому самому свитеру, который Чонгук лично впихнул ему в руки пять минут назад. «…выкуплю эту убогую богадельню…» Пазл в голове Чонгука сошелся с оглушительным, катастрофическим треском. Смертельный холод прокатился по его позвоночнику. Этот милый, смущенный, потрясающе красивый парень с голосом ангела… Это был он. Мистер Душнила. Тот самый бессердечный капиталист-социопат, который презирал весь мир, жаловался на композиционный ритм и ворочал миллионами. И прямо сейчас, пока его лицо выражало чистую ангельскую невинность, в его голове работал расчетливый, безжалостный кассовый аппарат. Чонгук сглотнул. Его лицо, до этого залитое краской смущения, стремительно побледнело, принимая оттенок свежевыбеленной стены. — Вы… — только и смог выдать Чонгук, глядя на Тэхена с искренним, первобытным ужасом. — Это… вы… Тэхен, который обладал гениальной интуицией, моментально считал эту реакцию. Он заметил, как продавец дернул напульсник. Заметил, как расширились от ужаса его глаза. Заметил, как взгляд парня заметался между текстом на руке и его ключицами. «О, — с мстительным, плотоядным восторгом понял Тэхен. — До него дошло». Ситуация переставала быть забавной. Она становилась восхитительной. Тэхен понял, что его личность раскрыта, но вместо того, чтобы запаниковать или устроить драматичное признание («Ах, это ты, моя судьба!»), он решил доиграть свой спектакль с максимальной жестокостью. — Я беру этот свитер, — вдруг совершенно ровным, лишенным всякого стеснения голосом произнес Тэхен. Ангельская маска спала с его лица, сменившись выражением холодного, королевского превосходства. Он элегантным жестом достал из кармана своих брюк черную платиновую карту, лимит которой превышал стоимость всего этого торгового центра вместе с персоналом, и положил ее на поцарапанный стеклянный прилавок. — Вы так… любезно мне помогли с выбором, — добавил Тэхен, и в его бархатном голосе зазвучала откровенная, ледяная издевка. Он растянул губы в фирменной хищной полуулыбке, прекрасно понимая, что Чонгук сейчас видит перед собой того самого монстра со своего запястья во плоти. Дрожащими руками, ни сказав больше ни слова, Чонгук пробил проклятый свитер цвета брокколи. Пискнул терминал. Тэхен изящно забрал карту, подхватил пакет двумя пальцами, словно внутри лежали токсичные отходы, и развернулся к выходу. — Хорошего дня, — бросил он через плечо, даже не обернувшись. Стеклянная дверь магазина плавно закрылась за ним, оставив Чонгука один на один с тишиной торгового зала и обрушившейся на него жестокой реальностью. Чонгук медленно осел на стул за кассой, обхватив голову руками. Самый красивый человек, которого он когда-либо видел в своей жизни. Мужчина с лицом античного бога и телом модели… оказался тем самым душным, расчетливым козлиной, который отравлял ему существование. И этот козлина точно знал, что Чонгук пускал на него слюни, пока он был в примерочной! Бытовая хуета победила эстетику нокаутом. Чонгук смотрел на свой черный напульсник и испытывал такой глубокий, всеобъемлющий экзистенциальный ужас, что ему впервые в жизни даже не хотелось жрать.***
Тэхен не был бы одним из самых влиятельных людей в арт-индустрии, если бы не умел находить иголку в стоге сена, особенно когда эта иголка — его соулмейт. Узнать фамилию какого-то продавца масс-маркета по одному лишь имени на пластиковом бейдже? Для человека с его связями это была даже не задача, а так, разминка для ума. Вернувшись в свой роскошный пентхаус, где тишину нарушало лишь тихое гудение климат-контроля, Тэхен налил себе бокал коллекционного красного сухого и опустился в кресло из белой кожи. Он достал телефон и набрал номер владельца той самой розничной сети — тучного, вечно потеющего бизнесмена, который отчаянно пытался пролезть в высший свет. Всего пару месяцев назад Тэхен с грацией иллюзиониста впарил этому нуворишу абсолютную мазню бездарного художника, убедив того, что это «инвестиция в вечность». — Господин Ли, — промурлыкал Тэхен в трубку своим самым бархатным, гипнотическим голосом, от которого у собеседников обычно подкашивались колени. — Добрый вечер. Не отвлекаю? — Господин Ким! — радостно и немного заискивающе пискнула трубка. — Какая честь! Моя жена до сих пор в восторге от той картины… — Я рад, что искусство наполняет ваш дом светом, — перебил его Тэхен, глядя на свое отражение в панорамном окне. — Звоню вам вот по какому поводу. Через неделю у меня намечается закрытый аукцион. Только для коллекционеров высшего эшелона. Будет пара потрясающих лотов. Я мог бы внести ваше имя в списки, но… мне нужна крошечная услуга. Неофициального характера. — Все что угодно! — тут же откликнулся бизнесмен, готовый продать душу за пропуск в элитарный клуб. — Мне нужны анкеты с личными данными всех сотрудников, которые работали сегодня в дневную смену в вашем филиале торгового центра на южной окраине. Да, база отдела кадров. Имена, фамилии, телефоны, ссылки на соцсети. Не спрашивайте зачем, господин Ли. Скажем так: я ищу новые лица для концептуальной фотовыставки, посвященной эстетике рабочего класса. — Будет сделано! Через пять минут пришлю на вашу почту! Тэхен отключился и сделал элегантный глоток вина. Манипулировать людьми было так же просто, как дышать. Ровно через четыре минуты файл упал ему на почту. Тэхен брезгливо пролистал список кассиров и охранников, пока не наткнулся на нужную строчку. Чон Чонгук. 