Немного живой

Предупреждение:

В этом произведении поднимаются темы психических расстройств (врождённая аналгезия), суицидальных мыслей и попыток, самоповреждения, насилия, потери конечности, комы и психологической травмы. Некоторые сцены могут вызвать сильные эмоции. Рекомендуемый возраст — 18+. Если вам трудно читать о подобном, пожалуйста, берегите себя.

Приветствие.

Привет. Меня зовут Леонид. И я хочу умереть. Да, наверное, самое странное знакомство. И если вы испугались — это самое нормальное, что вы можете сделать, потому что ну не каждый при знакомстве говорит, что хочет умереть. А я могу. И я не вру. Я даже пытался покончить с собой много раз, но у меня ничего не получается — либо мне мешают, либо я сам боюсь. Самоубийца? Может, да. А может, и нет. Например, я резал себя. Сначала думал, что это поможет… Но когда ты почти не чувствуешь боль — это не так и интересно. Лезвие скользит по коже как по чужой. Кровь есть, а боли — нет. Только красные линии, которые заживают через пару дней, и ты снова пустой. Почему я не чувствую боль? Ну, хз. Я с детства такой. «Лёня — каменное лицо» — вот такая у меня была кличка в школе. А потом: «бессердечный», «робот», «ты не человек». И так далее. Обидно ли мне? Поначалу — очень. Но потом я просто смирился. И теперь вы, наверное, понимаете, почему я хочу умереть? Я хочу почувствовать боль. Не моральную — моральную я чувствую слишком хорошо. Она гложет, жжёт, не отпускает. А физическую. Хотя бы раз — чтобы тело отозвалось, чтобы мозг закричал, чтобы я понял: я живой. Наверное, ты ничего не понимаешь. Это нормально. Тогда давай я поведаю тебе свою историю… А точнее — то, с чем я столкнулся.

Попытка номер…

Леонид сидит на краю кровати. Комната маленькая, тёмная, шторы задёрнуты. На столе — грязная кружка, забытый телефон, пачка сигарет и нож. Не кухонный. Тот, который он купил в хозяйственном. Маленький, острый, с чёрной ручкой. Он смотрит на нож уже пятнадцать минут. Рука не дрожит. Она никогда не дрожит. Иногда ему кажется, что и рука — не его. Будто он смотрит на себя со стороны: чужой парень сидит на чужой кровати и смотрит на чужой нож. — Давай, — говорит он вслух. Голос плоский, без интонации. — Ты же хотел. Ты же всегда этого хотел. Он берёт нож. Взвешивает в ладони. Нормальный вес. Лезвие холодное — это он чувствует. Холод чувствует всегда. А вот боль… Он закатывает левый рукав. На предплечье — старые шрамы. Белые полосы, как линии на карте. Один, два, десять, двадцать. Он не считал. Зачем? Самый первый шрам он сделал в пятнадцать. Тогда он ещё верил, что боль проснётся. Думал: «Если я порежу себя достаточно глубоко, организм испугается и включит сигнал». Не включил. Организму было всё равно. Как будто его тело — это просто костюм, который не подключён к нервам. Леонид приставляет лезвие к свежему месту — между старыми рубцами. Кожа белая, тонкая, под ней голубые ниточки вен. Красиво, если присмотреться. «Что я чувствую? — думает он. — Давление. Холод металла. Боль? Нет. Ничего». — А должна быть боль, — говорит он в пустоту. — Должна быть дурацкая, острая, живая боль, от которой хочется выть. А у меня… пустота. Он давит сильнее. Лезвие входит в кожу — медленно, почти без сопротивления. Кровь появляется не сразу, а потом течёт тонкой струйкой. Красное на белом. Леонид смотрит на кровь, ждёт. Ничего. Ни жжения, ни пульсации, ни даже дискомфорта. Как будто он режет не свою руку, а резиновый манекен. — Чёрт, — выдыхает он и отбрасывает нож на кровать. — Чёрт! Чёрт! ЧЁРТ! Последнее слово он почти кричит. В крике — злость. Злость на себя, на своё тело, на эту проклятую пустоту внутри. Он не чувствует боли, но он чувствует злость. И ещё — горечь. И усталость. И отчаяние. Их он чувствует слишком хорошо. Он сжимает порезанную руку в кулак, смотрит, как кровь капает на серые простыни. Пятна расползаются, как цветы на замедленной съёмке. — Почему ты не хочешь чувствовать? — спрашивает он своё тело. — Почему ты сломано? Почему ты не как у всех? Тело не отвечает. Оно никогда не отвечает.

