2009, М4 Дон-Москва

      В Глубоком Лапса подобрал мужик на телеге. Знакомые ролевики обзавидовались бы: ну чисто Геральт из Ривии едет!       Хотя какой с него Геральт. Максимум Лютик.       Телега скрипела, копыта мерно цокали об асфальт; между досками застряло сено, пахло конским навозом. Мимо то и дело пролетали машины, оставляя за собой клубы пыли. Мужик с вожжами сначала был мрачен и говорил не больше, чем его кобыла, но когда Лапс расчехлил гитару и начал тихонько бренчать, попросил его что-нибудь спеть. Лапс глянул на его дочерна загорелые, жилистые, со вздувшимися венами руки, на синеватые татуировки, и ударил по струнам. Спел ему всё, что из блатняка знал — и весёлое, про «танцы начинаются, теплоход качается», и грустное, про то, как мать-старушка заключённому передачку приносит, а вертухай, значит, и говорит — помер твой сынок. В общем, когда мужик его ссаживал у хутора Астахового, в мутноватых его глазах блестела слеза, и он с чувством сказал:       — За душу ты меня взял, парень, понял? За душу!       Звал ещё к себе домой — с женой познакомить и водки выпить — но Лапс водки не любил и отказался. Мужик тогда с ним попрощался, чмокнул губами, с оттяжкой хлестнул гнедую кобылу вожжами и съехал с трассы на просёлочную дорогу. Скоро он скрылся в клубах пыли, а Лапс пошёл дальше по обочине, закинув за плечи рюкзак и гитару.       Солнце палило — будь здоров, и хоть по бокам от трассы и были высажены деревья, сейчас тени от них было не то чтоб много. Придорожная пыль, мелкая и мягкая, вздымалась маленькими облачками от каждого шага и оседала на кроссовках. Коротенькая тень Лапса напоминала гриб: он был в широкополой соломенной шляпе, которая, конечно, никаким стандартам крутости не соответствовала, но без неё ему — рыжему и белокожему — конец был бы.       Он прошёл мимо деревянной бело-голубой церкви, потом мимо футбольного поля с ржавыми воротами и одиноким баскетбольным щитом. Степь тянулась до самого горизонта. Лапс горизонт впервые-то увидел, раньше думал, это и впрямь воображаемая линия. А она вот она, если пойти по степи, среди выжженной солнцем травы, сонного стрёкота кузнечиков и медового запаха донника — дойдёшь до неё, а там и на небо заберёшься.       Услышав сзади шум мотора, Лапс поднял большой палец, но белый «мерс» прокатился мимо, вжух — и нету. За ним ещё «тойота» серебристая ехала, тоже не остановилась. Лапс вздохнул и потащился дальше.       Добрёл до местного магазинчика под названием «Нива», где с потолка свисали жёлтые липучки для мух, на которых дёргали лапками и отчаянно жужжали пока ещё живые жертвы, страстно бормотал телевизор, а вентилятор из последних сил перемешивал душный воздух.       Продавщица за прилавком, строгая дама в синем фартуке, белой наколке и розовой помаде, посмотрела подозрительно:       — А ты откуда такой? С какого дома?       На малой родине у Лапса спрашивали, с какого он района, а тут вот сразу домом интересовались.       — Да я так… проездом! — сказал он и улыбнулся. — Мне бы водички?       Цвет лица у неё был дублёный. Волосы выбеленные, а лицо — ну что твоя цыганка. Местные вообще многие были такого цвета — знак жестокой любви южного солнца.       — Ну вот я же не знаю, кто ты такой, откуда родом, — с сомнением сказала продавщица, щуря на него светло-серые, в мохнатых от туши ресницах глаза. — Если продам тебе, а ты какой-нибудь…       Вот это квест Лапсу выпал! Кто бы мог подумать: чтобы купить булку и воды, да ещё втридорога, пришлось сказать, как зовут (он сказал, что Ваня. Он вообще-то был не Ваня, но терпеть не мог имечко, которым родители наградили) и зачем такие волосы длинные отрастил. Но в конце концов тётечка всё-таки продала ему бутылку воды и пирожки с картошкой по немыслимой цене (а поди, поищи, где дешевле!), и он вышел под палящее солнце.       