24 года. Консультант торгового зала. И, что самое главное, активная ссылка на Инстаграм. — Ну здравствуй, генератор хуеты, — тихо усмехнулся Тэхен, кликая по ссылке. У его соулмейта не оказалось никаких приватных настроек. Сплошная наивная, пролетарская душа нараспашку. Тэхен приготовился увидеть парад дурновкусия и бездну стыда, но реальность оказалась куда более интригующей. Фотографий было немного. Дурацкие селфи с черным толстым котом, смазанные снимки ночного города, тарелки с гигантскими порциями еды. Но среди всего этого бытового хаоса прятались настоящие визуальные бриллианты. Тэхен открыл одно из недавних фото: Чонгук в тренажерном зале, в промокшей от пота серой майке, вытирающий лоб полотенцем. Внутренний эстет Тэхена мгновенно сменился внутренним хищником. С точки зрения анатомии этот парень был возмутительно, преступно хорош. Тэхен увеличил снимок. Широкие, тяжелые плечи. Узкая, литая талия. Мощные бедра, обтянутые спортивными штанами. И эти руки с выступающими венами, которые так отчаянно хотелось зафиксировать над головой… Тэхен моргнул, чувствуя, как в комнате внезапно стало не хватать кислорода. Холодная аналитика начала стремительно плавиться под напором чистых, неприкрытых гормонов. Он перелистнул на другое фото, где Чонгук крупным планом пил что-то из трубочки. Взгляд Тэхена намертво прикипел к его губам. Пухлые, мягкие, слегка влажные, с очаровательной родинкой прямо под нижней губой. Мозг гениального галериста отключился. Все барьеры рухнули. Тэхен облизнул пересохшие губы и позволил себе подумать самую грязную, самую нефильтрованную мысль за весь сегодняшний день: «Господи, какие бедра. А эти губы с родинкой… Да они же просто блядски идеально смотрелись бы на моем члене». Тем временем на другом конце города, в съемной клетушке, где обои помнили еще дефолт, а кран на кухне капал с ритмичностью китайской пытки, разворачивалась классическая бытовая драма. Чонгук сидел за колченогим столом, одетый в растянутые домашние треники, и уныло поглощал дешевый острый рамен прямо из кастрюльки. Это был худший день в его жизни. Сначала этот позор в магазине, потом осознание того, что его соулмейт — это тот самый высокомерный бог в костюме, а теперь еще и горячей воды нет. Классика жанра. Абсолютная, беспросветная херня повседневности. Он намотал на палочки внушительную порцию лапши и запихнул в рот, меланхолично разглядывая подтек на потолке. И тут его левое запястье, свободное сейчас от бинта, взорвалось болью. Это был не привычный ледяной зуд. Это было так, словно ему на кожу вылили раскаленный свинец. Ожог был настолько сильным, что Чонгук дернулся, ударился коленом о стол и чудом не опрокинул на себя горячий бульон. Он судорожно уставился на руку. Система соулмейт-связи, уловив максимальный, экстремальный пик гормонального возбуждения Тэхена, выдала текст угольно-черным, жирным, пульсирующим шрифтом. Буквы буквально горели на коже: «ГОСПОДИ, КАКИЕ БЕДРА. А ЭТИ ГУБЫ С РОДИНКОЙ… ДА ОНИ ЖЕ ПРОСТО БЛЯДСКИ ИДЕАЛЬНО СМОТРЕЛИСЬ БЫ НА МОЕМ ЧЛЕНЕ». Чонгук подавился лапшой. Он закашлялся так сильно, что на глазах выступили слезы. Он бил себя кулаком по груди, пытаясь вдохнуть воздух, пока его глаза, круглые как блюдца, продолжали пожирать пульсирующий текст на руке. — Чт… кх… кхм… Что?! — прохрипел Чонгук в пустоту кухни. Он протер глаза, искренне надеясь, что у него начались галлюцинации от глутамата натрия в приправе. Но нет. Текст не исчезал. Он нагло и бесстыдно горел на его коже, заявляя о том, что где-то там, в своей идеальной богатой жизни, этот холодный аристократ, этот надменный козлина прямо сейчас рассматривает его фотографии и думает о том, чтобы… Кровь прилила к лицу Чонгука с такой скоростью, что у него зазвенело в ушах. До него дошло. Этот извращенец как-то нашел его в соцсетях! И прямо сейчас он дрочит на его фотки! — Ах ты ж больной ублюдок… — прошептал Чонгук, чувствуя, как паника стремительно смешивается с совершенно неуместным, предательским жаром внизу живота. Одно дело — читать, как твой соулмейт увольняет людей. И совершенно другое — читать, как он хочет насадить твой рот на свой член. Это было официальное объявление войны. И Чонгук, швырнув палочки на стол, понял, что так он это не оставит.***