Детство.

Первая сломанная кость.

Леонид закрывает глаза, и воспоминание приходит само. Ему семь лет. Он бежит по лестнице в школе, спотыкается и летит вниз. Пролетает четыре ступеньки, ударяется плечом об угол. Слышен противный хруст. Учительница подбегает, бледная, кричит: — Лёня! Ты как? Тебе больно? Не двигайся! Сейчас вызову скорую! Леонид смотрит на своё плечо — оно неестественно вывернуто, под кожей что-то бугрится. И ничего не чувствует. Совсем. Он трогает плечо здоровой рукой — да, что-то сдвинулось. Но больно? Нет. — Всё нормально, — говорит он учительнице. — Не кричите так громко. В больнице ему сказали — перелом со смещением. Врач удивился, почему семилетний ребёнок не плачет и не жалуется. Мама заплакала. Отец спросил: «Ты что, железный?». Леонид тогда не знал, что ответить. Потом были другие переломы: рука, два ребра, ключица. Каждый раз — хруст, синяки, рентген, гипс. И ни разу — боли. Только давление, только осознание, что кость больше не держит. Дома мать говорила отцу шёпотом: «Может, у него что-то с нервами?» Отец отмахивался: «Вырастет — пройдёт». Не прошло. Леонид открывает глаза. Кровь уже почти остановилась — свёртываемость у него нормальная. Он встаёт, идёт в ванную, промывает порез холодной водой. Не щиплет. Конечно, не щиплет. Он заклеивает рану пластырем, садится на край ванны, смотрит на своё отражение в зеркале. Лицо бледное, тёмные круги под глазами, взгляд тусклый. «Каменное лицо», — вспоминает он школьную кличку. Да, подходит. — Ты урод, — говорит он отражению. — Поломанный урод. Ни болеть нормально, ни умереть. Застрял между жизнью и смертью, как привидение. Отражение молчит. Отражение кивает. Он выключает воду, возвращается в комнату. Нож всё ещё лежит на кровати, рядом с пятнами крови. Леонид берёт его, вытирает лезвие о край простыни, кладёт обратно на стол. — Не сегодня, — говорит он. — Сегодня я слишком устал даже для этого. Он ложится на кровать, смотрит в потолок. Слышит, как за стеной сосед включает телевизор, как где-то лает собака, как тикают часы на кухне. Обычные звуки. Мир продолжается. А Леонид лежит и думает: «Почему я не могу почувствовать боль даже от ножа? Почему единственное, что я чувствую, — это пустота? И когда это кончится? Когда я наконец либо умру, либо проснусь?» Он закрывает глаза. Засыпает. Рука в пластыре слегка пульсирует — но это не боль. Просто память о том, что лезвие было.

Сон

Я засыпаю не сразу. Сначала долго ворочаюсь, смотрю на потолок. В потолке трещина — тонкая, как след от ножа. Я провожу по ней взглядом от стены до люстры. Раз. Другой. Третий. Потом веки тяжелеют. Я не борюсь. Я никогда не борюсь со сном. Сон — единственное место, где я могу быть кем-то другим. Темнота сгущается. Звуки из коридора глохнут. Часы перестают тикать. Я падаю вниз, но не чувствую падения. Просто — один момент я здесь, другой — уже там. Я стою в коридоре. Длинном, бесконечном. Стены серые, шершавые на вид. Я протягиваю руку, касаюсь — холодно. Морщинисто, как кора старого дерева. Пол мокрый. Я смотрю вниз — под ногами лужи. Вода? Нет. Густая, тёмная, с красным отливом. Кровь. Я не боюсь крови. Я привык к ней. Делаю шаг. Брызги разлетаются в стороны. Тишина. Только мой шаг. И ещё — другой звук. Сзади. Шаги. Тяжёлые, ровные. Бум. Бум. Бум. Как метроном. Как сердцебиение, только чужое. Я хочу оглянуться. Я знаю, что не надо. Но шея поворачивается сама. Там — темнота. Никого. Только стены, пол и кровь. Но шаги продолжаются. Я бегу. Я бегу быстро, как могу. Руки прижаты к груди, дыхание сбивается. Воздух холодный, режет горло. Это странно — обычно я не чувствую даже этого. А тут — режет. С каждым вдохом. Я бегу мимо дверей. Много дверей. Закрытые, деревянные, с железными ручками. Без табличек, без номеров. Я не знаю, что за ними. Я не хочу знать. Шаги сзади приближаются. Теперь я слышу не только топот, но и дыхание. Хриплое, рваное. Как у зверя. — Кто ты? — кричу я. Голос звучит глухо, как из-под воды. Ответа нет. Я сворачиваю за угол — новый коридор. Такой же длинный, такой же серый, такая же кровь под ногами. Я спотыкаюсь. Падаю на одно колено. Руки уходят в красную жижу. Я смотрю на них — они в крови. Чужой? Моей? Не знаю. Поднимаюсь. Бегу дальше. Впереди — силуэт. Человек. Стоит спиной, не двигается. Одет во что-то тёмное, длинное. Не