Ослабьте шнуровку, Чарльз!

— Эй, ты меня слушаешь? — Слушаю. Ты уже десять минут рассуждаешь о том, что кони твоего дяди в этом сезоне не оправдали надежд, — отозвался Чарльз, со скучающим видом подпирая рукой второй подбородок. — Твою меланхолию сегодня ничем не пронять. Тебе бы в театр, что ли, наведаться. Глядишь отвлечешься. Слышал что-нибудь про «Атенеум»? — «Атенеум»? — переспросил Чарльз. — Театр. На Вест-Энде, естественно. — И почему же именно туда? — Потому что это не какой-то там пошлый мюзик-холл, а приличное заведение. — Ты знаешь, что я не люблю театры. Сидеть в открытой ложе у всех на виду, точно зверёк в клетке? Там не до наслаждения постановкой, пока тебя другие в бинокль разглядывают. Зачем оно мне? А разглядывать молодого наследника «угольного короля» из Ньюкасла публика любила. Не часто встретишь выпускника Оксфорда и миллионера, чей крупный внешний вид разительно не вписывался ни в какие нормы приличия чопорной викторианской Британии. — Затем, что их нынешний постановщик — упрямый чёрт, но ставит потрясающие вещи. Никакой глупой мелодрамы с картонными злодеями. Настоящая драма, что у публики дух захватывает, и они начали ставить что-то из этих новых французов. — Сомневаюсь, что меня это увлечёт, — упрямо помотал головой Чарльз. — Съезди! Проветрись. Слышал, что у них сейчас проблемы с финансированием. Ты же у нас человек широкой души, — его друг ухмыльнулся, и Чарльз против воли вжался кресло, стараясь визуально уменьшиться. Издёвки в сторону его веса, сопровождавшие его всю жизнь, уже не должны были его пронимать. И всё же — глубоко пронимали. — Брось, Чарльз. Твой дядя давно просил тебя пораскинуть мозгами, куда же стоит пристроить ваши угольные тысячи. — В театр? Да ты шутишь. Это бездонная бочка для банкротства. — Сомневаюсь, что тебе не по карману обанкротиться ради спасения одного очень перспективного заведения. — Звучит безумно. — Ты ведь даже не видел, как там играют. Ладно, чёрт с тобой. Продолжай сидеть здесь и плесневеть в компании старых лордов. А я, пожалуй, отправлюсь на Странд. Он поднялся, кивнул на прощание и направился к выходу. После семи вечера Вест-Энд оживал. Густой лондонский туман разрезали огни карет и яркие вывески театров. Проезжая часть была забита экипажами, из которых выходили джентльмены и дамы, шурша шелковыми платьями. Другу получилось достаточно заинтересовать его рассказами об «Атенеуме», чтобы Чарльз и впрямь соизволил наведаться туда, где ощущал себя рыбкой в аквариуме, на которую принято тыкать пальцем. Публика в фойе переговаривалась вполголоса. Как Чарльз и опасался, появление человека его комплекции и очевидного достатка не осталось незамеченным. Несколько дам в турнюрах тут же повернули головы, прикрывая рты веерами, а пожилой лорд у колонны демонстративно вскинул к глазу монокль, бесцеремонно разглядывая вошедшего миллионера. Ему стоило огромных усилий не развернуться и не сбежать обратно в спасительный туман. Вместо этого он лишь сильнее вздернул подбородок, обвел зал убийственно безразличным взглядом и направился прямиком к кассам. Чарльз решительно прошел мимо барьера партера и, игнорируя недоуменный взгляд билетера в ливрее, направился к неприметной боковой лестнице. Туда, куда респектабельные господа никогда не поднимались. Его целью была галерка. Ступени были узкими, уже на третьем пролете Чарльз начал задыхаться. На самом верху царил полумрак. Здесь пахло совсем иначе: сыростью от промокших пальто, элем и мятными леденцами, которые грызли небогатые зрители. Он аккуратно проскользнул в самый дальний угол последнего ряда, надежно укрывшись в тени несущей балки. Вдруг бархатный занавес с тихим шуршанием пополз вверх. Декорации изображали мрачную, пугающе реалистичную комнату с низким потолком, обшарпанными обоями и одинокой горящей свечой на столе — то точное воспроизведение парижских трущоб, которое так ценили французские натуралисты. Спектакль начался в абсолютной, звенящей тишине, нетипичной