Следующий день начался для Тэхена в локации, которую он сам про себя классифицировал как «филиал ада на земле». Сквот того самого ебанутого андеграундного художника располагался в заброшенном заводском цеху. Здесь пахло сыростью, немытыми телами и прокисшим пивом. Тэхен, облаченный в тот самый уродливый, колючий свитер (ради искусства приходилось страдать), сидел на перевернутом пластиковом ящике и делал вид, что внимательно слушает. Творец, размахивая руками с грязными ногтями, вдохновенно вещал о том, что инсталляция из ржавых труб и гниющих банановых корок — это величайшая метафора распада капитализма. — Вы чувствуете эту вибрацию тлена? — экстатически вопрошал художник. — О, безусловно, — глубокомысленно кивал Тэхен, мысленно прикидывая, за сколько сотен тысяч долларов он впарит эту кучу мусора жене какого-нибудь нефтяного магната. До подписания эксклюзивного контракта оставалось дожать буквально пару минут. Тэхен уже готовился достать ручку, как вдруг… Его левое запястье не просто зудело. Оно вспыхнуло так, словно к коже приложили раскаленный вольфрамовый стержень. Боль и жар были настолько внезапными и острыми, что Тэхен резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы и непроизвольно согнулся пополам. — Я… прошу прощения, — выдавил он, поднимая руку в останавливающем жесте. — Ваше искусство настолько глубоко поразило меня в самое сердце, что мне нужно буквально на минуту отлучиться. У вас есть уборная? Художник гордо махнул рукой в сторону обшарпанной двери в конце коридора. Тэхен взлетел с ящика и быстрым, почти срывающимся на бег шагом направился туда. Он влетел в крошечный, грязный туалет, освещенный тусклой мигающей лампочкой, брезгливо задвинул ржавый шпингалет и прислонился спиной к двери. Он знал, что означает этот жар. Пролетарий проснулся. Тэхен судорожно задрал колючий рукав свитера до самого локтя. Его челюсть медленно отвисла. Текст на коже был не просто черным — он был жирным, пульсирующим, огромным и кричал истеричным матерным капсом. Буквы обновлялись с бешеной скоростью, и каждая новая строчка была грязнее предыдущей. Чонгук, судя по всему, решил пойти ва-банк и ударить по всем фронтам сразу. «ТАК ТЕБЕ ПОНРАВИЛИСЬ МОИ БЕДРА, МИСТЕР КАПИТАЛИСТ? А КАК НАСЧЕТ ТОГО, ЧТОБЫ ОКАЗАТЬСЯ МЕЖДУ НИМИ? Я ДРОЧУ ПРЯМО СЕЙЧАС И ПРЕДСТАВЛЯЮ, КАК СРЫВАЮ С ТЕБЯ ЭТОТ ТВОЙ ИДЕАЛЬНЫЙ КОСТЮМ ВМЕСТЕ С ТВОИМ ЕБУЧИМ ПАФОСОМ». Тэхен шумно сглотнул. Глаза забегали по бегущей строке. В тесном, холодном туалете сквота внезапно стало невыносимо жарко. «ХОЧУ ПОСМОТРЕТЬ, КАК ТВОЕ ХОЛОДНОЕ НАДМЕННОЕ ЛИЦО ИСКАЗИТСЯ, КОГДА Я ВОЗЬМУ ТЕБЯ ЗА ВОЛОСЫ. ТЫ БУДЕШЬ СТОНАТЬ МОЕ ИМЯ И УМОЛЯТЬ, ПОКА Я БУДУ ЖЕСТКО ТРАХАТЬ ТЕБЯ ПРЯМО НА ТВОЕМ НАВЕРНЯКА ДОРОГУЩЕМ РАБОЧЕМ СТОЛЕ». — Ах ты ж мелкий ублюдок… — задушено прохрипел Тэхен, чувствуя, как кровь с оглушительным ревом отливает от головы прямо в пах. Брюки стали катастрофически, болезненно тесными буквально за секунду. А Чонгука на другом конце связи несло так, что тормоза давно оторвало. «Я ПОСТАВЛЮ ТЕБЯ НА КОЛЕНИ. ТВОИ ИДЕАЛЬНЫЕ ГУБЫ БУДУТ ТАК ПЛОТНО ЗАНЯТЫ МОИМ ЧЛЕНОМ, ЧТО ТЫ, НАКОНЕЦ-ТО, ЗАТКНЕШЬСЯ СО СВОИМИ МЫСЛЯМИ ОБ ИСКУССТВЕ И БУДЕШЬ ДУМАТЬ ТОЛЬКО О ТОМ, КАК ГЛУБОКО СМОЖЕШЬ ЗАГЛОТИТЬ. Я ЗАСТАВЛЮ ТЕБЯ ДАВИТЬСЯ И СКУЛИТЬ». Тэхен закрыл глаза, запрокинув голову и тяжело ударился затылком о грязную дверь. Его грудь тяжело вздымалась. Он, гениальный манипулятор, человек, который всегда держал все под контролем, стоял в обоссаном туалете притона с каменным стояком, пока какой-то продавец одежды ментально имел его во все щели. И знаете что самое ужасное? Тэхена это заводило так, что перед глазами плясали черные точки. От этой первобытной, наглой грязи, контрастирующей с его вылизанным миром, сносило крышу. Строчки продолжали лететь, выжигая на коже подробности того, как именно Чонгук планирует раздвинуть ему ноги и что именно он собирается сделать с той самой родинкой на ключице. Тэхен резко распахнул глаза. Он запустил руку в карман брюк, достал свой последний айфон и, включив камеру, начал судорожно делать фотографии своего пылающего запястья. Он не собирался использовать это как компромат. Это было бы слишком мелко. Он делал фотки потому, что не мог позволить этому порнографическому шедевру бесследно исчезнуть в недрах системы. Он хотел сохранить эти слова. «СЕЙЧАС… БЛЯТЬ… СУКА, КАКОЙ ЖЕ ТЫ КРАСИВЫЙ…» — пульсировал финальный аккорд на руке, и Тэхен по физическому, обжигающему жару понял, что Чонгук где-то там кончает. И кончает очень, очень ярко. Тэхен застонал сквозь зубы, до боли сжимая край треснувшей раковины. Ему хотелось прямо сейчас, в эту же секунду, выломать дверь, плюнуть на сделку с этим помоечным Ван Гогом, прыгнуть в свой тонированный Майбах и примчаться по адресу из той самой анкеты. Выбить хлипкую дверь съемной квартиры, вжать этого дерзкого пацана в стену и показать ему небо в алмазах. И свой член. Показать, кто здесь на самом деле будет доминировать и кто кого заставит скулить. Но Тэхен не был пубертатным подростком, ведомым исключительно гормонами. Он был Ким Тэхеном. Он закрыл кран, тяжело дыша. Посмотрел на себя в заляпанное зеркало. Глаза потемнели от возбуждения, щеки горели лихорадочным румянцем. — Ничего, — прошептал он своему отражению ледяным шепотом, поправляя стояк в тесных брюках так, чтобы он не бросался в глаза. — Ты выиграл эту битву, пролетарий. Но войну выиграю я. И я раскатаю тебя так, что ты забудешь, как дышать. Тэхен сделал глубокий вдох, возвращая на лицо маску идеального, бесстрастного галериста, опустил рукав колючего свитера и вышел из туалета. Через три минуты эксклюзивный контракт с художником был подписан твердой, не дрогнувшей ни на миллиметр рукой. И никто в этой комнате не подозревал, что под серым трикотажем у богатейшего человека арт-мира все еще горят остаточные, затухающие буквы: «Надеюсь, ты сейчас сидишь на каком-нибудь важном совещании и потеешь, козлина».***