На небе — ни облачка. На его малой родине тоже бывало жарко и ещё как, но здешняя жара была совсем другой. Она была сухой и горячей, как нагретые камни; она пахла сеном и полынью, жужжала и стрекотала, окутывала пылью и высушивала. Редкий ветер дул, казалось, из духовки.       Бутылка зашипела, исторгла из себя пену и закапала ему майку и кроссовки. Лапс напился тёплой воды, вытер шею, и пошёл дальше, жуя пирожки и пытаясь сложить фразы, что крутились в голове, во что-то связное, что можно было бы потом напеть.       «Степь пустила меня подышать собой…»       «Я иду по горизонту, а кузнечики звенят…»       Стихи не складывались, видно, жара на мозг плохо влияла. Спина под рюкзаком промокла, волосы под шляпой повлажнели, по виску побежала щекотная капля пота.        Сзади снова послышался шум мотора. Лапс обернулся и увидел старый бордовый «жигуль» «пятёрку» — за время своих путешествий автостопом он волей-неволей научился в машинах разбираться, водителей же хлебом не корми, а дай о своей «ласточке» поболтать. Проголосовал скорее от безнадёги, чем и правда в надежде, что тачка остановится, ан нет — ржавая тарантайка поравнялась с ним и притормозила. В открытое окно выглянул смуглый парень с копной буйных чёрных кудрей.       — Эу, брат, — сказал он, белозубо улыбаясь. — Чё пешком идёшь?       — Это я только пока летать не научился, — отозвался Лапс. — Подкинешь?       — А тебе куда?       — Да мне просто в том направлении, — Лапс махнул рукой на юг. — Я так-то к морю еду, ну сколько подвезёшь — за столько спасибо скажу. Только денег у меня нет…       — Э-э-э, брат, какие деньги?! Садись, да?! Сыграешь мне что-нибудь…       С превеликим облегчением Лапс устроился на заднем сиденье, сняв рюкзак.       — Тебя как зовут? — спросил он.       — Звать не надо, сам приду, — откликнулся водитель, оглядываясь и снова сверкая улыбкой. В ухе у него блестела серьга, шею плотно охватывали деревянные бусы, ниже болталась золотая цепочка — с крестом небось — уходя под фиолетовую рубашку с узором «турецкий огурец».       — Но вообще… — продолжил он, перегибаясь назад и протягивая дочерна загорелую жилистую руку в браслетах, — Я Стёпа, Стёпка-Цы́ган.       — А конь где? — серьёзно спросил Лапс, пожимая его ладонь. На пальцах у Стёпки красовались кольца, сразу несколько.       — Так вот же он! — Стёпка хлопнул ладонью по приборной панели «жигуля» и повернул ключ в замке зажигания. — Н-но!       Тарантайка засипела, чихнула, но потом завелась и поехала. В открытые окна полетел горячий ветер, пахнущий степью, пылью и бензином, и Лапс не сдержал вздоха облегчения.       — Откуда сам? — Стёпка, расслабленно положив руки на руль в разноцветной оплётке, поглядел на Лапса в зеркало заднего вида.       — Новосиб.       Стёпка изумлённо присвистнул:       — Далеко забрался, брат! Отдыхать к нам?       — Типа того, автостопом по югу катаюсь. Где работаю, где просто на гитаре играю… А ты откуда?       — Из Богучар. Мне вообще восемнадцать недавно исполнилось…       Когда он говорил, одной рукой обязательно жестикулировал, а ещё оглядывался на Лапса, так что даже страшновато становилось, не врезался бы куда.       — Батя вот на днюху машину подарил! Говорит, вот тебе, Стёпка, машина… Садись в неё и пиздуй отсюдова!       Лапс хмыкнул, Стёпка радостно поглядел на него — видно, гордился тем, что рассмешил.       — К дяде отправил, — пояснил он. — В Нахичевань. Ну, знаешь, где Ростов, маленькое русское поселение рядом с Нахичеванью! — Стёпка ухмыльнулся над собственной шуткой. — У дяди там дело. Ну, чтобы пристроил.       Когда он башкой вертел, солнечные лучи то и дело вспыхивали в его серьге — будто звёздочка загоралась в чёрных кудрях, которые местами отливали выгоревшей рыжиной. Лапс постарался не очень пялиться. Парень-то интересный, но надо ж себя в руках держать! В Новосибе он с угрозами сталкивался и за меньшее, чем слишком долгие взгляды.       — Стёпа, а ты правда цыган? — спросил он, чтобы тему перевести.       — Знаешь шутку? «Серьга в ухе? Ну, ты либо пират, либо пидарас, либо цыган…», — Стёпка заржал, и вдруг заорал: — БЛЯДЬ, ГУСИ! — одновременно ударив по тормозам. Лапса бросило вперёд, и он чуть было не вписался башкой в сиденье перед собой.       Перед машиной неторопливо переходила дорогу семья гусей — гладкие, важные, белые взрослые и мелкие чёрно-жёлтые пуховочки-дети.       — Ну?! Шевелитесь, блин, цацы… — Стёпка нетерпеливо нажал на гудок, и гуси ответили поразительно похожим по тону гоготанием. — Ты смотри, а?! Ещё огрызаются! Дуры! — заорал он, высунувшись в окно. — Дуры перепончатые!       Тут уже Лапс не выдержал и рассмеялся.       Гусиное семейство успешно перешло дорогу, «жигуль» продолжил свой путь, но Лапс свой вопрос не забыл. «Это ведь не намёк был? — думал он, чувствуя странную пустоту в животе. — Ну не, не намёк. Но вдруг намёк?! Ох, даже не думай! Мало за тобой гопники по Новосибу бегали…».       — А чё, петь-то будешь? — спросил Стёпка, и Лапс потянулся за гитарой.       — Что тебе спеть? Шансон? — предложил он наугад. Ответом был возмущённый звук:       — Нахрена мне блатняк?! Дома наслушаюсь ещё! Не, давай нормальное что-нибудь… Сыграй то, что сам любишь!       — А почему ты думаешь, что я шансон не люблю?       — А я колдун, — бойко отозвался Стёпка и снова расплылся в улыбке, которая делала его похожим на какую-то мелкую нечисть — беса, может. Лапс бы не удивился, найди он среди этих густейших кудрей маленькие рожки.       — Ну, тогда не жалуйся! — сказал он и спел «Беспонтовый пирожок».        Стёпка быстро подхватил мотив, и под конец песни уже подпевал:

Каждый из нас

      Беспонтовый пирожок…

      — Охерительно! — заявил он потом. — Давай ещё!       «Я вот тоже немножко намекну, но так, чтобы по морде было не за что», — подумал Лапс и заиграл «Моё сердце».       — О, о, эту я знаю!!! — заорал Стёпка, и Погорелово с Масаловкой они проехали, хором распевая «Моё сердце остановилось, моё сердце замерло». Лапс не понял, сработал ли намёк, зато было весело: голос у Стёпки оказался приятный, и в ноты он попадал. Красновку и Старую Станицу проезжали под «Чёрную луну» и «Африканку», а когда подъезжали к Каменску, жизнерадостно вопили хором «Полковнику никто не пишет».       — Слушай! — машина сбросила скорость, и Стёпка оглянулся по сторонам. — Тут километрах в пятнадцати озеро есть. Может, съездим искупаться? А то жарко — пиздец…       — Да я только рад буду!       Лапсу казалось, что он весь облеплен тонкой целлофановой плёнкой и потихоньку в ней запекается, даже несмотря на то, что машину хорошо так продувало, пока они ехали. Одна мысль о том, чтобы окунуться в холодную воду, чуть не заставила его сладострастно застонать.       К тому же вдруг это тоже намёк на то, чтобы им обоим раздеться?       Лапс мысленно прописал себе по щам за эту мысль.       Они свернули с трассы и скоро уже ехали по просёлочной дороге. «Жигуль» подпрыгивал на каждом ухабе, издавая такие звуки, будто внутри него все детали мотались, как на американских горках; в окна летела желтоватая пыль, Лапс отчаянно цеплялся за ручку у потолка, чтобы не стукаться об этот самый потолок макушкой всякий раз, как задница его отрывалась от сиденья. Другой рукой он придерживал отчаянно тренькающую гитару.       — Закроем окна — помрём от духоты, откроем — пыли нажрёмся… — прокричал Стёпка. — Как всегда, есть два стула…       — А говоришь, блатняк не лю… — тут Лапс опять взлетел под потолок и закончил на выдохе мощнее, чем собирался: — БИШЬ!       — А знаешь, какой ответ на вопрос про два стула?!       — Да зна…       — МАТЬ НА ПИКИ, А САМ — НА ХУИ!       Лапс от неожиданности захохотал и чуть не прикусил язык на очередном ухабе:       — Ты ебанутый, да?!       — А ты только это понял?! — Стёпка оторвал руки от руля и маньячно вытаращил чёрные глаза, скалясь, как лисица.       — Следи за дорогой, долбоёб!!       