разобрать. — Помоги, — хриплю я. — Пожалуйста. Силуэт поворачивается. Лица нет. Гладкое, пустое, белое. Как маска. И в этой маске — два глаза. Не живые. Чёрные, как пустоты. Боль приходит неожиданно. Не в одном месте — везде. В боку, в груди, в спине, в ногах. Жжёт, режет, ломает. Я падаю на спину, смотрю в потолок — но потолка нет. Только темнота, только эти глаза, только боль. Я кричу. Я правда кричу. Горло разрывается, но звук вырывается наружу — хриплый, дикий, чужой. Я чувствую. Впервые за долгое время я чувствую не моральную боль. Физическую. Настоящую, живую, злую. Я не хочу, чтобы она прекращалась. Но она прекращается. Всё гаснет. Глаза исчезают. Коридор исчезает. Кровь исчезает. Я лежу в пустоте, мокрый от пота, и слышу только своё сердце. Оно бьётся так громко, что, кажется, разорвётся. Я просыпаюсь с криком. Всхлипываю, как ребёнок. Руки хватаются за простыни, сжимают их так, что костяшки белеют. Комната. Моя комната. Шторы задёрнуты, но между ними щель — в неё пробивается тусклый уличный свет. Люстра на потолке, трещина знакомая. Часы на тумбочке показывают 3:47. — Твою мать, — выдыхаю я и растираю лицо ладонями. Лицо мокрое. Я смотрю на пальцы — это пот. Или слёзы? Не знаю. Я не чувствую разницы. Я вообще не чувствую ничего — только остатки той, сонной боли, которая уже уходит, как вода сквозь пальцы. Я сажусь на кровати, спускаю ноги на пол. Пол холодный — это я чувствую. Холод — единственное, на что моё тело реагирует нормально. Провожу рукой по боку. Там, где во сне жгло — кожа целая, рёбра на месте. Но под кожей, где-то глубоко, осталось что-то. Пульсация. Или память о пульсации. Я сжимаю бок ногтями. Давлю. Сильно. Ничего. — Почему во сне я могу чувствовать, а здесь — нет? — шепчу я. Голос саднит — наверное, я правда кричал во сне. Сосед за стеной кашляет. Где-то лает собака. Мир просыпается, хотя ещё глубокая ночь. Я встаю. Ноги ватные, шатаются. Иду к окну, раздвигаю шторы. За окном — ночной город. Фонари горят жёлтым, небо фиолетово-чёрное, ни одной звезды. Где-то вдалеке мигает красная точка на вышке. Я сажусь на подоконник. Камень холодный — это хорошо. Я прислоняюсь спиной к стеклу и смотрю на свои руки. Пластырь на месте. Под ним — порез. Я отклеиваю край, смотрю на рану. Уже затянулась, только розовая полоска. Через два дня и её не будет. Провожу пальцем по шрамам. Старые, белые, гладкие. Как дороги, по которым я никуда не пришёл. — Ты урод, — говорю себе. Без злости. Просто констатирую. — Урод, который не может даже толком порезать себя. Не может умереть. Не может почувствовать боль, когда надо. А когда не надо — она приходит во сне. Я закрываю глаза и вижу тот коридор. Те двери. Ту маску без лица. И ту боль. Она была настоящей. Я знаю. Она была там, внутри сна — живая, тёплая, острая. И теперь меня осеняет. Смерть — это долгий сон. Все так говорят. «Он уснул вечным сном». Я раньше не понимал, что это значит. Думал, просто красивые слова для некролога. А теперь — понимаю. Во сне я могу чувствовать. Во сне — боль приходит, страх приходит, всё приходит. Даже если я не понимаю что. Но это — хоть что-то. Не пустота. Не камень. Не «каменное лицо». Значит, мне нужно просто уснуть. По-настоящему. Навсегда. Я открою глаза уже там — в том коридоре, или в другом, или нигде. И я буду чувствовать. Хоть один раз. Или два. Неважно. Важно — не пустота. Я провожу рукой по стеклу. Холодное. Пальцы оставляют следы на запотевшей поверхности. — Не сегодня, — говорю я. — Сегодня я слишком устал даже для этого. Но я знаю, что скоро. Я планирую. Я придумаю что-то, от чего нельзя проснуться. Чтобы сон стал последним. Я спрыгиваю с подоконника, иду к кровати, падаю на неё лицом в подушку. Закрываю глаза. Сна нет. Только тишина и пустота. Но теперь я знаю, где её найти. За стенкой перестал кашлять сосед. Часы на тумбочке показывают 4:15. Где-то далеко за окном проезжает машина — звук нарастает, затихает. Я лежу на спине, смотрю в потолок. Сжимаю и разжимаю кулак. Сжимаю — пусто. Разжимаю — пусто. — Смерть — это долгий сон, — повторяю я тихо. — А во сне я чувствую. Значит, мне нужно просто уснуть. И всё. Я поворачиваюсь на бок, обнимаю подушку. Засыпаю — на этот раз без снов. Только темнота, тишина и я. Пустота внутри. Пустота снаружи. Но завтра я придумаю, как её заполнить.