План с поездкой на острова был выверенным и по-своему идеальным. Тэхен действительно всерьез собирался улететь и пытать этого наглого мальчишку шумом океана и эстетикой тропических закатов. Но после вчерашнего инцидента в туалете притона он понял одну простую вещь: эстетика здесь не сработает. На грязную войну гормонов нужно отвечать ковровыми бомбардировками. И желательно в тот момент, когда противник максимально уязвим. Например, в самый разгар рабочей смены в магазине. Тэхен сидел в полумраке своей безупречной, минималистичной гостиной. На столе перед ним стоял бокал дорогого, обжигающе ледяного Шабли, а на гигантской плазменной панели, занимающей половину стены, в потрясающем разрешении 4K транслировалось порно. И это была не какая-то красивая, глянцевая ваниль. Тэхен, ведомый чистой, концентрированной мстительностью, целенаправленно нашел в недрах сети абсолютно отбитый, бескомпромиссный BDSM-хардкор. На экране двое раскачанных парней занимались таким жестким, грязным доминированием с использованием толстых веревок, кляпов, огромных дилдо и грубой силы, что от одного взгляда на это у любого неподготовленного зрителя мог случиться микроинсульт. Тэхен невозмутимо отпил вино. Внешне он был расслаблен и спокоен, как гранитная статуя, но внутри его сознание работало как мощнейший радиопередатчик, транслирующий каждую деталь увиденного прямо под кожу одному конкретному продавцу масс-маркета. Тэхен представлял на месте связанного саба Чонгука, щедро, с дьявольским удовольствием приправляя картинку своими собственными, крайне нецензурными фантазиями. В подсобке магазина царил привычный ад. Пришла новая партия товара, и Чонгук, потный, взъерошенный и злой, тягал тяжеленные коробки с джинсами, мечтая только о том, чтобы этот день поскорее закончился. Когда его левое запястье привычно обожгло холодом, он даже не обратил внимания. Наверное, Мистер Душнила снова распинается о судьбах искусства или торгуется за очередную мазню. Но холод мгновенно сменился таким пульсирующим, раскаленным жаром, что Чонгук выронил коробку. Та с грохотом рухнула на пол, подняв облако пыли. Он зашипел сквозь зубы от резкой боли, сорвал с руки плотный бинт и уставился на кожу. Шрифт буквально сочился абсолютным, бесстыдным развратом. «СМОТРЮ СЕЙЧАС ОДНО ОЧЕНЬ ПОЗНАВАТЕЛЬНОЕ ВИДЕО. ПРЕДСТАВЛЯЮ НА МЕСТЕ ЭТОГО СВЯЗАННОГО САБА ТЕБЯ. ИНТЕРЕСНО, КАК БЫСТРО ТЫ НАЧНЕШЬ СКУЛИТЬ, ЕСЛИ Я ЗАТЯНУ КОЖАНЫЙ РЕМЕНЬ НА ТВОИХ ШИРОКИХ ЗАПЯСТЬЯХ И ЗАФИКСИРУЮ ИХ НАД ГОЛОВОЙ?» Глаза Чонгука полезли на лоб. Воздух в душной подсобке мгновенно закончился. «НА ЭКРАНЕ СЕЙЧАС ПОКАЗЫВАЮТ ПОТРЯСАЮЩИЙ УГОЛ ОБЗОРА. ТОТ ПАРЕНЬ ТАК ОТЧАЯННО ДАВИТСЯ ЧЛЕНОМ, ЧТО У НЕГО СЛЕЗЫ ТЕКУТ ПО ЩЕКАМ. ТВОИ ГУБЫ С РОДИНКОЙ СМОТРЕЛИСЬ БЫ ТАМ НАМНОГО ЛУЧШЕ. Я БЫ ВЗЯЛ ТЕБЯ ЗА ТВОИ РАСТРЕПАННЫЕ ВОЛОСЫ И ТРАХАЛ ТВОЙ РОТ ДО ТЕХ ПОР, ПОКА ТЫ НЕ ЗАБЫЛ БЫ СВОЕ ИМЯ». — Твою мать… — сдавленно пискнул Чонгук, чувствуя, как его собственное тело предает его с пугающей, катастрофической скоростью. Кровь ударила в пах так резко, что колени буквально подогнулись. Тэхен не просто описывал картинку — он транслировал в метку само ощущение этой порочной власти, эту тяжелую, тягучую похоть доминанта. Фантомное, чужое возбуждение обрушилось на Чонгука, смешиваясь с его собственным и умножая его желание на тысячу. Рабочие штаны мгновенно стали болезненно тесными, грубая ткань врезалась в пах, причиняя почти невыносимую, сладкую муку. «ИНТЕРЕСНО, КАКОЙ У ТЕБЯ БУДЕТ ГОЛОС, КОГДА Я ЗАСТАВЛЮ ТЕБЯ УМОЛЯТЬ МЕНЯ О РАЗРЯДКЕ? ТЫ БУДЕШЬ ПЛАКАТЬ, ПРОЛЕТАРИЙ? БУДЕШЬ ПРОСИТЬ ЕЩЕ?» — Чонгук! — из торгового зала раздался недовольный вопль старшего менеджера. — Ты где там умер?! У нас огромная очередь на кассе, выходи живо! — С-сейчас! Мне срочно нужно в туалет! Живот скрутило! — панически заорал Чонгук в ответ и, согнувшись пополам, чтобы скрыть катастрофу в штанах, пулей вылетел из подсобки, пронесся по служебному коридору и заперся в крошечной, пропахшей дешевой хлоркой кабинке для персонала. Он рухнул на опущенную крышку унитаза, тяжело, со свистом дыша, как загнанная лошадь. Его руки откровенно тряслись. Стояк был таким болезненным, что пульсировал в такт бешеному сердцебиению, отдаваясь в висках. Он вцепился пальцами в свои волосы, не отрывая ошалелого взгляда от горящего запястья, где продолжали появляться все новые и новые подробности того, как именно изящный, утонченный галерист планирует размазать его по матрасу. Каждая строчка была грязнее, жестче и откровеннее предыдущей. Чонгук застонал в голос. Он потянулся дрожащими пальцами к пуговице на ширинке, сгорая от невыносимого, скручивающего желания. Ему нужно было снять это проклятое