Стёпка загоготал гиеной, но развернулся обратно к рулю, а Лапс не знал, то ли злиться ему, то ли опять смеяться над тем, с каким ушибленным на голову цыганом он связался…       И стоп, что-что там было про сесть на хуи?! Он ведь почти прямым текстом…       Но тут Стёпка сбросил скорость и высунулся в окно:       — Гля, бахча!       И как разглядел только?! Лапс бахчу никогда не видел и теперь с удивлением смотрел на арбузы, которые лежали прямо в поле, почти незаметные среди зеленовато-жёлтых своих листьев. Да уж, в Новосибе такого не увидишь… Он вспомнил, как маленький ещё был, и выпрашивал у мамы арбуз, и она покупала маленький кусочек, треугольный такой, в пищевой плёнке. А тут этих арбузов — хоть в гольф ими играй!       — Эх, арбузику бы нам, холодненького… — мечтательно протянул Стёпка.       — Ну, давай выйдем, посмотрим, может, купить можно?       — Купить?! — Стёпка ударил по тормозам так, что несчастный «жигуль», кажется, попытался кувыркнуться носом вперёд, потом содрогнулся всем корпусом, как живое существо, и замер. Вдруг воцарилась тишина, которую нарушал только вечный этот степной стрекот кузнечиков да тиканье внутри машины.       — Ну-ка пойдём… Пойдём-пойдём!       Лапс, недоумевая, вышел из машины. Солнце тут же облило его жаром, мелкая насекомая живность так и прыснула из-под ног и заскакала в скошенной траве.       Стёпка вышел, потянулся, сцепив руки над головой; наклонился вправо-влево... Рубашка поднялась вверх, открывая плоский смуглый живот. Лапс сглотнул и отвернулся, вот ещё чего не хватало…       Стёпка тем временем сошёл с дороги на бахчу и присел возле арбуза. Постучал по нему, стиснул с двух сторон руками. Недовольно цыкнул, перешёл к другому. Опять постучал.       Тут до Лапса вдруг дошло.       — Погоди, ты что вот так просто возьмёшь и спиздишь арбуз?! — спросил он со смесью ужаса и восхищения.       — Ну в смысле — спиздишь?! — возмутился Стёпка, продолжая шуршать арбузными листьями. — Я, может, коммунист… Я распределю богатства!       Лапс тем временем заметил, что в отдалении стоит грузовик. На таком расстоянии он казался игрушечным. Из него выпрыгнул мужик размером примерно с куклу Барби и замахал руками. Ветер донёс обрывки фраз:       — Ой… во… дам…       Лапс позвоночником почуял, что ничего хорошего всё это не значило.       — Стёп… Там мужик…       Стёпка выпрямился, прижимая к груди здоровенный полосатый арбуз с жёлтым пятном. Бросил взгляд на мужика, который как раз лез обратно в грузовик, оценил обстановку, и бросил:       — Валим!       До них донёсся шум мотора, грузовик тронулся с места. Они впрыгнули в машину; Лапс теперь сел рядом с водителем. Стёпка всучил ему тяжеленный арбуз:       — Держи крепко! — и завёл свою тарантайку.       — Он же за нами не погонится?! — спросил Лапс, обнимая тёплый бок арбуза одной рукой, а другой ища, за что бы зацепиться, потому что мотало его по машине — будь здоров.       — На камазе-то?! Пф-ф-ф! Не догонит! — Стёпка глянул в боковое зеркало и прибавил ходу.       Вздымая клубы пыли, подскакивая на каждой кочке и яме, «жигуль» нёсся вперёд, отчаянно дребезжа. Лапсу почему-то вспомнилось любимое в детстве «Федорино горе».       Через некоторое время Стёпка сбросил скорость и оглянулся уже через заднее стекло.       — Чисто! — заявил он. — Хвоста нет! — и пихнул Лапса коленом в бедро, улыбаясь до ушей. — А?! Не пропадёшь со мной!..       Лапс, как человек более ответственный и взрослый — ему недавно исполнилось двадцать — хотел было заметить, что как раз с такими шуточками пропасть — как нефиг делать, но обнаружил, что улыбается в ответ.       Озеро было необычное, длинное и очень узкое. С одной стороны, как раз там, где они подъехали, берег был пологим, а вот второй — крутой, высокий и каменистый. Сама вода была лазурной и такой прозрачной и чистой, что когда Лапс подошёл поближе, то ясно увидел камни на дне. Сняв кроссовки и носки, он пощупал воду большим пальцем и ойкнул: она оказалась ледяной.       