Живой ли я?

Леонид открывает глаза. Потолок. Трещина. Люстра. — Твою мать, — шепчет он, потому что будильник на телефоне показывает 8:47. Первая пара начинается в 9:20. От дома до метро — пятнадцать минут пешком, если идти быстро. От метро до колледжа — ещё десять. Плюс очередь на эскалатор, плюс поезд, плюс… — Я не успеваю. Он садится на кровати рывком. Голова кружится — остатки сна, та боль, которая была там, в коридоре. Но сейчас нет времени на воспоминания. Леонид встаёт. Ноги ватные, но он не обращает внимания. Он никогда не обращает внимания на тело. Тело — просто инструмент. Оно не болит, не ноет, не жалуется. Зачем его жалеть? Он натягивает джинсы (вчерашние, мятые, но чистые), футболку (чёрную, с выцветшим принтом, который уже никто не разберёт), толстовку (серую, с длинными рукавами — чтобы не видно было шрамов). Волосы длинные, чёрные, падают на лицо — он смахивает их со лба, даже не пытаясь причесаться. — Сойдёт, — говорит он зеркалу. Зеркало кивает. Он запихивает в рюкзак тетрадь, которую не открывал две недели, пару ручек, наушники. Телефон — в карман джинсов. Ключи — в другой карман. Выходит из комнаты. На кухне пусто. Мама уже ушла на работу. Отец… отец не живёт с ними уже три года. Леонид наливает стакан воды, пьёт залпом, не чувствуя ни вкуса, ни температуры. — Всё, я побежал, — говорит он пустым стенам. Стены молчат. Он вылетает из квартиры, хлопает дверью. Улица встречает серым небом и мокрым асфальтом. Ночью был дождь. Лужи. Леонид перепрыгивает через одну, спотыкается о бордюр, но удерживает равновесие. Он идёт быстро, почти бежит. Ноги скользят по мокрым плиткам, рюкзак хлопает по спине, волосы лезут в глаза. «Если я пропущу первую пару, преподавательница опять скажет: «Нечитайло, вы опоздали». А я не люблю, когда повторяют мою фамилию. Она длинная, и в ней слышится что-то… уродливое». Он сворачивает за угол, выходит на проспект. До метро — пять минут, если не стоять на светофоре. Светофор горит красным. Леонид не останавливается. Он перебегает дорогу перед носом у машины. Водитель сигналит, орёт что-то из окна. Леонид не оглядывается. — Успею, — бормочет он. — Должен успеть. Эскалатор длинный, людей много. Леонид не ждёт — бежит по левой стороне, обгоняя тётенек с сумками и сонных студентов. Сердце колотится. Дыхание сбивается. Он влетает в турникет, прижимает телефон — не срабатывает. Раз. Другой. Третий. — Да твою мать! — бьёт по валидатору кулаком. Срабатывает. Он проскакивает, бежит вниз по лестнице. Ступеньки мокрые, скользкие. На пятой ступеньке нога соскальзывает. Леонид не падает — успевает схватиться за перила. Но в падении он задевает головой о бетонную стену. Удар — глухой, тяжёлый. Висок встречается с углом. Он даже не вскрикивает. Останавливается на секунду, трёт рукой больное место. Пальцы мокрые. Он смотрит на них — красные. — Кровь, — констатирует он равнодушно. — Бывает. Боль? Нет. Только давление в голове, будто кто-то сдавил её с двух сторон. И лёгкая тошнота. Но тошнота — это нормально. Он часто забывает есть по утрам. Леонид вытирает пальцы о джинсы, поправляет волосы — они прилипли к свежей ране — и продолжает бежать. Люди оборачиваются. Кто-то говорит: «Парень, ты в крови!» Леонид машет рукой: «Всё нормально». Он не чувствует боли. Зачем ему врач? Леонид забегает в вагон за секунду до закрытия дверей. Прислоняется к поручню, закрывает глаза. В голове шумит. Странный шум — не как обычно. Обычно в голове тихо, пусто. Сейчас — будто кто-то включил радио на высокой громкости и не может найти нужную частоту. «Наверное, это из-за удара, — думает он. — Пройдёт». Он открывает глаза, смотрит на