напряжение прямо сейчас, иначе он сойдет с ума в этой метр на метр кабинке. Он уже успел расстегнуть молнию, как вдруг в тонкую пластиковую дверь агрессивно забарабанили. — Чонгук, мать твою! У нас инкассация через десять минут! Вылезай немедленно, или я вычту этот простой из твоей зарплаты! — голос менеджера звенел от неподдельной ярости. Чонгук замер, зажмурившись. Капитализм и бытовая херня снова нанесли удар в спину в самый неподходящий момент. Он не мог подрочить. У него буквально не было на это ни минуты. Ему нужно было прямо сейчас, с этим звенящим, каменным стояком и пылающим от порнографических фантазий запястьем, выйти в зал и как ни в чем не бывало пробивать чеки. «НАДЕЮСЬ, ТЫ СЕЙЧАС НА РАБОТЕ, МАЛЬЧИК, — издевательски, словно потешаясь над его беспомощностью, полыхнула финальная надпись на его руке. — ПОПРОБУЙ ТЕПЕРЬ ПОПРОДАВАТЬ СВОИ СВИТЕРА. И НЕ СМЕЙ ТРОГАТЬ СЕБЯ, ПОКА Я НЕ РАЗРЕШУ». Чонгук бессильно ударился затылком о холодную кафельную стену и издал тихий, отчаянный, полный искренней муки скулеж. Этот психопат в костюме его переиграл. Он устроил ему персональный, извращенный ад на земле, и Чонгук знал совершенно точно: живым он эту смену не переживет.***
Две недели превратились в один бесконечный, изматывающий марафон грязного ментального террора. Они не знали друг друга. Не разговаривали. Не пытались встретиться. Но их незримая связь искрила от такого напряжения, что могла бы питать электричеством небольшой мегаполис. Это была война на истощение, где главным оружием выступали грязные фантазии, а полем боя — их собственная, трещащая по швам выдержка. Чонгук ходил на работу с хроническими синяками под глазами. Каждый раз, когда он пытался пробить чек или ответить на вопрос покупателя, его запястье взрывалось подробными, анатомическими описаниями того, что именно Тэхен сделал бы с ним в примерочной. Чонгук в долгу не оставался. Как только наступала ночь, он ложился в свою скрипучую кровать и начинал мстить, генерируя в голове такой отборный, животный разврат с участием надменного галериста, что у бедного Тэхена в его идеальном пентхаусе буквально темнело в глазах от стояка. Оба устали как собаки. Они балансировали на грани нервного срыва, запертые в своих мирах, но намертво привязанные друг к другу этой бесконечной дроч-борьбой. Чонгук вообще не знал о своем мучителе ничего — ни имени, ни статуса, ни того, чем конкретно тот занимается. Для него он оставался безымянным «Мистером Душнилой», обладающим лицом античного бога, садистскими наклонностями и черной платиновой картой. Тэхен же знал о Чонгуке все. Он изучил его вдоль и поперек. Но он устал. Сидя в своем кабинете накануне открытия самой важной выставки сезона, Тэхен смотрел на свое запястье, где тускло-серым шрифтом тлела чужая, измученная мысль: «Если этот мажор сегодня снова врубит свое порно, я просто откушу себе руку. Я хочу спать. Я хочу сдохнуть». Тэхен тяжело выдохнул, потирая переносицу. Идеально выверенная игра зашла в тупик. Ему больше не хватало текста на коже. Он хотел видеть реакцию. Он хотел слышать сбитое дыхание. Он хотел дотронуться. Холодный, расчетливый разум галериста принял решение. Пора переносить боевые действия в реальный мир. На его территорию. На следующий день, прямо посреди рабочей смены, в магазин масс-маркета вошел курьер в строгой униформе службы элитной доставки. Он проигнорировал всех покупателей, подошел прямо к кассе, где клевал носом Чонгук, и поставил на поцарапанный пластик огромную, плоскую черную коробку, перевязанную матовой лентой. — Чон Чонгук? Распишитесь. Чонгук непонимающе моргнул, черканул подпись в планшете курьера и уставился на коробку. Ни обратного адреса, ни логотипа. Только плотный, дорогой картон. Он осторожно потянул за ленту, поднял крышку и замер. Внутри, на шуршащей черной бумаге, лежал костюм. Но не из тех базовых, бесформенных тряпок, которые Чонгук продавал каждый день. Это было произведение искусства из тончайшей итальянской шерсти глубокого, почти черного оттенка графита. А поверх него лежал плотный, тисненый серебром конверт. Дрожащими пальцами Чонгук вскрыл его. Внутри был пригласительный билет на VIP-показ в самую престижную галерею современного искусства в городе. И одна-единственная фраза, написанная от руки безупречным, размашистым почерком: «Дресс-код — black tie. Посмотрим, умеешь ли ты скулить вживую. Приходи, пролетарий. Тэхен.». Чонгук сглотнул. Сердце ухнуло куда-то в район желудка. Это был вызов. Наглый, безапелляционный, брошенный ему прямо в лицо. Он мог бы выкинуть эту коробку. Мог бы остаться дома. Но две недели ментальной войны выработали в нем упрямую, дикую злость. — Ну уж нет, — процедил Чонгук сквозь зубы. — Я не сдамся первым. Галерея поражала. Высоченные белые потолки, идеальный, выверенный свет, абстрактные скульптуры и толпа людей, от которых за километр пахло старыми деньгами и непомерным снобизмом. Женщины в бриллиантах, мужчины с бокалами шампанского, рассуждающие о метамодерне. И среди всего этого великолепия стоял Чонгук. Костюм сел на него так, словно