Последствия не сделанного выбора

Джуширо поднялся на ноги. Мышцы запротестовали от долгого бездействия. По тому, как он напряг руку и плечо, Шунсуй понял, что они болят. Большинство людей этого бы не заметило бы, но Кьераку давно научился видеть едва заметные изменения в поведении Укитаке. Было поздно. Гораздо позже, чем любому из них хотелось бы, и безмятежную тишину снаружи не нарушал никто, даже прохожие, возвращающиеся из пивных. Не в этот час. - Это так нелепо, — хрипло начал Джуширо, и в его голосе прозвучала нотка горечи, почти обиды. Дело не в том, что он был лжив, совсем наоборот. Он держался с такой искренней, многострадальной теплотой и добротой, какой не было ни у одного человека из тех, кого встречал Шунсуи до или после. Он думал так много лет назад в академии, наблюдая, как парень, младше него самого, помогает однокласснику с тренировочными ката, завороженный светом позднего дневного солнца на белоснежных волосах. С тех пор он не мог перестать думать об этом. - М? — подтолкнул его Шунсуй. Теперь он видел перед собой человека, чьи тонкие плечи тяжким грузом покрывало капитанское хаори. Он излучал ту же грацию, то же достоинство, что и всегда, но... ну, он устал. Он имел право устать, Шунсуи говорил ему это много раз. Ему было позволено разочаровываться, позволять тускнеть улыбке. Если не перед остальными членами Общества душ, перед всеми теми, кто полагался на него и его мягкий, солнечный характер, то хотя бы перед Шунсуем. У него было больше причин для гнева, чем у большинства. Шунсуй не стал бы винить его, если бы он стал совершенно другим человеком, учитывая все, через что он прошел, все, что он все еще нес без надежды на передышку. Но он не был таким. Он стоял перед Шунсуем с добрым лицом, искаженным болью и досадой, и изо всех сил старался обдумать свои слова, прежде чем заговорить. Рука Джуширо все еще слегка лежала на столе, помогая ему сохранять равновесие. Она была неподвижна, также напряжена, как и все тело. Он начал снова, необычно нерешительный: - Иногда задумываюсь о том, не является ли все это наказанием за попытку жить. Шунсуй додумал то, что осталось невысказанным между поверхностными вздохами: «я должен был умереть в детстве». - Если предположить, что ты прав, было бы жестоко наказывать ребенка страх смерти. Верно? Они уже вели этот разговор раньше, всего несколько раз за прошедшие столетия. Джуширо отвернулся и склонил голову, когда его грудину пронзила резкая боль. У него перехватило дыхание, но он сумел сдержать кашель, устало вздохнув, когда приступ миновал, но не сделав и попытки сдвинуться с места. Его волосы спадали на плечо, скрывая лик Укитаке от Кьераку шелковой занавесью. Как будто ему нужно было видеть лицо Джуширо, чтобы понять его. В любом случае, ему просто нравилось смотреть. - Я задавался вопросом: что, если бы… Если бы я знал, как выглядит такая жизнь, если бы мне дали выбор. Мне самому. Чего бы я захотел? Собственная грудная клетка Шунсуя сжалась от боли. «Я просто хочу отдохнуть», — эти слова он услышал так же ясно через рейацу и позу своего спутника, как если бы их произнесли вслух. Раньше они и правда звучали. Я так устал, Шунсуй. Было бы намного, гораздо проще, если бы эта болезнь забрала меня ещё мальчиком, и на этом бы всё закончилось. Не было слов утешения, которые бы не прозвучали неуместно, и извинений, которые бы что-то исправили. - Да, я знаю, — просто сказал Шунсуи, отвечая на произнесенное слух и оставленное между слов. Не спрашивая разрешения, подошёл ближе и обнял Джуширо, осторожно притягивая его к себе. Шляпа соскользнула назад, грозясь упасть. Ему оставалось лишь поднести этот момент неприкрытой, неприятной правды, принять её и смириться с ней, смягчить удар и ждать. Ждать, пока боль и бесконечная усталость не утихнут. Не исчезнут полностью, никогда не смогут, но умерят свой гнев. Джуширо был удивительно оптимистичным человеком, даже после столь долгой жизни с тем, чего ему не следовало бы терпеть. Утром он улыбался — искренне, хоть и немного устало. Цветок тринадцатого был подходящим символом, и Шунсуи никогда не переставал восхищаться этой тихой, выстраданной стойкостью, которой вообще не должно было существовать. Укитаке протянул руку, чтобы поправить шляпу, прежде чем она успела упасть, а затем медленно ответил на объятие. На мгновение он замер, пока не заставил свое тело расслабиться. Внезапно напряжение, сковывающее его, ушло, оставив после себя болезненную пустоту, и он позволил своей голове упасть вперед, лечь на плечо Шунсуя. Это было несправедливо. К черту судьбу, к черту любую силу или случай, которые прокляли лучшего человека, которого он когда-либо знал, такой жестокой участью. «Ты не серьёзно», — сказал он однажды. Они