Hate or die

Ещё с далёкого детства, когда только началось их соревнование за высший социальный статус в классе, Йеджи уже ненавидела Рюджин. Не так, чтобы по-настоящему, с желанием сделать зло. Тогда, в начальной школе, это была скорее глухая злость на саму себя за то, что та всегда оказывалась быстрее, умнее, заметнее. Йеджи просыпалась в шесть утра, чтобы выучить параграф, который Рюджин пробегала глазами за перемену и пересказывала лучше. Йеджи сидела над контрольной, кусая ручку, пока Рюджин сдавала лист первой, даже не проверяя. Учительница все равно хвалила их обеих, но когда она обращалась к Рюджин, в ее интонации было что то теплое, а к Йеджи просто вежливое. В старших классах это переросло в нечто другое. Они больше не сидели за соседними партами, Рюджин пересадили на первую из за зрения, а Йеджи осталась на третьей, ближе к окну, но они все равно чувствовали друг друга кожей. Каждый раз, когда поднимали руку одновременно, воздух между ними искрился. Однажды Рюджин получила пятерку на литературе за эссе, которое Йеджи писала две ночи. Две ночи подряд она перечитывала абзацы, вычёркивала, вставляла заново, рыдала над одним предложением, потому что оно было недостаточно красиво написано. А тут Рюджин выходит к доске, говорит пять минут своим ровным, спокойным голосом, ни разу не запнувшись, и учительница говорит: «Это лучшее, что я слышала в этом году». После услышанного в Йеджи не было ничего, кроме злости. В тот вечер она заперлась в комнате, смотрела в потолок и думала: почему ей все даётся так легко? И в этом вопросе уже была глубокая обида на мир. Их настоящий разрыв случился в конце десятого класса. Йеджи ждала результатов олимпиады по литературе, к которой готовилась три месяца. Ей казалось, что если она победит, то наконец докажет себе, что она не хуже, что ее заметят, что учителя перестанут сравнивать их как двух равных, потому что она будет выше, лучше. Она заняла второе место, а Рюджин — первое. Когда объявили результаты, Йеджи сидела в актовом зале и чувствовала, как внутри что то ломается. Рюджин выглядела собранной и даже немного скучающей, будто это было неизбежно, будто она знала, что победит. После награждения Йеджи нашла ее у выхода из зала. Рюджин стояла одна, листая какую-то книгу. Йеджи подошла и негромко сказала: — Поздравляю, ты довольна? Рюджин подняла взгляд. В нем не было насмешки, и это было хуже всего, там было искреннее недоумение. — Спасибо, а что с тобой? — Что со мной? — Йеджи почувствовала, как горло сдавило. — Ничего, просто интересно, как ты это делаешь. Ты вообще готовилась? — Конечно готовилась. — Рюджин закрыла книгу. — Я каждый вечер читала. — Каждый вечер по часу? — Йеджи усмехнулась. — Я уделяла этому весь день. Рюджин молчала несколько секунд, а потом тихо сказала: — Мы не соревновнуемся в том, кто больше страдает, у меня, видимо, по другому получается. Эта фраза стала последней каплей, Йеджи почувствовала, как внутри все вскипает. — У тебя всегда по-другому, — выдохнула она. — У тебя все по-другому. Тебе не нужно стараться, ты просто берёшь свое, потому что... потому что ты такая. Рюджин нахмурилась. Впервые Йеджи увидела на ее лице не спокойствие, а раздражение. — Йеджи, прекрати, я не виновата, что у меня лучше получается. Ты всегда хочешь быть первой, но если не выходит — это не моя проблема. — А чья? — Йеджи повысила голос. — Моя? Что я делаю не так? Всю жизнь я пытаюсь быть лучше тебя, и все равно ты... ты лучше. — Это звучит так, будто ты меня ненавидишь за то, что я есть, — сказала Рюджин. — А я ведь никогда ничего тебе не делала. — Да, — выдохнула Йеджи. Слёзы уже жгли глаза, но она не позволяла им упасть. — Не делала, ты просто была идеальной и меня тошнит от этого. Она сказала это и тут же испугалась своей смелости. Но Рюджин не среагировала, она посмотрела на Йеджи долгим взглядом, и в нем не было ни обиды, ни гнева, только что-то вроде сожаления. — Знаешь что, — сказала Рюджин медленно, — если тебе легче будет меня ненавидеть — ненавидь, но это ничего не изменит. Она развернулась и ушла, даже не оглянувшись. Йеджи осталась стоять у стены, ее трясло. Она вцепилась пальцами в край подоконника и стояла так, пока не ушла дрожь, а потом сползла вниз, села на корточки и уткнулась лбом в колени. Она не плакала, но ей казалось, что весь воздух вышел из легких. После того дня они перестали разговаривать совсем. В классе повисла неловкость, одноклассники быстро поняли, что лучше не упоминать одну в присутствии другой. Сидели они теперь на максимальном расстоянии друг от друга. Она не простила Рюджин, не помирилась, и теперь ненависть разлилась по всему телу и от этого было еще страшнее, потому что ненависть не проходит, она остаётся с тобой надолго. Тогда их мнение друг о друге и переменилось окончательно. Йеджи перестала видеть в Рюджин цель, а Рюджин перестала видеть в Йеджи соперницу, они превратились для друг друга в пустоту. И это было страшнее любой вражды.