был сшит по слепку его тела. Пиджак идеально подчеркивал широкие плечи, зауженные брюки облегали мощные бедра, а белоснежная рубашка с расстегнутой верхней пуговицей контрастировала со смуглой кожей. Он выглядел не просто хорошо — он выглядел пугающе, разрушительно роскошно. Как молодой, хищный волк, случайно забредший на выставку породистых пуделей. Он нервно поправил манжет, чувствуя себя абсолютно чужим в этом царстве пафоса. Чонгук обводил взглядом зал, пытаясь найти в толпе знакомое лицо, пока его глаза не наткнулись на центр экспозиции. Там стоял он. Тэхен. В бархатном смокинге цвета бургунди, с бокалом в руке, он что-то лениво объяснял группе инвесторов. Он был воплощением абсолютной, недосягаемой власти и эстетики. Чонгук сделал непроизвольный шаг вперед, и в этот момент Тэхен, словно почувствовав чужой взгляд, медленно обернулся. Их глаза встретились. Время в галерее остановилось. Тэхен, который все это время выстраивал в голове идеальный, хладнокровный план того, как он будет доминировать над смущенным продавцом, внезапно почувствовал, как его гениальный мозг с оглушительным треском бьется о стену реальности. Кассовый аппарат в его голове замкнуло. Все заготовленные язвительные фразы испарились. Он смотрел на Чонгука, затянутого в идеальную шерсть, смотрел на его растрепанные волосы, на эти широкие плечи, которые смотрелись в костюме просто криминально, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. В ту же долю секунды левое запястье Чонгука, под дорогой рубашкой, взорвалось от боли. Ожог был такой силы, что Чонгук зашипел и инстинктивно оттянул край ткани. Он ожидал увидеть очередную порцию язвительного снобизма или пошлых угроз. Но на его коже, огромным, жирным, пульсирующим черным капсом, перекрывая друг друга, неслись строчки чистейшей, неконтролируемой, искренней паники: «БЛЯТЬ. БЛЯТЬ. БЛЯТЬ». Чонгук поднял глаза на Тэхена. Галерист стоял бледный, как полотно, и его пальцы так крепко сжимали ножку хрустального бокала, что та рисковала треснуть. «ПОЧЕМУ ОН ТАКОЙ ГОРЯЧИЙ В ЭТОМ ПИДЖАКЕ?! ОН ВЫГЛЯДИТ КАК ГРЕБАНЫЙ АГЕНТ 007! КАКОГО ХЕРА?! Я ЖЕ САМ КУПИЛ ЕМУ ЭТОТ КОСТЮМ, О ЧЕМ Я ДУМАЛ?! Я СЕЙЧАС СОЙДУ С УМА ПРЯМО ПЕРЕД ИНВЕСТОРАМИ». Чонгук читал этот вопль души своего идеального, надменного соулмейта, и на его губах, впервые за эти две безумные недели, начала медленно расцветать хищная, по-настоящему дьявольская улыбка. Капиталист дал слабину. Идеальный фасад рухнул. Тэхен ловил точно такое же короткое замыкание, какое Чонгук словил в магазине. «Я ХОЧУ СОРВАТЬ С НЕГО ЭТОТ ПИДЖАК. ПРЯМО ЗДЕСЬ. БОЖЕ, ОН ИДЕТ СЮДА. ОН УЛЫБАЕТСЯ. ЗА ЧТО МНЕ ЭТО». Чонгук, чувствуя, как адреналин затапливает кровь, сунул руки в карманы брюк и уверенной, вальяжной походкой направился прямо к Тэхену, сквозь толпу расступающихся перед ним снобов. Игра только начиналась, но теперь правила диктовал он. Чон подошел почти вплотную. Между ними оставалось от силы полметра — критически мало для приличного светского раута, но достаточно, чтобы Тэхен уловил запах его одеколона. Что-то терпкое, с нотками черного перца и откровенной наглости. — Господин Ким, — глубоким, бархатным голосом произнес Чонгук, глядя прямо в расширенные глаза галериста. Губы продавца изогнулись в хищной, издевательской полуулыбке. — Потрясающая экспозиция. Особенно впечатляет… композиционный ритм. Тэхен поперхнулся воздухом. Японский инвестор, стоявший рядом с ним, вежливо кашлянул. — О, вы разбираетесь в искусстве, молодой человек? — заинтересованно спросил старик, поправляя очки. — Исключительно в современном, — Чонгук не отрывал темного, тяжелого взгляда от Тэхена. — Предпочитаю концептуальный перформанс. С жестким доминированием формы над содержанием и… глубоким проникновением в суть. Запястье Тэхена под бархатным рукавом вспыхнуло так, словно к нему приложили раскаленный утюг. Он скосил глаза и через микроскопическую щель между манжетой и перчаткой увидел жирный, обжигающий капс: «СКАЖИ СВОЕМУ ЯПОНЦУ, ЧТОБЫ СВАЛИЛ, ИНАЧЕ Я ПРЯМО СЕЙЧАС ЗАЛЕЗУ РУКОЙ ТЕБЕ В БРЮКИ. ТЫ ПАХНЕШЬ СЕКСОМ, КОЗЛИНА». Тэхен натянул на лицо свою самую безупречную, пластиковую улыбку, хотя у него отчаянно дергался левый глаз. — Рад, что наше видение совпадает, — процедил он сквозь зубы, сверля Чонгука взглядом, обещающим медленную и мучительную смерть. Он плавно потянулся к подносу проходящего мимо официанта, взял бокал ледяного шампанского и с показной грацией протянул его Чонгуку. Их пальцы на секунду соприкоснулись. Чонгук чуть наклонил голову, принимая бокал, и сделал медленный глоток, не разрывая зрительного контакта. Он смотрел на Тэхена так, словно тот был последним, самым вкусным куском мяса на планете. Взгляд Чонгука скользил от идеальной укладки к шее, жадно задерживался на линии ключиц, скрытых воротником рубашки, и медленно, бесстыдно спускался ниже, к пряжке ремня. Это было настолько откровенное, физически осязаемое раздевание глазами, что Тэхен почувствовал, как у него под смокингом загорелась кожа. «Да ты издеваешься», — Тэхен стиснул челюсти, чувствуя, как