были моложе, всего несколько лет тогда прошло с назначения их капитанами, - "Тебе просто нужно отдохнуть. Утром будет не так тяжело". Ответ Укитаке дал быстро и с поразительной уверенностью: "Безусловно, да. Даже если утром все будет иначе, чейчас это правда". Кьераку надеялся, что тепло его рук на спине Джуширо сможет немного облегчить боль, пусть даже на мгновение, пусть даже совсем ненадолго. Они долго стояли так. Медленные вдохи Шунсуи соприкасались с поверхностными, болезненными выдохами, остававшимися на его шее, несколько раз переходящими в покашливания, но, к счастью, не пока что не перераставшими во что-то большее. - Я чертовски эгоистичен, ты же меня знаешь, — сказал он спустя долгое время, обращаясь к водопаду снежного шелка. Часть прядей попала ему под руку, и он пошевелился, чтобы отвести их в сторону, чтобы вдавить свои слова в горло Джуширо, в его изможденные углы и бледную кожу, - Так что мне ужасно жаль, но я рад, что у тебя не было такого выбора. Джуширо вздохнул, снова пытаясь снять напряжение, незаметно вернувшееся в мышцы. Он ничего не сказал, но позволил себя обнять и немного крепче прижал к себе Кьераку. Шунсуй не мог притворяться, что его собственная сентиментальность компенсирует жизнь, проведенную в болезни, и все, что с этим связано. - Всё это того стоит, потому что ты улучшаешь жизни людей, так что просто постарайся не слишком много думать о своей собственной, — он не хотел иметь ввиду то, что сказал. «Я не хочу, чтобы меня жалели», — сказал Укитаке много лет назад, и эти слова все еще отдавали юношеским пылом, - "Со мной обращаются, как со стеклом, как будто я могу разбиться. Я что, должен быть благодарен за то, что они не выкладываются во время тренировок или не позволяют мне нести какие-то чертовы коробки? Они думают, что я не вижу, как на меня смотрят?». «Они слишком глупы, чтобы присмотреться, вот и все. В этом их ошибка. Как я могу жалеть тебя, если именно ты нанес мне это?», - Он поднял рукав, чтобы показать синяки, которые скрывал. В последний раз, когда они дрались, он был откровенно избит, - "Я знаю, что ты достаточно силен, чтобы справляться с болезнью и при этом учиться лучше меня. Просто... ты мой друг, понимаешь? И я бы хотел, чтобы тебе не пришлось бы с этим справляться». Импульсивности юности тогда не хватило, чтобы прямо сказать то, что он имел ввиду. Те слова остались внутри него, гноясь в его кишках десятилетиями, оставаясь частью уязвимых мометов, которые они пережили вместе. Моментам, от которых пахло кровью. Я не жалею тебя, клянусь! Я не такой, ты знаешь, я никогда таким не был! Просто, видя, как ты страдаешь. Ты, кто меньше всего этого заслуживает, мне хочется разорвать на части мир, который оставил тебя с такой судьбой. Просто я люблю тебя, и от одного звука твоего дыхания у меня разрывается сердце. Значок лейтенанта всё ещё был непривычно новым, как помнил Шунсуй. Он неловко терся о его руку, когда он потянулся к пальцам Джуширо, не обращая внимания на то, что в них был платок, забрызганный алым, не заботясь о том, что неуклюжий поцелуй, который вскоре последовал, оказался с привкусом металла. Он часто думал о том, насколько жестоким был, навсегда переплетя воспоминания о запоздалом признании в любви с воспоминаниями о больничной койке. Джусиро никогда не жаловался. Прошло столько лет, а он мог лишь стоять там, как дурак, и беспокоиться. За все эти годы он не приобрел ни силы, ни власти, которые позволили бы ему что-либо исправить. - Как и я, - Услышав ответ, Шунсуи очнулся от своих мыслей. Он почти забыл, что вообще что-то сказал. Пульс Джуширо под его губами был ровным, успокаивающим. Он медленно, осторожно вдохнул и вздохнул. Чужой вздох щекотал шею Кьераку, без слов говоря: «Спасибо. Со мной все будет в порядке».Они были слишком стары, чтобы нуждаться в разговорах вслух для установления взаимного понимания. Он еще крепче обнял Шунсуя, кончиком носа коснувшись места соединения шеи и плеча Кьераку, обнаженной от свободного воротника униформы.Он поцеловал и это место, а затем не стал отрывать губ. Одна рука на спине Шунсуя начала медленно двигаться, поглаживая мышцу между лопатками. Он драматично жаловался на боль в спине, чтобы избежать работы за столом. В основном это была шутка, но не до конца. Тяжесть веков никого не оставляла без внимания, Кьераку в том числе. Конечно, он видел крупицу правды, скрытую за театральщиной. Конечно, даже сейчас. Иногда я боюсь, что моя любовь все еще выглядит для тебя как жалость и сожалею об этом. Твои руки сейчас такие тонкие, но всё ещё тёплые и надёжные. Было бы несправедливо, если бы мои дрожали. Нам лучше быть вместе, знаешь? Шунсуи был эгоистом и знал об этом, но был слишком стар, чтобы что-то изменить.