***

Много лет спустя они снова оказались рядом. А точнее в модельном агентстве, куда прошли с разницей в две недели. В первый день, когда Йеджи увидела ее в коридоре, она остановилась как вкопанная. Рюджин тоже ее заметила, кивнула один раз и ушла в сторону подиума. В голове Йеджи сразу пронеслось: «Нет. Только не снова, только не здесь.» Они ходили на одни и те же кастинги, их ставили в одни и те же линии на показах, фотографы сравнивали их вслух: «Обе хороши, но у этой взгляд лучше» и пальцем показывали на Рюджин. Йеджи делала вид, что не слышит. Школа осталась в прошлом, та пустота, которая поселилась тогда в груди, просто оставалась там, не напоминая о себе. Она не враждовала с Рюджин, они даже здоровались иногда. Но соревнование никуда не делось, просто оценки стали другими. И вот объявили о главном показе сезона, осенняя коллекция от известного дизайнера. Их обеих взяли, но сразу стало понятно, что все внимание на Рюджин. Йеджи готовилась так, будто это ее последний шанс. Она сидела на жесткой диете, тренировалась с утра до ночи, училась ходить в неудобных туфлях по нескольку часов. Каждый вечер она закрывала глаза и представляла, как выходит на подиум, как свет падает на ее лицо, как зал замирает. Рюджин, кажется, даже не напрягалась. Приходила на репетиции за пять минут, делала все с первого раза и уходила. И это бесило Йеджи так же сильно, как в школе. Может быть, даже сильнее, потому что теперь ставки были выше. В день показа Йеджи проснулась в пять утра. Сидя на кухне и попивая чёрный кофе, она чувствовала, как каждая частичка ее тела дрожит. За кулисами было шумно, мелькали люди, визажисты красили губы яркой помадой, звукорежиссёр проверял микрофоны. Йеджи сидела перед зеркалом и смотрела на свое отражение. Темные круги под глазами замазали тоналкой, но взгляд оставался напряжённым. Рюджин сидела через два кресла от нее. Ей делали причёску, а она листала что то в телефоне, совершенно спокойная. Показ прошел как в тумане, Йеджи вышла два раза. Первый выход был отличным, она поймала ритм, и прошлась с такой уверенностью, что судьи удивились. Второй немного сбилась, но никто не заметил. Она вернулась за кулисы и увидела, как Рюджин готовится к своему выходу. Она стояла спиной, и ее плечи были напряжены впервые за весь день. После показа дизайнер вышел на подиум. Он обнял нескольких моделей, а потом взял микрофон и сказал: «Особая благодарность нашей музе. Девушке, которая поняла эту коллекцию лучше всех. Рюджин». Йеджи стояла в толпе других девушек и хлопала, ее лицо ничего не выражало. Она смотрела, как Рюджин выходит вперёд, кланяется, улыбается, как все смотрят только на нее, как свет падает только на нее. Опять. Опять. Опять. В гримёрке после показа было душно, остались только они вдвоём. Йеджи сидела перед зеркалом и медленно стирала макияж ватными дисками. Рюджин стояла к ней спиной, снимая серёжки, ее отражение в зеркале было спокойным и уставшим. — Ты сегодня хорошо выглядела, — вдруг сказала Рюджин, обычно она не начинала разговоров первой. Йеджи не ответила, продолжая водить диском по щеке. — Йеджи. — Что? — Голос прозвучал тихо. — Я правда так думаю. Йеджи подняла глаза и посмотрела на отражение Рюджин. — Не надо, — сказала Йеджи. — Что не надо? — Жалеть меня, хвалить. Ты выиграла, поздравляю, — Каждое слово давалось с трудом. Рюджин повернулась и посмотрела на нее. — Это не игра, я не пытаюсь выиграть, я просто работаю. — Ты всегда просто работаешь, — Йеджи встала, стул отъехал назад и стукнулся о стену. — В школе ты