его собственная выдержка летит в тартарары. Он чуть подался вперед и плотоядно прищурился. На коже Чонгука в этот момент проступил холодный, но смертоносный по своей пошлости текст: «Если ты не перестанешь на меня так пялиться, я засуну этот хрустальный бокал тебе в глотку. А потом отсосу так, что ты забудешь алфавит. Выбирай, пролетарий». Чонгук поперхнулся элитным брютом. Он отвернулся, судорожно кашляя в кулак, а Тэхен победно вскинул подбородок, отпивая из своего бокала. Следующие сорок минут превратились в абсолютную психологическую пытку для всех присутствующих. Чонгук прилип к Тэхену, как банный лист. Они ходили от картины к картине, ведя вежливые, высокосветские беседы о фактурах и полутонах, пока их запястья дымились от матерного, грязного перекрестного огня. Они жрали друг друга глазами так откровенно, что воздух вокруг них можно было резать ножом. Напряжение было настолько плотным и искрящимся, что инвесторы, арт-критики и светские львицы начали чувствовать себя лишними на этой невидимой, но оглушительной оргии. Люди переглядывались, краснели, неловко прощались, бормоча что-то про поздний час, и стремительно покидали галерею, спасаясь от этого удушливого сексуального террора. Последний гость покинул галерею, и тяжелые стеклянные двери с мягким щелчком заблокировались. Чонгук стоял в центре зала. Костюм сидел на нем как влитой, но внутри он ощущал себя так, словно только что выпил три энергетика, запив их двойным эспрессо. Он решительно направился к Тэхену, который застыл у окна, сжимая в руке бокал так, будто собирался им защищаться от разъяренного медведя. Чон подошел вплотную. Никаких нежных взглядов и трепетных вздохов. Только чистый, концентрированный вызов. — Ну? — рыкнул Чонгук, нависая над хваленым галеристом. — Я пришел. Где кожаные ремни? Где плетка? Или ты только в своей голове такой смелый доминант, Мистер Душнила? Тэхен вздрогнул. Его идеальная маска дала трещину, левый глаз нервно дернулся, и вместо холодного аристократа перед Чонгуком внезапно оказался человек, который заебался настолько, что перешел в стадию неконтролируемого берсерка. — Ремни?! — истерично, срываясь на ультразвук, взвизгнул Тэхен, отшвыривая бокал на ближайший постамент с какой-то дорогущей статуей. — Ты хочешь ремни?! Да я две недели не сплю! Я продал картину за два миллиона, пока ты в моей голове представлял, как натягиваешь меня перед покупателями в своем магазине! Я чуть не кончил прямо на инвестора из Токио! Чонгук опешил. Он ожидал чего угодно, но только не того, что икона стиля начнет орать на него, размахивая руками, как базарная торговка. — А я, по-твоему, в санатории был?! — рявкнул в ответ Чонгук, наступая. — Ты мне хардкор транслировал во время инкассации! Я пробивал бабке трусы со скидкой, стоя с таким стояком, что мог бы колоть им грецкие орехи! Какого хера ты вообще все это устроил?! Ты же знал, кто я! Почему просто не пришел и не сказал: «Эй, я твой соулмейт, погнали трахаться»?! Тэхен возмущенно задохнулся, хватаясь за сердце, словно Чонгук только что плюнул на оригинал Моны Лизы. — Прийти?! К тебе?! После того, как ты на третий день нашей связи подумал, что класть ананасы в пиццу — это хорошая идея?! — заорал Тэхен на всю пустую галерею. Чонгук завис. Мозг выдал критическую ошибку. — Что? — Ананасы, Чонгук! — Тэхен тыкнул в него изящным пальцем, яростно сверкая глазами. — Ананасы в пицце! Ты ментально извратил итальянскую кухню! Как я мог благородно сдаться человеку с таким кулинарным деградационным потенциалом?! Это был вопрос принципа! Я должен был доказать свое эстетическое превосходство! — Ты издевался надо мной две недели из-за ебучей Гавайской пиццы?! — Чонгук схватился за голову, чувствуя, как его реальность ломается пополам. — Да ты больной! Ты реально отбитый психопат! А порно зачем было скидывать?! — А потому что ты начал думать про мои ключицы! — Тэхен внезапно сдулся, скрестив руки на груди, и обиженно, как пятилетка, отвернулся. — И это было… довольно горячо. Я возбудился. И разозлился, что возбудился от любителя ананасов. И решил тебя проучить. А потом мы оба сорвались с тормозов, и я просто… не знал, как дать заднюю, чтобы не выглядеть лохом! Я Ким Тэхен, я не проигрываю споры! В этот момент на запястье Тэхена, прямо под бархатным манжетом смокинга, вспыхнула новая надпись. Чонгук даже не скрывал этого — он стоял, смотрел на красного, взъерошенного галериста, и его мозг выдавал чистейшую, незамутненную мысль: «БОЖЕ, КАКОЙ ЖЕ ОН ДОЛБОЕБ. ОХУЕННО КРАСИВЫЙ ДОЛБОЕБ. Я ХОЧУ СОЖРАТЬ ЕГО ПРЯМО НА ЭТОЙ МРАМОРНОЙ СКУЛЬПТУРЕ». Тэхен прочитал это, и его щеки вспыхнули маковым цветом. Он поднял взгляд на Чонгука, который откровенно, голодно скалился. — Скульптура стоит двести тысяч долларов, — нервно сглотнув, попытался включить сноба Тэхен, но голос предательски дрогнул. — Если ты ее сломаешь, будешь отрабатывать до пенсии. — Отработаю, — хмыкнул Чонгук, делая шаг вперед и бесцеремонно хватая Тэхена за лацканы дорогущего бархатного смокинга. — Своим ртом. Как ты и фантазировал. Тэхен тихо