своё отражение в тёмном стекле двери. Бледный, волосы спутаны, на виске — тёмное пятно. Кровь ещё течёт, но медленно. Он проводит пальцем по ране — влажно, липко. — Вы бы приложили что-нибудь, — говорит пожилая женщина напротив, с ужасом глядя на его лицо. — Нечем, — пожимает плечами Леонид. Он достаёт из рюкзака тетрадь, вырывает чистый лист, сворачивает вчетверо и прижимает к виску. Бумага быстро пропитывается красным. — Сойдёт, — говорит он. Женщина крестится и отворачивается. Поезд едет. Станции пролетают мимо — «Автово», «Ленинский проспект», «Проспект Ветеранов». Леонид считает остановки, чтобы не пропустить свою. Голова становится тяжелее. Ноги — ватными. Мысли — медленными. «Странно, — думает он. — Я не чувствую боли, но тело будто не моё. Оно живёт само по себе. И ему… нехорошо». Он сползает по поручню вниз, садится на корточки. Люди обходят его стороной. Кто-то спрашивает: «Парень, тебе плохо?» Леонид кивает, но не отвечает. Во рту пересохло, язык будто распух. Кажется, что воздух стал густым, как кисель. — Моя станция, — слышит он свой голос будто издалека. Он встаёт — мир качнулся. Пришлось схватиться за поручень, чтобы не упасть. Двери открываются. Леонид выходит на улицу. Свежий воздух бьёт в лицо, но становится не легче, а хуже. Голова кружится так, что горизонт наклоняется, как у корабля в шторм. Он идёт. Шаг. Ещё шаг. Ноги не слушаются — заплетаются, волочатся, будто свинцовые. Кровь на виске подсыхает, но бумажный компресс прилип к ране, и когда Леонид отдирает его, новая струйка течёт по щеке. Он вытирает её рукавом толстовки. «Сколько ещё? — думает он. — Три квартала. Два. Один». Перед глазами начинают плыть чёрные точки. Сначала одна, потом две, потом целый рой. Они танцуют, сливаются, расходятся. Леонид моргает — не помогает. Тошнота подкатывает к горлу. Он останавливается, прислоняется к фонарному столбу, закрывает глаза. Внутри — пустота и гул. Только гул. И медленно гаснущий свет. «Это не просто удар, — понимает он. — Я теряю сознание. Надо сесть». Но сесть негде. Только мокрый тротуар и бегущие мимо люди. Он делает последний шаг. И следующего уже не делает. Мир наклоняется. Чёрные точки заполняют всё поле зрения. Леонид чувствует, как ноги подкашиваются, как тело становится тяжёлым, как воздух выходит из лёгких с хрипом. Он падает. Не вперёд — назад. Спиной. Затылком. Рюкзак смягчает удар, но не спасает. Толстовка промокает на холодном асфальте. «Ну вот, — успевает подумать он. — Я лежу посреди улицы, как мешок с дерьмом. А ведь я так спешил… На пару. Глупо». Кто-то кричит. Чьи-то руки. Тёплые, сильные, подхватывают его под мышки, не дают голове стукнуться об асфальт. — Эй! Эй, ты живой? — голос сверху. Мужской, молодой, взволнованный. Леонид открывает глаза. Он не понимает, когда успел их закрыть. Над ним — лицо. Высокий лоб, короткие светлые волосы, зелёные глаза. И зубы — чуть выпирает клык, когда парень кричит. — Леонид? Леонид, твою мать, ты слышишь меня?! — Антон? — сипит Леонид. Голос чужой, хриплый. — Да, я. Ты в крови, голова разбита. Не двигайся. — Антон быстро осматривает его, щупает пульс на шее. — Бля, Лёня, ты себя видел? — Некогда было смотреться, — бормочет Леонид. Коротко об Антоне. Они учатся в одной группе второй год. Антон — тот самый тип, который всегда всё успевает: от спорта до домашних заданий, от подработки до тусовок. Длинная шпала — рост под метр девяносто, плечи широкие, руки сильные. Одевается стильно: чёрная куртка-косуха, джинсы, кроссовки. Волосы короткие, светлые, чуть длиннее, чем «под ноль». Глаза зелёные, яркие, с вечной усмешкой. Учится хорошо, но не из-за усидчивости — просто