Сзади хлопнула дверца и послышались шаги: Стёпка припарковал свою ласточку в тени одинокого дерева и подошёл, обнимая арбуз обеими руками и прижимая к животу.       — Видал? — спросил он и кивнул в сторону озера с такой гордостью, будто сам его и создал. — Карьер бывший. Тут камень добывали. Но потом однажды копали, что-то там отвернули, и вода как хлынет! Люди спаслись, а технику не вывезли. До сих пор на дне стоят. Экскаваторы там, вот это всё.       — Да ну. Пиздишь? — неуверенно спросил Лапс.       — Зуб даю!       — Нафига мне твой зуб, — буркнул Лапс. — Даже не золотой, а ещё цыган, называется…       Стёпка захохотал и пристроил арбуз в воде между двумя большими камнями — остужаться. Убедился, что он не уплывёт, и стянул через голову рубашку.       Он весь был тощий, но такой жилистый, что сразу понятно — сильный, как сволочь. И на удивление гладкий для восточного парня. От пупка вниз шла дорожка жёстких чёрных волосков, а вот на груди волос не было…       Лапс запретил себе об этом думать и принялся раздеваться сам. Секунду размышлял, снимать ли трусы, потом подумал — да нахрен! Он так зажарился, что хотел окунуться в эту воду в натуральном виде. Покосился на Стёпку — тот как раз стягивал шорты; задница у него была гораздо светлее, чем вся остальная кожа — подумал, что пошло оно всё, и остался на берегу озера голышом.       — Только смотри, тут глубоко, метров пятьдесят!       — Я плаваю хорошо, — отозвался Лапс, связывая волосы в узел, и неосторожно оглянулся. Они встретились взглядами, и стало понятно, что надо срочно принимать меры.       Не раздумывая больше, Лапс разбежался и бросился в воду, подняв тучу брызг.       Дыхание перехватило, в глазах на секунду потемнело: он всё равно что в прорубь нырнул! Мгновение вода была везде — в ушах, над головой — а потом он оказался на поверхности, встряхивая мокрой головой и глотая воздух.       Зато как охладилась разгорячённая кожа! И как резко ушли все непотребные мысли из головы, выбитые ледяным шоком!       — Нихрена себе!! — заорал Стёпка с берега. — Ну… Я не ссыкло!!! — завопил он и тоже прыгнул в воду с совершенно несолидным девичьим визгом, который отразился от стенки карьера, и Лапс захохотал, потому что не ожидал от него таких звуков.       — Охуенно! — завопил Стёпка, вынырнув неподалёку и откидывая со лба промокшие волосы. — Водичка — молоко парное!       — Ага, от коровы Деда Мороза!       — А тебе-то что?! Ты из Сибири! Привычный должен быть! — крикнул Стёпка. — Только смотри, — он по-лягушачьи подплыл поближе, — сомов берегись. Тут сомы-людоеды водятся. Да вообще по всему югу.       — Какие ещё сомы-людоеды? Пиздишь опять?       — Э! — Стёпка пихнул его рукой в плечо. — Да в смысле пизжу? Я тебе правду говорю! Поймали сома, вскрыли — а у него там кольца, серьги женские… и зубы человеческие! Посчитали — вышло, что человек восемь сожрал…       — Да ну?..       — Да!!! — с жаром повторил Стёпка, делая большие глаза. — Брательника моего…       — Сожрали? — ухмыльнулся Лапс.       — Да не! Ты слушай! Мы с ним купались в Дончике, ну, в Донце, и тут его за палец ноги схватили… Ну, он дёрнулся, а никак, держит крепко… Я его за руку взял вот так, потянул — спас, короче. А потом мы смотрим — а с ноги у него кровь идёт! Сом ему палец отхватил!       Лапс, видимо, выглядел скептично, потому что Стёпка нахмурился и ещё раз пихнул его:       — Ой, ну не хочешь — не верь!       И поплыл к крутому берегу. Ловко взобрался на камни, выпрямился — смуглый, весь в каплях воды — а потом прыгнул щучкой в озеро.       Господи, красивый какой…       Лапс лёг в воде на спину и посмотрел в небо, что выцвело от жары до цвета старых истрёпанных джинсов. Маленькое белое солнце таяло в нём, как кусок сливочного масла на сковороде, и разливало вокруг столько света и тепла, что закатать бы его в банки да отправить домой — как раз хватит на те восемь месяцев, что длится в Новосибе серая, мрачная, грязная, мёртвая зима.

