Фотографии

Только-только Ванька выбрался из пубертатного ада, в котле которого он даже не без наслаждения варился в бульоне всеобщего непонимания его ванькиной особенной души, только-только он выбрался этого состояния тревожного и в вечной стойке эгоизма и самопогружения, только-только Ванька начал что-то понимать про себя и этот большой мир, который пару раз очень слегка и даже не без нежности щелкнул по прекрасно вылепленному ванькиному носу, обозначив границы недопустимого и недозволенного, как ванькины родители умерли. Они влились в этот поток послековидных уходов стариков и еще совсем не стариков. Сначала умер отец, что-то с сердцем. А потом почти сразу же умерла мать, которая очень любила отца и была в чем-то перед ним виновата, о чем Ванька невольно подслушал, но деталей не разобрал. Случилось это буквально на фотофинише, когда Ванька пересек черту совершеннолетия, а потому с доставшимся ему нехитрым наследством нужно было что-то делать... Досталась Ваньке их двухкомнатная квартира в хрущевке, которую хотели осчастливить реновацией, а потому никто не советовал ее продавать. Находилась она в тихом центре, была укрыта тенью деревьев и жить в ней было вполне можно. Родительские вещи Ванька сначала порывался как-то разобрать, но что-то его душило. А пару раз он не смог сдержать самые настоящие рыдания, которые были какие-то громкие, животные даже. Ванька ведь так и не успел рассказать родителям о том, что наконец-то про них понял,и хотел погреться в тепле их вечного всепонимания его смешных метаний, взбрыков. А сейчас он как бы объяснялся с отцовским костюмом, который тот не носил уже лет двадцать, или со шкатулкой матери, в которую так и не смог заглянуть. Ваньке на все это не хватало сил, буквально не хватало сил. Он попросил о помощи старого друга Антоху, и они вместе сложили родительские вещи в одну из комнат и наглухо ее закрыли. При Антохе рыдать было как-то не очень, да и он отрезвлял Ваньку своей деловитостью и деликатностью. Ванькино наследство составляла еще среднеклассовая шевроле белого цвета, за которую отец погасил кредит еще при жизни. Машина была на ходу и вполне себе ничего, а потому Ваньке предстояло сдать на права, переоформить страховку, еще какие-то дела по ней сделать и...разобрать отцовский гараж. Гараж был тем местом, где его отец жил. Вот прямо жил. Ваньку никогда особенно туда не тянуло. Так по вынужденности он там бывал, но отцовских друзей не очень жаловал, бывать там приходилось по делу, а потому как-то чего-то особенно он там не замечал. Когда скрипучая гаражная дверь открылась, Антоха присвистнул: "Ничего себе! Да тут целый музей!". И правда ванькиному взору предстал настоящий гаражный космос. Чего там только не было. И назвать это беспорядком было нельзя. Это мир, организованный каким-то особенным образом, и как только Ванька вдруг начал читать отца в том, как сложены его инструменты, тряпки какие-то, то Ванька не выдержал и опять зарыдал. Антоха принялся Ваньку утешать: "Вань...Вань...давай завтра придем..." На следующий день они с Антохой как-то деловито принялись за гараж. Ванька душил малейшие чувства сугубой прагматикой - приценивался, что можно выложить на Авито, что нужно оставить себе от отца, и тут снова что-то подступало к горлу. Тогда Ванька спасался бесконечными сомнениями на предмет того, а может стоит продать этот гараж, ему уже предлагали  неплохую цену. Антоха же копался в режиме свободного творчества, иногда присвистывая при обнаружении чего-то любопытного и ценного. Пока не дал знать о своем существовании следующим : "Ванька, смотри тут фотки старые". Ничего в этом особого не было, они уже в избытке набрали старых фотографий, пока Антоха не добавил: "Тут по ходу ты". А вот это уже было интереснее. Он ожидал найти на этих фото себя в раннем детстве, или даже в грудном возрасте, но с этих фотографий на Ваньку и Антона смотрел ну прямо совсем вылитый Ванька примерно того же возраста как и сейчас, а рядом с ним очень часто был завпечатлен его отец, только очень юный, едва узнаваемый, поджарый, стройный, мускулистый и очень счастливый. На этих фотографиях из жестяной коробки, которую не открывали уже давно, были два человека - тот Ванька и его юный отец. А еще были фотографии только Ваньки, фотографии не очень технически совершенные, но влюбленнные. В этих фотографиях была любовь, объектив любовался тем самым вторым Ванькой, изгибами его совершенного тела, его улыбкой, его растрепанными волосами, его бесконечно стройными ногами, от разглядывания которых было невозможно оторваться. А там где Ванька был с юным отцом, отец был особенный, он светился и любил. Это фотографии были признанием в любви тому второму Ваньке. Антоха опять присвистнул: "Ну вылитый ты, только носили они тогда конечно всякую фигню. Но вылитый ты. У тебя даже вена на бицухе изгибается складкой как у него". Собственно ни Ваньке, ни Антохе ничего не нужно было объяснять словами. Теперь ясно, за что перед отцом была виновата его мать. И что его отец не был ему отцом биологическим, но для Ваньки это было не важно, потомучто именно этот юный человек с фотографии - это было что-то другое, а отец у него был только один и таким навсегда для него останется. А кто был тот второй Ванька, и что с ним сталось, Ваньке было неинтересно. Он стал как-то еще больше понимать и любить своего отца, который тоже кого-то очень любил, но видимо тогда и так еще любить было нельзя. А еще Ванька очень хотел, чтобы его тоже кто-то любил так же, и любовался им с такой же нежностью и пристальностью. И он уже знал, что такой человек обязательно появится.