просто училась, здесь ты просто работаешь, а я вылезаю из кожи вон, и что? Ты все равно первая, всегда первая. — Йеджи, прекрати, сейчас уже давно не школа. — А что изменилось? — Йеджи сделала шаг вперёд, голос ее дрожал. — Ничего, та же идеальная Рюджин, которой все падает в руки. Рюджин молчала, она смотрела на нее устало, как тогда, в школьном коридоре. — Сядь, — сказала она тихо. — Ты на нервах. — Не указывай мне. — Я не указываю. Я говорю как человек, который... — Кто? — перебила Йеджи. — Кто ты мне? Мы даже не подруги, мы никто друг другу. Рюджин закрыла глаза на секунду. — Ладно, хорошо, я ухожу. Она повернулась к зеркалу, чтобы взять телефон с столика. И в этот момент что-то в голове у Йеджи щёлкнуло как спусковой крючок. Ее рука потянулась к первому, что попалось. На столике стояла стопка тяжелых журналов. Она схватила самый толстый и шагнула вперед. Рюджин не обернулась. Она смотрела в зеркало и видела, что происходит за спиной. Ее глаза в отражении расширились, но рот не успел открыться. Йеджи ударила. Не со всей силы, но журнал был тяжелым, угол пришелся в висок. Рюджин пошатнулась. Ее колени подогнулись, и она начала медленно оседать. Йеджи стояла над ней с журналом в руке и тяжело дышала. Она смотрела на неподвижное тело и не верила своим глазам. Тяжелое дыхание Рюджин разрывало тишину гримёрки. Грудная клетка поднималась и опускалась с хриплым, влажным звуком. Из виска тонкой струйкой текла кровь, собираясь в лужицу на линолеуме, и Йеджи смотрела на нее, как заворожённая. Потом она вздрогнула и начала действовать. Первым делом нужно было стереть кровь. Йеджи взяла ватные диски, оставшиеся на столике и села на корточки рядом с головой Рюджин. Аккуратно, даже нежно, она провела диском по виску, не торопясь. — Вот так, — прошептала Йеджи, убирая последние следы. — Теперь чисто. Затем она вызвала такси и выбрала свой адрес. Это был частный дом на окраине, где она жила одна после переезда из общаги. Подвал там она использовала как кладовку для старых вещей, но сегодня он ей пригодится. Когда машина приехала, Йеджи накинула на плечи Рюджин свое пальто, подхватила ее под мышки и поволокла к выходу. Рюджин была легкой, Йеджи почти не чувствовала веса, только податливое тело, которое безвольно мотало головой при каждом шаге. В такси водитель оглянулся. — Она перепила, — сказала Йеджи, улыбнувшись краешками губ. – Она с парнем поссорилась немного, вот и выпила лишнего. Я ее домой отвезу, проспится. Водитель кивнул и отвернулся. Ему было все равно, пассажиры в таком состоянии — обычное для него дело. Всю дорогу Рюджин дышала, тяжело, с перебоями, но дышала. Ее голова лежала на плече Йеджи, и она чувствовала тепло чужого тела сквозь ткань. Это тепло раздражало. Хотелось отодвинуться, но она не могла, водитель мог заметить. Дома Йеджи затащила Рюджин в подвал. Там, в углу, стоял старый стул, деревянный, с высокой спинкой. Йеджи поставила его посередине комнаты, под единственную лампочку. Свет от нее был желтым, тусклым, но достаточным. Она привязала Рюджин веревками, они были грубыми и оставляли на коже красные полосы. Йеджи затягивала туго, с удовольствием ощущая, как веревка врезается в податливую плоть. Закончив, она отошла на шаг и оглядела свою работу. Голова Рюджин свесилась на грудь, волосы закрывали лицо. Лампочка мерцала, отбрасывая прыгающие тени на стены. Йеджи села на корточки перед ней и стала ждать. Иногда она подходила к Рюджин и щупала пульс на шее. Он был, слабый, но ровный. — Очнись, — шептала Йеджи. — Еще не время спать. И