      Я падаю в небо, я там ещё не был

      Я мал, я велик, я быль и я небыль,

      И солнце сквозь веки течёт…

      Мелодия сама пришла на ум, а с нею и простенькие слова — потом можно будет придумать что-то более поэтичное. Обязательно про экскаваторы, что неподвижно стоят на дне озера, будто древние динозавры, ожидая своего часа…       Лапс отвлёкся от своих мыслей, подумав, что вокруг как-то уж слишком тихо. Перевернулся, огляделся.       Никого.       Он пока ещё не то, чтобы испугался, но забеспокоился.       — Стёпа? Стёпка!       Нет отклика. Собственный голос эхом отразился от стенки каньона, и вдруг у Лапса сжалось горло от ледяного ужаса.       — СТЁПА!!! — заорал он, и в этот самый момент что-то коснулось его ноги.       Сом-людоед!!! Сом-людоед, у которого в желудке потом найдут деревянные бусины, золотой крестик на цепочке и… зубы, белые зубы с острыми клычками дикой лисицы…       Лапс, кажется, никогда в жизни так не орал.       А в следующее мгновение рядом вынырнул Стёпка, живой и здоровый, заливаясь хохотом. Лапсу понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, в чём дело, а потом он завопил:       — Долбоёб, блядь, конченный!!!       И прыгнул на Стёпку дельфиньим прыжком.       Стёпка увернулся, радостно хохоча.       — Шутник ёбаный!! — Лапс погнал на него волну брызг, Стёпка начал брызгаться в ответ. Их вопли и смех неслись над водой.       Наконец Лапс его всё-таки поймал, схватил поперёк тела — холодного, как рыба, гибкого и сильного. Стёпка оказался так близко, что видно стало — глаза у него никакие не чёрные, а карие и даже слегка будто бы золотистые. Он на мгновение перестал смеяться и прикрыл веки с длинными ресницами, что слиплись стрелками, и в этот момент был такой красивый, что Лапс едва его не поцеловал, забыв обо всех опасностях.       Не поцеловал только потому, что Стёпка взвизгнул ему прямо в ухо.       От неожиданности Лапс разжал хватку, и добыча ускользнула. Сильными гребками поплыла к берегу, оглядываясь через плечо и сверкая белыми зубами:       — Вылезай! Арбуз будем есть…       Лапс чертыхнулся, ударил ладонью по воде, но поплыл следом.       После ледяной воды солнце казалось благословением. Обняло заботливыми тёплыми руками, согревая и баюкая. Жара всё ещё ощущалась, но теперь она была не мучительницей, а нежной сестрицей.       За ножом пришлось бы идти в машину. Обоим было лень, поэтому Стёпка, недолго думая, ударил по арбузу острым камнем. Арбуз раскололся с сочным треском, обнажая ярко-красную сахарную внутренность. А как он пах! Лапс, кажется, за всю жизнь такого запаха не чувствовал!       Стёпка сел, скрестив ноги, запустил длинные тёмные пальцы в кольцах прямо в мякоть, и Лапс последовал его примеру.       Никогда он такого сладкого арбуза не ел! Как сам юг, как само лето!       Липкий сок мигом потёк по подбородку и по груди, но какая разница? Он взял ещё кусочек, положил в рот, потянулся за следующим, и тут Стёпка перехватил его руку за запястье.       Сердце прыгнуло куда-то на дно озера, к советским экскаваторам.       Глядя ему в глаза, Стёпка наклонился…       И обхватил кончик его пальца губами. А потом облизал.       Лапс смотрел, открыв рот и не дыша.       Стёпка медленно слизывал липкий арбузный сок с его пальцев.       — Блядь… — беспомощно сказал Лапс, в ответ на что последовала ухмылка, и Стёпка перетёк ближе, смуглый, гибкий, гладкий, как выдра. Толкнул Лапса в грудь рукой, перепачканной в соке, заставляя лечь на спину, на тёплую землю; перехватил вторую его руку и вытянул над головой, прижимая кисти к земле. Лапс смотрел на него снизу вверх, и ни разу в жизни ему так не хотелось целоваться, как сейчас.       — Надо же, везде рыжий, — сказал Стёпка внезапно охрипшим голосом. — Я… проверить хотел.       Потом он наклонился и наконец-то, наконец-то поцеловал его, продолжая удерживать его руки над головой.       Губы у него были мягкие и сладкие, а сам поцелуй, казалось, послал сразу тысячу сигналов через всё тело. Лапсу разонравилось, что его держат за руки, потому что он хотел трогать, обнимать, изучать — и он высвободился, хоть и с некоторым трудом. Стёпка тогда прижал его за плечи, но тут была его ошибка — Лапс воспользовался моментом и перевернул их, так что оказался сверху, прижал его к земле своим телом и поцеловал уже сам. Узел в волосах развязался, они мокрыми водорослями упали по обе стороны от лица, холодя и отвлекая. Стёпка запустил в них руки, и когда Лапс на секунду оторвался от него, выдохнул с совершенно безумной улыбкой:       — Ры-ы-ыжий… Золотой мой, сахарный…       Это было уже слишком. Лапс опять его поцеловал, и Стёпка прикусил его нижнюю губу, так, слегка, своими острыми зубами. Острые зубы, сладкий, влажный рот, проворный язык. Сильное, гибкое тело, наглые руки, что шарили по телу Лапса, прижимая его ближе, без стыда хватая за задницу и за бёдра, гладя по спине. Какой же… Какой… У него просто слов не находилось, да и к чёрту слова — какие могут быть слова, когда Стёпка, глядя ему в глаза, просунул руку между их телами и обхватил его член…       А, это была уловка! Отвлекающий маневр, мать его — но сообразил Лапс только тогда, когда опять оказался снизу, а Стёпка победно улыбался, оседлав его.       Впрочем, он не протестовал, не мог уже, потому что Стёпка жадно целовал его, навалившись сверху. Он обхватил оба их члена, прижал их друг к другу — это трение, скольжение, кожа к коже… Лапс обхватил его за спину, прижимая ближе, ближе, впиваясь ему в губы. Его тяжесть, жар, движения; нарастающий внутри восторг. Лапс закинул одну ногу ему на бедро — ещё ближе, ещё теснее, ещё быстрее, толкаясь в его ладонь. Стёпка упёрся второй рукой в землю, оскалился, сдвинув брови, почти как от боли; потом резко наклонился и поцеловал Лапса в шею. Укусил — и ускорился ещё, и ещё, постанывая и беспрерывно бормоча что-то совсем уж непристойное, и Лапс тоже задвигался ему навстречу, выгибая спину, и если б рядом взорвалась бомба — и то бы они не остановились…       …Потом они лежали рядом, переплетясь тяжёлыми, непослушными руками и ногами. Целовались лениво и небрежно. Жара опять брала своё, солнце высушивало пот на их телах, волосы Лапса слегка подсохли, завились и взлетали от ветерка, и Стёпка их ловил и любовно проводил по ним пальцами.       — Лапсик, хороший мой, — пробормотал он, утыкаясь губами ему в грудь. — Поехали вместе на море…       — А дядя твой?       — Да нахер дядю. Перетопчется как-нибудь… Возьми меня с собой, а?       — Да не вопрос, — сказал Лапс, обнимая его за плечи и улыбаясь в бездонное, бескрайнее южное небо.