Соль на рану

Поезд Минск – Москва отправлялся в десять вечера. Илья сидел у окна, смотрел на огни города, которые медленно таяли в темноте, и думал о том, что, наверное, это самое глупое решение в его жизни, вернуться туда, где его ждут не цветы и оркестр, а пули и тюрьма. Ольга сидела рядом, положив голову ему на плечо, и её дыхание было ровным, спокойным, почти детским, такой спокойной она была только тогда, когда знала, что всё решено и назад дороги нет. — Оль, — сказал Илья, не отрывая взгляда от окна. — Ты уверена? — Мы обсуждали это сто раз, — ответила она, даже не открывая глаз. — Я устала просыпаться каждое утро и думать, не сегодня ли он нас найдёт. — А если он нас действительно найдёт? — Тогда мы будем готовы. Илья ничего не сказал. Он знал, что она права, но правота не делала ситуацию менее опасной. Он провёл рукой по карману куртки, где лежал пистолет, тот самый, который он так и не выбросил, потому что чувствовал, что он ещё пригодится. Пригодился. Теперь в его арсенале было два пистолета, нож и граната, которую дядя Витя отдал ему на прощание, сказав: «Пацан, если ты решил вернуться, то хотя бы возьми это. Там, куда ты едешь, без этого никак». Поезд мерно стучал колёсами, убаюкивая пассажиров, но Илья не спал. Он смотрел на проплывающие мимо поля, леса, деревни и думал о том, что, наверное, это и есть то самое чувство возвращения, о котором писали поэты, только у него оно было не радостным, а горьким, как тот самый чай, который они пили в Минске каждую ночь, пытаясь согреться и забыть. Москва встретила их таким же серым небом, каким они её оставили. Илья стоял на перроне, сжимая в руке рюкзак, и чувствовал, как город давит на него, как бетонная плита, которую он так хотел сбросить, но не мог, потому что она была частью его, как кожа, как память, как та боль, которая никогда не пройдёт. Ольга взяла его за руку, и они пошли к выходу, где их ждал Лёха... но Лёхи не было. Лёха умер. Они шли вдвоём, и этот путь был таким же долгим и опасным, как и тот, который они прошли год назад, только теперь они знали, кто их враг, и знали, что другого шанса у них не будет. Они остановились у дяди Вити. Старик открыл дверь почти сразу, как будто ждал их. Он был пьян, но не настолько, чтобы не соображать, и его глаза, мутные, красные, с жёлтыми белками, смотрели на них с каким-то странным, почти отцовским участием. — Я знал, что вы вернётесь, — сказал он, пропуская их внутрь. — Знал, как только вы уехали. Потому что такие, как вы, не бегают вечно. Рано или поздно вы возвращаетесь, чтобы закончить то, что начали. — Грант, — сказал Илья, садясь на табуретку. — Рассказывай. Дядя Витя налил себе стакан водки, выпил, закусил хлебом и начал рассказывать. Грант за год расширился. Он взял под контроль не только Тушино, но и соседние районы. У него теперь своя армия, свои люди в полиции, свои судьи. Он стал неприкасаемым. Его ищут конкуренты, но никто не может к нему подобраться, потому что он умён, осторожен и жесток. Он знает, что Илья и Ольга вернулись. Он уже отправил людей на вокзалы, в аэропорты, на трассы. Он ждёт. Он всегда ждёт. — Тогда почему нас не встретили? — спросила Ольга. — Потому что он хочет, чтобы вы пришли к нему сами, — сказал дядя Витя. — Ему нужен не ваш труп, ему нужно ваше признание. Он хочет, чтобы вы сами пришли к нему и попросили прощения. А потом он убьёт вас. Медленно, прилюдно, чтобы все знали, что происходит с теми, кто предаёт Гранта. Илья усмехнулся. Эта усмешка была горькой, как полынь, и холодной, как зимний ветер. — Он не дождётся, — сказал он. — Мы придём к нему не за прощением, а за его головой. Три дня они готовились. Илья