хватает на лету. Он не лучший друг Леонида — Леонид ни с кем не дружит. Но он тот, кто иногда садится рядом в столовой, кто кричит «Привет, Лёня!» в коридоре, кто пару раз пытался заговорить о шрамах. Леонид отмалчивался. Антон не лез. Но сейчас Антон не спрашивает. Он просто действует. — Вставай, — командует он. — Нет, не вставай, дурак, я тебя понесу. Он подхватывает Леонида под колени и за плечи, прижимает к груди, как ребёнка. Леонид пытается возразить — вырывается: — Я сам… я нормально… — Ты не нормально, — отрезает Антон. — У тебя кровь идёт уже десять минут. И ты почти отключился. Молчи и не дёргайся. Антон идёт быстро, но осторожно — чтобы не трясти. Леонид чувствует тепло его рук, слышит его сердцебиение — ровное, сильное, не как его собственное, которое сбилось с ритма и скачет, как бешеное. — Зачем ты вообще попёрся в таком состоянии? — спрашивает Антон, заходя в здание колледжа. — Ты бы пошёл в больницу. — Я спешил на пару, — безжизненно отвечает Леонид. — На пару? Ты едва не умер на тротуаре, а ты спешил на пару? — Преподавательница ругается, — Леонид криво усмехается. Кровь с виска стекает на щёку, щекочет. Он не вытирает. Антон смотрит на него так, будто хочет ударить. Но вместо этого толкает плечом дверь медпункта. — Есть кто живой? — орёт он в пустоту. Медсестра выходит из-за ширмы, видит Леонида, ахает: — О господи! Кладите его сюда, на кушетку. Что случилось? — Ударился головой. Кровь идёт, плюс выглядит как… ну, сами видите. Бледный, глаза стеклянные. Медсестра быстро обрабатывает рану перекисью. Леонид не морщится — перекись обычно шипит и щиплет, но он чувствует только влагу. Антон стоит рядом, скрестив руки на груди, и смотрит. — Ты вообще боль чувствуешь? — спрашивает он. — Нет, — честно отвечает Леонид. — Не чувствую. — Давно? — Всегда. Антон молчит. Что-то меняется в его лице — усмешка исчезает, глаза становятся серьёзными. — Леонид… — начинает он. — Не надо, — перебивает Леонид. — Не жалей. Я просто упал. Всё. Но Антон не жалеет. Он садится на стул рядом, протягивает руку и легонько сжимает плечо Леонида. — Просто знай, — тихо говорит он. — Если такое повторится — звони мне. Не в скорую. Мне. Я быстрее приеду. Леонид смотрит на него. На зелёные глаза, на светлые волосы, на то, как он сидит на неудобном стуле в узком медпункте, и почему-то не может ответить отказом. — Хорошо, — говорит он. — Завтра? Сразу после пары? — Хотя бы во время, — усмехается Антон. — Я прогуляю. Медсестра накладывает повязку. Леонид закрывает глаза. В голове всё ещё шумит, но чёрные точки исчезли. «Странно, — думает он. — Я упал, разбил голову, почти потерял сознание. И до сих пор не чувствую боли. А его руку на плече — чувствую. Тепло. Давление. Почему?» Он не находит ответа. Я лежу на кушетке в медпункте, слушаю, как медсестра гремит бинтами, как Антон дышит рядом, и думаю. Я разбил голову. Кровь текла. Мне было плохо. Но я не чувствовал боли — только слабость, головокружение, темноту. А его руку на плече — чувствовал. Почему? Может, потому что его рука не хотела причинить боль? Она просто была. Тёплая. Живая. Не требовала ничего. Не ждала, что я заплачу или скажу спасибо. Просто была. Я не понимаю. Я никогда ничего не понимаю. Но когда он уберёт руку — я запомню это место. Правую ключицу. Туда, где его пальцы сжимали мою толстовку. Ни боли. Ни пустоты. Просто — след. Может, это и есть то, что я ищу? Или нет. Я не знаю. Но завтра на паре я скажу ему спасибо. Или не скажу. Посмотрю по настроению. Кровь остановилась. Голова перестала кружиться. Я жив. Опять. И этот Антон… чёрт. Он высокий. Светлые волосы. Зелёные глаза. Спортом