для лондонских театров. На сцену вышла актриса. Ни кринолина, ни румян, ни изысканной прически — лишь поношенное серое платье из грубой шерсти и бледное, словно истощенное лицо. Она просто села у стола, подперла голову кулаком и принялась молча смотреть на пламя свечи. Эта пауза длилась так долго и была настолько осязаемой, что Чарльз поймал себя на мысли: он перестал дышать. Когда из темноты за кулисами появился второй актер — сутулый мужчина в грязном сюртуке, — между ними завязался диалог. Отрывистый, на простом языке, обсуждая голод, предательство и невыносимый страх перед завтрашним днем. Персонажи любили, лгали, ломались под тяжестью нищеты и отчаянно пытались сохранить хоть каплю человеческого достоинства в мире, который их уничтожал. Финал пьесы обрушился на зал оглушительным ударом. На сцене не было громких рыданий: главная героиня просто задула свечу, и комната погрузилась в абсолютную тьму. Секундное замешательство — и «Атенеум» буквально взорвался. Такого шума Чарльз не слышал даже на скачках в Эпсоме. Занавес снова пополз вверх. На сцену для поклонов вышли те самые двое актеров. Они тяжело дышали, на их лицах смешались усталость и триумф. Чарльз подался вперед, вцепившись пухлыми пальцами в деревянный барьер. Его пронзительный взгляд метался между мужчиной и женщиной на сцене. По всем законам лондонского театра, один из них — скорее всего, этот сутулый актер — должен был являться режиссёром, тем самым «упрямым чертом», сотворившим это чудо. Но актер не сделал шаг вперёд. Он лишь держал за руку свою партнершу, и оба они то и дело бросали короткие, почти робкие взгляды куда-то вниз, в темноту первых рядов, словно искали там чьего-то одобрения. В их поклонах не было гордости хозяев этого вечера. — Кто это поставил? — Чарльз резко повернулся к сидевшему рядом студенту в обтрепанном сюртуке, который продолжал неистово хлопать. — Вы издеваетесь, сэр? — парень удивленно воззрился на крупного господина в дорогом пальто. — Это же Аластор Стерлинг! Храни его Господь, он сумасшедший гений! Он принципиально никогда не выходит на сцену. Говорит, что постановщик должен умирать в актерах, а не кривляться перед публикой. Человек, который заставил весь этот лицемерный Лондон затаить дыхание, даже не взошёл на сцену.

***

Всю ночь Чарльз не мог уснуть. Он сидел у бюро, заполняя лист за листом нервной хваткой. Он четко формулировал условия: полное погашение долгов «Атенеума», выкуп здания и — самое важное — пункт об абсолютном невмешательстве патрона в творческий процесс. Он не собирался покупать Стерлинга. Он собирался купить ему свободу. Едва городские часы пробили семь утра, Чарльз уже стоял в кабинете своего личного солиситора, мистера Твигга. — Мистер Барроу, помилуйте, — пробормотал Твигг, качая головой. — Выкупать долги заведения на грани банкротства? Да еще и лишать себя права голоса в руководстве? Вашему покойному отцу это бы не понравилось. — Моего отца здесь нет, Твигг. Облеките мои требования в безупречную юридическую форму. Сделайте так, чтобы ни один кредитор не смог подкопаться. К полудню контракт должен лежать у меня. И отправьте посыльного в «Атенеум». В четыре часа дня лондонский туман за окнами конторы на Севил-Роу стал совсем серым. Чарльз сидел в глубоком кресле, с трудом закинув ногу на ногу. Его плотное тело было заковано в парадный жилет. Он перелистывал свежие страницы контракта, подготовленные Твиггом, хотя на самом деле его сердце колотилось где-то у самого горла. Придёт ли? Не выбросил ли талантливый постановщик пакет с документами в Темзу? Ровно в шестнадцать минут пятого тяжелая дубовая дверь кабинета распахнулась без стука. В кабинет стремительно, словно порыв холодного ноябрьского ветра, вошел человек. На нём был потрепанный тёмный сюртук, а полы его длинного дорожного плаща казались крыльями ворона, кружащего над добычей. Бледное лицо с крючковатым носом было искажено мрачной усмешкой. Стерлинг сделал три размашистых шага вперед, вытащил