достал оружие, которое дядя Витя спрятал у себя в подвале: два автомата, пять пистолетов, гранаты, бронежилеты — целый арсенал, который старик копил много лет, на всякий случай, который, как он говорил, когда-нибудь обязательно настанет. Ольга тренировалась стрелять на пустыре за гаражом, и её руки перестали дрожать уже после второго десятка выстрелов. Она была готова. Она была зла. — Ты боишься? — спросил Илья, когда они сидели на старой лавочке у подъезда и курили, глядя на закат. — Нет, — ответила Ольга. — Я просто хочу, чтобы это закончилось. Он поцеловал её в лоб, и этот поцелуй был нежным, как первый снег, и горьким, как последняя капля крови. Они поехали к Гранту на такси, потому что своих машин у них не было, а украсть чужую не хватило времени. Водитель, молодой парень с татуировками на руках и вечно испуганными глазами, всю дорогу молчал, только поглядывал на них в зеркало заднего вида и, наверное, молился, чтобы его не убили. Клуб «Платина» встретил их такой же вывеской, такими же зеркальными стенами, такими же охранниками на входе, но теперь Илья не боялся. Он достал пистолет, выстрелил в потолок и сказал: — Грант, выходи! Мы пришли! Выстрел в потолок разнёсся по клубу, как раскат грома, и на секунду всё замерло — музыка, голоса, даже, казалось, воздух перестал двигаться, превратившись в ту самую тяжёлую, липкую тишину, которая всегда предшествует смерти. Илья стоял в центре зала, сжимая в руке пистолет, и смотрел на балкон второго этажа, где должна была появиться фигура Гранта — в дорогом костюме, с бокалом виски в руке и с той мерзкой, самодовольной улыбкой, которую Илья мечтал стереть с его лица выстрелом в упор. Но Грант не появился. Вместо него из-за колонн, из-за барной стойки, из-за кожаных диванов начали выходить люди. Много людей. Человек десять, не меньше, в чёрных костюмах, с пистолетами и автоматами, и их лица были одинаковыми — бесстрастными, холодными, как у роботов, которые запрограммированы на одно: убивать тех, кто угрожает их хозяину. — Епифанов, — раздался голос Гранта откуда-то сверху, из динамиков, встроенных в стены, и этот голос был таким же спокойным, таким же насмешливым, каким Илья помнил его с первой встречи. — Ты решил вернуться? Я думал, ты умнее. Думал, ты заляжешь на дно и не высовывался, а ты пришёл. С девушкой. С одним пистолетом. Ты самоубийца. — Выходи, Грант, — крикнул Илья, не опуская пистолета. — Хватит прятаться за спинами своих шестёрок. Будь мужчиной. — Мужчиной? — Грант засмеялся, и этот смех разнёсся по залу, отражаясь от стен, как эхо в пустом колодце. — Я бизнесмен, Епифанов. Бизнесмены не рискуют своими шкурами. За них рискуют другие. Вы, например. Он щёлкнул пальцами, и люди в чёрных костюмах начали медленно сходиться к Илье и Ольге, окружая их со всех сторон. Илья насчитал восемь человек на первом этаже, а где-то наверху, на балконе, маячили ещё двое, с винтовками, направленными прямо на них. Восемь против двоих. И патронов — всего пятнадцать, если не считать те, что остались в кармане у Ольги. — Будилова, — тихо сказал Илья, не поворачивая головы. — За мной. Не стреляй первой, пусть они начнут. У нас мало патронов. — Поняла, — ответила Ольга, и её голос был ровным, холодным, как сталь. Они стояли спина к спине, и Илья чувствовал тепло её тела, её дыхание, её страх, который она умела скрывать так же хорошо, как и он. Восемь человек медленно приближались, и их шаги были синхронными, как у солдат на параде, и этот звук — топот десяти пар ног по мраморному полу — давил на уши, как белый шум, от которого хотелось кричать. — Епифанов, — снова раздался голос Гранта. — Последний шанс. Брось