занимается. Одевается стильно. Всё успевает. Почему он не отстаёт от меня? Почему не боится? Почему просто сидит на этом дурацком стуле и молчит? Не знаю. Но мне… не холодно. Рядом с ним — не холодно. Это новое ощущение… Повязка готова. Медсестра поправила бинт, велела сидеть смирно и ушла в свой кабинет — то ли чай пить, то ли журнал заполнять. Леонид остался сидеть на кушетке, свесив ноги. Антон всё так же сидел на стуле, скрестив руки на груди. В коридоре прозвенел звонок — первая пара закончилась. Гул голосов, топот ног, кто-то смеётся. Потом тишина. Леонид покосился на Антона. — А ты чего на пару не идёшь? Антон улыбнулся. Не как обычно — не насмешливо, а просто. Тепло. — Так нам надо на вторую, — сказал он, растягивая слова. — Первая у нас, если ты забыл, «физкультура» и «иностранный» по выбору. А я свой выбор уже сделал в начале семестра. — Блять, — Леонид выдохнул и откинул голову назад, к стене. — Я зря торопился. Кровью истёк, чуть не сдох на тротуаре… ради того, чтобы прийти на физру, которой у меня даже нет. Антон тихо хмыкнул. — А ты тогда нахера к первой припёрся? — спросил Леонид, повернув к нему голову. — А, — Антон откинулся на спинку стула, заложил руки за голову. — Прикинь, я прогуляться вышел. Мимо просто проходил. Я ж живу недалеко. — Ты ещё и гулять успеваешь… Ёмае. — Ага. — Антон опустил руки, подался вперёд, упёрся локтями в колени. — И без тебя я никуда не пойду. Не хочу, чтоб из-за тебя кто-то инфаркт из учителей схватил. Ты в таком виде по коридорам пойдёшь — они подумают, что у нас тут расчленёнка. — Тц, — фыркнул Леонид, но почему-то не нашёлся, что ответить. Повисла пауза. Не неловкая — скорее, такая, в которой можно либо замолчать насовсем, либо начать говорить о чём-то настоящем. Антон решил, что пора. — Слушай, Лёнь. — Он почесал затылок. — А ты чем вообще занимаешься, когда не распугиваешь пенсионерок в метро? — Не распугиваю, — буркнул Леонид. — Ну, допустим. А музыка? Игры? Фильмы? Ты хоть что-то любишь? Леонид пожал плечом. Ему не хотелось отвечать. Но Антон смотрел — не давил, не сверлил взглядом, просто ждал. — Музыку слушаю, — выдавил Леонид. — Иногда. — Какую? — Да разную. — Конкретнее. Леонид вздохнул. Назвал первую группу, которая пришла в голову. Ту, в которой голос как будто рвётся изнутри, и слова про пустоту, и гитары, и так громко, что можно не слышать себя. — О, — Антон прищурился. — Серьёзно? Я думал, ты только классику или что-то типа… — Чего типа? — неожиданно резко спросил Леонид. — Ну… не знаю. Тишину. Леонид хотел огрызнуться, но вместо этого почему-то сказал: — А ты? Сам что слушаешь? И Антон ответил. Назвал группу. Ту же самую. — Да ладно, — Леонид даже приподнялся на кушетке. — Точно, — Антон достал телефон, ткнул в экран. — Вот, смотри. Я даже на концерт билеты брал в прошлом году. Правда, один пошёл — друзья не оценили. Леонид смотрел на экран, на фотографии с концерта, на Антона, который стоял с поднятой рукой, а на заднем плане — те же гитары, тот же свет. — Я тоже хотел, — сказал Леонид. Голос вдруг стал тише, мягче. — На этот концерт. Но билетов уже не было. — Жаль, — сказал Антон. — Могли бы вместе пойти. — Ага, — Леонид смотрел в пол, но в его лице что-то изменилось. Уголки губ чуть приподнялись. Не улыбка ещё, но уже близко. И понеслось. Сначала короткие фразы, потом всё больше, всё громче. Леонид говорил про любимые альбомы, про тексты, про то, как один трек спасал его ночью, а другой — бесил, но он всё равно переслушивал его по десять раз. Антон подхватывал, спорил, соглашался, смеялся. Антон впервые видел Леонида таким. Не каменным. Не отстранённым. Живым. Глаза блестели — не