Рюджин очнулась. Сначала дрогнули пальцы, потом дернулась голова, веки затрепетали. Рюджин открыла рот, но звука не вышло, только хрип. — Тише, — сказала Йеджи. Она стояла в двух шагах, скрестив руки на груди. — Тише, Рюджин, все хорошо. Рюджин подняла голову. Ее взгляд был мутным, она пыталась сфокусироваться на лице Йеджи, но глаза разъезжались. — Что... — Голос сел, превратившись в шепот. — Где я? — У меня дома, — Йеджи улыбнулась. — Ты ударилась головой, помнишь? Рюджин молчала. Она начала дергать руками, проверяя веревки, но те не поддавались. Йеджи смотрела, как напрягаются мышцы на ее предплечьях, как веревки впиваются глубже. — Не дергайся, больнее будет. — Зачем? — Рюджин подняла на нее глаза, в них не было страха, только недоумение. Такое же, как тогда, в школе, такое же, как на показе. — Йеджи, зачем ты это делаешь? Йеджи наклонила голову набок, вопрос показался ей смешным. Действительно, зачем? — Ты правда не понимаешь? — спросила она. — Ты мешала мне всю жизнь, ты была везде, ты получала все. Мои пятерки, мои роли, мое место на подиуме, мою жизнь. Ты просто брала и забирала, даже не замечая этого. — Я ничего у тебя не забирала, — тихо сказала Рюджин. — Мы.. просто так получалось. — Просто так получалось, — повторила Йеджи. — Конечно, тебе легко говорить «просто». Она отошла в угол, где стояли старые банки и долго перебирала их, читая этикетки. Уксусная кислота, 70%. Йеджи не помнила, для чего купила ее, но сегодня она нужна как никогда. — Знаешь, что это? — спросила Йеджи, возвращаясь к стулу. Рюджин посмотрела на банку, ее лицо ничего не выражало, может, от шока, может, от усталости. — Уксус, — сказала она. — Умница, — Йеджи открутила крышку, запах ударил в нос, глаза защипало. — Я задаюсь вопросом: как долго ты останешься красивой после этого? Она шагнула ближе. Рюджин не закричала, не зажмурилась, она смотрела прямо перед собой, в лицо Йеджи. Йеджи наклонила банку. Первая капля упала на щеку. Рюджин дернулась, но даже не вскрикнула, только втянула воздух сквозь зубы. Кожа начала белеть, пузыриться, Йеджи смотрела на это заворожённо, уксусная кислота действовала мгновенно, прожигая эпидермис. Вторая капля на лоб, третья на нос. Рюджин застонала от боли, ее тело выгнулось, но Йеджи не останавливалась, теперь она лила не каплями, а тонкой струйкой. Кожа трескалась, плавилась, запах жженого мяса и химии заполнил подвал. Рюджин уже не стонала, она хрипела. Из горла вырывались звуки, которых Йеджи никогда раньше не слышала, какие то нечеловеческие, похожие на бульканье. Голова Рюджин моталась из стороны в сторону, но веревки держали крепко. Кровь стекала по шее, заливая ворот футболки. Йеджи вылила почти половину банки, когда поняла, что Рюджин перестала дышать. Сначала исчезли звуки, потом дёрганье, затем тело обмякло. Голова запрокинулась назад, открывая горло, и там тоже были ожоги, красные, пузырящиеся. Йеджи поставила банку на пол и села на корточки перед стулом, долго смотря на то, что осталось от лица Рюджин. — Теперь ты не красивая, — сказала Йеджи. Потом она встала, нашла свой телефон и сделала несколько снимков с разных ракурсов. Йеджи открыла инсту, выбрала лучший снимок, подписала: «Самая красивая модель» И опубликовала. Фото ушло в ленту. Через минуту пришло первое уведомление, кто то поставил лайк. Йеджи улыбнулась, отключила звук и убрала телефон в карман. Рюджин сидела на стуле, и капли крови с ее подбородка капали на пол. — Наконец-то, — прошептала Йеджи. — Ты больше никогда не будешь первой. И выключила свет.