оружие. Выйди с поднятыми руками. Я обещаю, что ты умрёшь быстро. И она тоже. Без мучений. — А если я откажусь? — Тогда ты умрёшь медленно, а она будет смотреть. Илья выстрелил. Не в Гранта — в того, кто стоял ближе всех, в того, кто уже поднимал автомат, чтобы начать стрельбу. Пуля попала ему в плечо, он вскрикнул, упал, но остальные не дрогнули — они открыли огонь, и пули засвистели со всех сторон, разбивая люстры, пробивая кожаные диваны, выбивая фонтанчики крошки из мраморных колонн. Илья упал на пол, увлекая Ольгу за собой, и они покатились за барную стойку, которая оказалась единственным укрытием в этом зале, превратившемся в тир. — Ты как? — крикнул Илья, перекрикивая стрельбу. — Нормально! — ответила Ольга, и он заметил, что её плечо почернело от крови — пуля задела, но не сильно, не смертельно. — Я в порядке, Епифанов, стреляй! Он высунулся из-за стойки, выстрелил два раза — ещё один человек упал, схватившись за живот, — и спрятался обратно. Пули застучали по дереву, разбивая бутылки за их спинами, и алкоголь полился на пол, смешиваясь с кровью и осколками стекла, и запах коньяка и виски смешался с запахом пороха и смерти, создавая ту самую адскую смесь, от которой кружилась голова и хотелось только одного — выжить. — У них кончатся патроны, — сказала Ольга, перезаряжая пистолет дрожащими, но уверенными руками. — У нас тоже. — Значит, будем стрелять точнее. Он высунулся снова, выстрелил, и ещё один человек упал, но пуля прошла мимо его головы, только царапнув ухо, и Илья выругался, потому что это был четвёртый патрон, а на том конце зала всё ещё стояли пятеро, и они не собирались сдаваться. Где-то наверху Грант кричал своим людям: «Окружайте их, не давайте вылезти!», и его голос был таким злым, таким отчаянным, что Илья вдруг понял: Грант боится. Боится так же, как они, просто умеет скрывать лучше. Ольга высунулась с другой стороны, выстрелила, и шестой человек упал, схватившись за горло, и кровь хлынула фонтаном, заливая белый мраморный пол. — Шесть, — сказала она, и в её голосе было что-то жуткое — не радость, не злость, а какая-то ледяная, бесконечная пустота, как будто она стреляла не в живых людей, а в тир, в бумажные мишени, которые ничего не чувствуют. — Осталось четверо. Илья перезарядил пистолет последними патронами — их было три, а у Ольги, он знал, осталось два, и этот момент, когда они поняли, что у них больше нет возможности стрелять наугад, что каждая пуля должна попадать в цель, был, наверное, самым страшным в его жизни, страшнее, чем когда он впервые взял в руки пистолет, страшнее, чем когда он смотрел в глаза умирающему Вахиту, страшнее, чем когда он держал на руках Лёху и чувствовал, как жизнь уходит из его тела вместе с кровью. — Я пойду первым, — сказал Илья. — Ты прикрываешь. — Нет, — сказала Ольга. — Я пойду. У меня лучше глазомер. — Будилова, ты ранена. — А у тебя трясутся руки, Епифанов. Я вижу. Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. Мелко, противно, как у алкоголика с похмелья, и он не мог их успокоить, потому что страх, который он сдерживал всё это время, вдруг вырвался наружу, захлестнул его с головой, и он понял, что, наверное, это конец — не героический, не красивый, а просто конец, когда ты лежишь за грязной барной стойкой, в луже крови и виски, и ждёшь, когда тебя убьют. — Иди, — сказал он. — Я прикрою. Ольга выскочила из-за стойки, и пули засвистели вокруг неё, но она бежала, стреляя на ходу, и один человек упал, второй, третий, а потом её пистолет щёлкнул впустую — патроны кончились, и она замерла посреди зала, как мишень в тире, и Илья выскочил следом, выстрелил в четвёртого, и тот упал, схватившись