пискнул, когда Чонгук дернул его на себя, впечатывая в свою грудь. — Значит так, мистер Капиталист, — Чонгук нагло ухмыльнулся, глядя прямо в ошалевшие глаза Тэхена. — План такой. Мы сейчас едем ко мне. Мы жрем самый дешевый, самый химозный острый рамен со свининой. И если ты хоть слово скажешь про то, что это вредно, я свяжу тебя тем самым колючим свитером и буду трахать, пока ты не забудешь алфавит. Договорились? Вместо ответа Тэхен судорожно вцепился в плечи Чонгука, притягивая его к себе, и на запястье Чонгука капсом, жирным черным шрифтом, перекрывая всю прошлую хрень, замигала одна-единственная фраза : «ЗАТКНИСЬ И ЦЕЛУЙ МЕНЯ УЖЕ». Чонгук радостно хохотнул прямо ему в губы, сминая их грубым, нетерпеливым поцелуем. Бытовая херабора и высокая эстетика наконец-то слились в абсолютном, неадекватном экстазе, и Тэхену впервые в жизни было абсолютно плевать на композиционный ритм.***
Правило пяти свиданий придумал Тэхен. Разумеется, исключительно из садистских побуждений и врожденной потребности все контролировать. — Мы не животные, Чонгук, — заявил он тогда, тяжело дыша, с зацелованными до припухлости губами, пока руки продавца все еще по-хозяйски блуждали под его бархатным смокингом прямо в центре галереи. — Пять свиданий. Никакого секса. Мы должны выстроить… эмоциональный фундамент. Чонгук тогда застонал так горестно, что это эхом отразилось от мраморных скульптур, но скрепя сердце согласился. Это стало их персональным, восхитительно-изощренным видом пытки. Зажиматься по углам, стирать губы в поцелуях, тяжело дышать друг другу в шею — можно. Снимать штаны — нельзя. И все это время их метки продолжали жить своей жизнью, транслируя этот хаос в прямом эфире. Тэхен мог сидеть на важнейшем совещании с инвесторами, сохраняя каменное, аристократическое лицо, пока его запястье под кашемировым манжетом полыхало от грязных, пульсирующих фантазий Чонгука о том, в какой именно позе пройдет их шестое свидание. Но чем дальше они заходили, тем чаще сквозь этот гормональный угар пробивалось совершенно другое. Иногда Тэхен просыпался посреди ночи в своем пустом пентхаусе от того, что рука мягко, согревающе теплела. На бледной коже появлялся ровный, спокойный текст: «Надеюсь, этот душнила сегодня нормально поел, а не только свой зеленый порошок хлебал. Надо завезти ему завтра нормальной еды, он же тощий как вешалка». И сердце гениального манипулятора, надежно укрытое броней цинизма, предательски таяло. Он зарывался носом в подушку и улыбался, как идиот. У Чонгука на работе была своя атмосфера. Он стоял на кассе, меланхолично пробивая акционные водолазки, а у него на руке внезапно загоралось: «Когда я представлю его своим снобам-друзьям, они просто впадут в кому от этих форм. Главное — заставить его снять этот ужасный черный бинт. Я куплю ему браслет от Cartier. Или два». Чонгук читал это, краснел до кончиков ушей и ронял сканер штрих-кодов, пугая покупателей своей дебильной, счастливой ухмылкой. Но настоящий прорыв случился на их пятом, финальном свидании. Они сидели на полу в крошечной кухне Чонгука. Тэхен, облаченный в какую-то растянутую домашнюю футболку (свою идеальную одежду он предусмотрительно оставил в гостиной), уплетал самый дешевый, химозный рамен, жмурясь от удовольствия. Чонгук сидел напротив, подперев щеку рукой, и смотрел на него так, словно Тэхен был восьмым чудом света. Внезапно запястье Тэхена привычно кольнуло. Он отложил палочки, оттянул рукав и посмотрел на бегущую строку. «Бля, а если Гагарин на самом деле не летал на Луну? В смысле, это же Луна! Там даже воздуха нет, сплошной вакуум! Как он там дышал в советском скафандре? Стопудово все сняли в павильоне вместе с теми голубями-шпионами». Тэхен замер. Гагарин. На Луну. Раньше, прочитав такое, внутренний эстет и интеллектуал Тэхена вызвал бы экзорциста, упал в обморок, а потом прочитал бы трехчасовую лекцию по истории космонавтики. Но сейчас… Тэхен посмотрел на Чонгука. На этого лохматого, невероятно теплого парня с каплей бульона на подбородке, который искренне, всем сердцем переживал за советскую космическую программу. Тэхен тихо фыркнул. Затем рассмеялся в голос, откидывая голову назад. — Ты чего? — нахмурился Чонгук, потянувшись за салфеткой. — Опять мои мысли читаешь? Я там что-то не то ляпнул, Мистер Душнила? — Нет, — отсмеявшись, выдохнул Тэхен. Он подался вперед, стирая большим пальцем каплю бульона с подбородка Чонгука, и посмотрел ему прямо в глаза с такой нежностью, от которой у продавца масс-маркета перехватило дыхание. — Ничего такого. Просто знаешь… а может, Гагарин и правда не летал на Луну. Чонгук просиял, поняв, что его конспирологические теории наконец-то нашли отклик в душе этого невыносимого эстета. — Я же говорил! Это все правительственный заговор! Тэхен улыбнулся, притягивая его к себе для поцелуя со вкусом острой свинины и глутамата натрия. Бытовая хренотень и высокое искусство сошлись в идеальном композиционном ритме, и это было лучшее, что случалось в их жизнях. Тем более, что до шестого свидания оставалось всего каких-то три часа.