из-под плаща помятый конверт с сургучной печатью Барроу и бросил его на стол прямо перед Чарльзом. — Итак. Мне сказали, что наследник угольной империи Барроу желает поиграть в благотворительность. Мистер Барроу, я даю вам ровно три минуты, чтобы объяснить, зачем вы пытаетесь скупить мои долги, прежде чем я покину это душное гнездо бюрократии. Чарльз подчеркнуто небрежно закрыл папку с контрактом. Ему стоило колоссальных усилий сохранить лицо и не показать, как сильно его задел этот пренебрежительный тон. — Присаживайтесь, мистер Стерлинг. Перед ним был тот самый постановщик, о котором говорил друг. Человек, который, казалось, плевать хотел на правила приличия этого города. Стерлинг не сел. Он остался стоять и лишь скрестил руки на груди. Взгляд чёрных глаз скользнул по фигуре — изучающе и с такой откровенной долей презрения, что Чарльз физически почувствовал, как краска приливает к его щекам. Он, казалось, мог видеть своё отражение в глазах Стерлинга — грузный юноша, чья массивная фигура занимала слишком много места в кресле. — Я сыт по горло визитами мающихся господ из Вест-Энда. Вы, джентльмены, привыкли думать, что ваши раздутые банковские счета дают вам право покупать чужие души. Чего вы хотите? Откройте рот и скажите прямо. Какую из ваших безмозглых, хорошеньких фавориток я должен взять на роль Джульетты в следующем сезоне в обмен на этот ваш… щедрый жест? Пожилой мистер Твигг за столом испуганно пискнул и поспешно поправил пенсне, ожидая, что его самый богатый клиент сейчас взорвется от ярости или прикажет вышвырнуть этого наглого бродягу вон. Но Чарльз не шелохнулся. Внутри него всё клокотало от унижения, но привычка прятать боль за маской сработала безупречно. — Ваша проницательность, мистер Стерлинг, делает вам честь, но ваши представления о моих мотивах банальны до тошноты. Потрудитесь открыть четвертую страницу. Стерлинг слегка прищурился. Градус ледяного спокойствия Чарльза удивил не только его самого. Мужчина, не снимая перчаток, подцепил край контракта и резко перелистнул страницы. — Творческие решения постановщика Аластора Стерлинга являются абсолютными и не подлежат обжалованию или изменению со стороны инвестора… Мужчина замер, вглядываясь в параграф, который полностью противоречил всей вековой истории театрального патронажа Англии. — Вы лишаете себя права голоса, — произнес Стерлинг с глубоким недоумением. — Вы отдаете мне деньги и не просите взамен ничего. Ни ложи, ни влияния, ни поклонов. В чем ваш интерес, мистер Барроу? Я не верю в бескорыстных богачей. В чем подвох? Чарльз медленно поднялся с кресла, и это движение далось нелегко его тяжелой фигуре. — Подвоха нет. Вчера в вашем театре я впервые за всю свою жизнь увидел что-то настоящее. И я готов заплатить за то, чтобы это настоящее продолжало существовать. Стерлинг молчал долго. Каждый знал, что в Вест-Энде за всё приходится платить — если не деньгами, то гордостью, если не гордостью, то телом хористок. — Вы совершаете глупость, мистер Барроу. Вы вкладываете деньги в предприятие, которое лорд-камергер мечтает закрыть каждую среду. Вы ставите свою подпись рядом с именем человека, которого приличные газеты называют «разрушителем британской морали». — Моя репутация в этом городе и без того слишком… весома, чтобы на неё могло повлиять соседство с вашим театром, — Чарльз постарался вложить в короткий смешок больше надменности, чем горечи. — Твигг, дайте мистеру Стерлингу чернила. — Контракт подписан, — Стерлинг вернул перо и устремил на Чарльза свой пронзительный взгляд. — Но не думайте, мистер Барроу, что на этом ваши обязанности патрона исчерпаны. Вы не любите фальшь. Что ж… Завтра в полночь в «Атенеуме» состоится закрытый прогон новой пьесы. Без зрителей. Без лож, где вы могли бы спрятаться за бархатными шторами. Только я, актеры и голая сцена. Приходите, если ваше… упрямство распространяется дальше подписания чеков. Не дожидаясь ответа, Стерлинг развернулся и стремительно покинул кабинет.