за голову, и в зале стало тихо. Так тихо, что слышно было, как капает вода из прорванной трубы где-то в подсобке и как где-то далеко, на улице, воют сирены. — Полиция, — сказал Грант с балкона. Он стоял, прислонившись к перилам, и его лицо было бледным, как полотно, но в глазах горел тот же холодный, расчётливый огонь, который Илья ненавидел всем сердцем. — Ты слышишь, Епифанов? Полиция едет. Вы не уйдёте. — Мы и не собираемся уходить, — сказал Илья, поднимая пистолет, в котором оставался один патрон. — Мы собираемся закончить это здесь и сейчас. Он выстрелил, но Грант успел пригнуться, и пуля пробила перила, не задев его. Грант выхватил свой пистолет, выстрелил в ответ, и Илья почувствовал, как что-то горячее входит в его бок, как нож, который поворачивают внутри, и он упал на колени, схватившись за рану. Кровь хлынула между пальцев, тёплая, липкая, и на секунду он подумал, что это конец, и даже обрадовался. — Илья?! — закричала Ольга, бросаясь к нему. — Илья, нет, нет, нет! Она прижала его голову к своей груди, и он чувствовал, как бьётся её сердце — часто, бешено, как у загнанного зверя, — и как её слёзы падают на его лицо, горячие, солёные, и как она шепчет: «Только не умирай, только не умирай, я без тебя не смогу». — Живучий я, Будилова, — прошептал он, и в этот момент стеклянная дверь клуба разлетелась вдребезги, и в зал ворвались люди в форме, с автоматами наперевес, с криками «Всем на пол, руки за голову!», и свет прожекторов ударил в глаза, ослепляя, и чьи-то сильные руки оторвали Ольгу от него, и его самого прижали к полу, заламывая руки за спину, и он слышал, как Ольга кричит: «Он ранен, вызовите скорую, он ранен!», и как кто-то отвечает: «Врача сюда, быстро!» — Грант, — прошептал Илья, теряя сознание. — Грант там, на балконе. — Грант в наручниках, — сказал кто-то над ним. — И вы тоже. Все поедете, пацаны. Разбираться будем. Илья закрыл глаза, и последнее, что он помнил, была Ольгина рука, которая сжимала его пальцы, и её шёпот: «Я люблю тебя, Илья. Я люблю тебя». Он очнулся в больнице. Белый потолок, белые стены, запах лекарств и смерти, и рядом, на стуле, спала Ольга, прижимая к груди его куртку, всю в крови и грязи. Илья посмотрел на неё, на её спутанные рыжие волосы, на её разбитое лицо, на её руки, которые были в ссадинах и синяках, и вдруг понял, что они живы. Живы. И это было главное. — Будилова, — позвал он. Она открыла глаза, посмотрела на него, и её лицо осветилось улыбкой — той самой, которую он полюбил в первый день их знакомства, когда она стояла на крыльце школы, курила и смотрела на него с вызовом. — Жив, — сказала она. — Жив, — ответил он. — А ты? — Тоже. Нас арестуют, Епифанов. Как только выпишут. Менты ждут в коридоре. — Знаю, — сказал он. — Но мы хотя бы живы. Она кивнула, взяла его за руку, и они сидели так, в палате, где пахло лекарствами и надеждой, и ждали, когда за ними придут. Не с пулями, не с ножами, а с наручниками и ордером на арест. И Илья знал, что это не конец, а только начало новой жизни — тюремной, с судами, адвокатами и, может быть, с надеждой на то, что когда-нибудь они выйдут и начнут всё сначала. По-настоящему. Без страха. Без крови. Без Гранта. Грант сидел в соседней палате, под охраной, с перебитым плечом и с лицом, которое было бледным, как у покойника. Илья не хотел его видеть. Не хотел вспоминать тот вечер в клубе, тот выстрел, ту боль, которая до сих пор пульсировала в боку, напоминая о том, что он чуть не умер. — Будилова, — сказал он. — М? — Я люблю тебя. — И я тебя Они закрыли глаза и уснули, держась за руки, под звук капельницы и шагов врачей, которые ходили по коридору, спасая чужие жизни.