***

Стерлинг не звал его на праздник, он звал его на дуэль. — Затягивай, — сквозь зубы бросил Чарльз, хватаясь за деревянные стойки гардероба. — Сильнее, Томас. Ещё. Слуга упёрся коленом в его поясницу и с силой потянул шнуры. Чарльз судорожно выдохнул, чувствуя, как жесткий каркас безжалостно сжал его ребра, выдавливая воздух из легких и заставляя внутренние органы болезненно спрессоваться. Сверху Чарльз натянул самый плотный, шелковый жилет и застегнул тяжелое суконное пальто на все пуговицы, запечатывая себя в эту броню. Он был готов к выходу. Пускай Стерлинг удушит его этой репетицией, но Чарльз Барроу не дрогнет. В половине двенадцатого наемный кэб высадил его у темного фасада «Атенеума». — Вы опоздали на четыре минуты, мистер Барроу, — раздался из темноты партера бархатный голос, от которого у Чарльза по спине пробежал холодок. Из тени первого ряда поднялся силуэт Аластора. Он прошёлся, словно плетью, по фигуре юноши — по застегнутому на все пуговицы тяжелому пальто, по капелькам пота, выступившим на лбу от удушья, по зажатой осанке. Чарльз привык к досужему любопытству к своим округлым формам. К молчаливой жалости или немым насмешкам. Но, отчего-то, именно перед этим мужчиной Чарльз ощущал себя особенно нелепо. — Я уж было подумал, что вы предпочли остаться в компании своего портвейна и теплого камина, — сухо произнес Стерлинг, делая шаг вокруг Чарльза. — Раз уж вы здесь… снимайте ваше роскошное пальто, мистер Барроу. На этой сцене работают, а не позируют для портретов. Посмотрим, насколько хватит вашей хваленой стойкости. Снять пальто — значило остаться в обтягивающем сюртуке, открыв взору Стерлинга своё тело, пускай и затянутое в тиски парусины. Гордость кричала о том, что нужно отказаться, развернуться и уйти. Но упрямство — то самое бирмингемское упрямство — оказалось сильнее стыда. Если он сейчас смалодушничает, Стерлинг выиграет эту дуэль, так и не успев её начать. Чарльз, сохраняя ледяное выражение лица, расстегнул крупные пуговицы пальто. Одним плавным движением он сбросил его на руки опешившему от такой дерзости Стерлингу. Теперь Чарльз стоял перед ним в темно-синем суконном сюртуке. Ткань натянула на груди и животе так сильно, что пуговицы едва удерживали натиск его массивного тела. Стерлинг окинул его нечитаемым взглядом — с холодным интересом хирурга, который заметил, что пациент добровольно подвергает себя пытке. — Что ж, мистер Барроу. Присаживайтесь прямо здесь, на режиссерский стул. Сейчас вы увидите то, ради чего лишили себя права голоса в моем контракте. Постановщик резко повернулся к темноте кулис и громко хлопнул в ладоши: — Начнем! Первое действие. Сцена на мосту. И упаси вас Бог фальшивить — у нас сегодня очень… дорогой зритель. Из темноты за кулисами послышались робкие шаги актеров. Чарльз выдержал первый удар. Начавшаяся репетиция не имела ничего общего с чинной вечерней премьерой. Из темноты кулис на сцену вышли двое актеров, но Стерлинг не дал им даже встать в мизансцену. Он превратился в беспощадного кукловода. — Нет! Стоп! — Стерлинг буквально взлетел на сцену, прерывая актрису на полуслове. — Лоренс, вы не признаетесь в любви принцу. Вы требуете голову человека, которого вожделеете! В ваших глазах должен быть голод, а не дешевые слезы. Еще раз. С самого начала! В пустом зале сквозняки шевелили холщовые чехлы на креслах, но Чарльзу было жарко. Каждый выдох Аластора, каждый его яростный жест заставляли Чарльза вздрагивать. Стерлинг ломал актеров, заставлял их вытаскивать наружу неприглядную правду человеческой страсти. Репетиция продолжалась несколько часов, пока стрелки карманных часов Чарльза не приблизились к четырем утра. Актеры были, наконец, отпущены. Единственная газовая горелка на сцене тихо шипела, выбрасывая язычки желтого пламени. Стерлинг опустился на край суфлерской будки, прямо напротив Чарльза. Его длинные черные волосы упали на лицо, а воротник сюртука был небрежно расстегнут. Чарльз каменно застыл в тисках корсета. Его лицо было бледным от удушья, а подбородок упрямо вздернут. Он не проронил ни слова за всю ночь. — Вы все еще здесь, мистер Барроу. Вы не сбежали. Чарльз медленно перевел на него взгляд своих потемневших от мучений глаз. Сидеть прямо требовало колоссальных усилий. Ему казалось, что если он сейчас расслабится хоть на секунду, шнуровка корсета лопнет, обнажив его главную уязвимость. — Я пришел за настоящим. А настоящее всегда требует… жертв. Эта пьеса. Вы ведь понимаете, что если Лорд-камергер узнает о «Саломее», полиция закроет «Атенеум» в тот же день? Стерлинг криво усмехнулся и подался вперед, уперевшись локтями в колени. — О, они попытаются. Но теперь у меня есть патрон с миллионами. Или вы испугались, мистер Барроу? Боитесь, что ваше имя смешают с грязью в утренних хрониках? Стерлинг был из тех, кто готов яростно защищать свой мир. Просто он прятался за щитом гениальной жестокости, а Чарльз — за броней из недурного состояния и безжалостно затянутого китового уса.