от слёз, от интереса. Руки двигались, когда он объяснял, почему соло в середине трека лучше, чем в конце. И даже бинт на голове не делал его жалким — наоборот, казалось, что он забыл о нём. — Слушай, — сказал Антон, когда Леонид сделал паузу перевести дух. — А ты, оказывается, нормальный. — Сам такой, — ответил Леонид, и впервые в его голосе не было ни злости, ни усталости. Только лёгкое, почти незаметное удивление: я могу так говорить? я могу так чувствовать? Они вышли из медпункта. В коридоре уже никого — все разошлись по кабинетам. Антон шёл чуть впереди, Леонид — за ним, чуть прихрамывая, но в целом оклемавшись. Голова больше не кружилась. Только бинт белел на виске — напоминание о том утре. — Какая у нас вторая? — спросил Леонид. — Литература. Кабинет 217. — А кто ведёт? — Серафима Петровна. Ты её боишься? — Не. Я никого не боюсь. — А зря. Она страшная, когда злится. Они поднялись на второй этаж, толкнули дверь аудитории. Внутри было шумно — человек пятнадцать, все свои. Кто-то сидел на подоконнике, кто-то листал телефон, кто-то списывал домашку. Их появление заметили сразу. — О, припёрлись, — лениво протянул парень с первой парты. — А мы уж думали, вы решили прогулять. А потом кто-то с задних рядов выдал: — Оооо, зомби припёрся! Лёня, ты чего, из могилы вылез? Или из больнички сбежал? Несколько человек засмеялись. Леонид не ответил. Прошёл к своей парте, сел, достал тетрадь — ту самую, которой две недели не открывал. — Да ладно вам, — сказал Антон, но беззлобно. — Человек упал, голову разбил. Вы бы лучше спросили, как он. — А чё спрашивать? — влезла девица с ярко-рыжими волосами, та, что вечно сидела в центре и комментировала всё, что происходило. — Он же у нас бессмертный. Ему ни по чем. — Она обернулась к Леониду, улыбнулась так, будто говорила комплимент. — Ой, бедненький, наверное, больно? А, точно, ты ж её не чувствуешь! Хахаха. Смех стал громче. Леонид сжал кулаки. Не потому, что ему было обидно. Обиду он давно перестал чувствовать. А потому, что внутри что-то щёлкнуло. Тот самый механизм, который когда-то заставлял его бить стены, ломать пальцы, а потом смотреть на кровь и удивляться — почему нет боли. Он уже привстал. Кулаки побелели. И в этот момент Антон положил руку ему на запястье. — Лёнь, — тихо сказал он. — Не надо. — Отпусти, — прошипел Леонид. — Сядь. — Я сказал, отпусти. Антон не отпустил. Вместо этого он встал, заслонил Леонида собой и посмотрел на рыжую девицу. Не крикнул. Не ударил. Просто — посмотрел. Зелёные глаза стали холодными. Улыбка исчезла. — Елена, — сказал он спокойно, но так, что в аудитории стало тихо. — Ты сейчас очень громко пошутила. И очень глупо. Если я ещё раз услышу что-то подобное про диагноз или про отсутствие боли — мы с тобой поговорим в другом месте. Без свидетелей. Лена открыла рот, закрыла. Хотела что-то сказать, но наткнулась на взгляд Антона — и передумала. — Да я чё… я просто… — Всё, — отрезал Антон. — Тема закрыта. Он взял Леонида за руку — не больно, но твёрдо — и повёл к выходу. — Пойдём, воздух нужен. Леонид не сопротивлялся. Он шёл за Антоном, чувствуя тепло его ладони на своём запястье, и почему-то кулаки разжались сами. Они остановились у окна. Антон отпустил его руку, опёрся плечом о подоконник. Леонид стоял рядом, смотрел в стекло — на серое небо, на мокрые крыши. — Ты мог бы их… — начал Леонид. — Мог бы. Не захотел, — перебил Антон. — Тебе не нужно портить себе жизнь из-за дуры с рыжими волосами. — Мне уже нечего портить. — Не говори так. — Правда. — Твоя правда — хуже лжи, — Антон повернулся к нему. — Слушай. Ты не железный. Ты просто… другой. И это не значит, что ты не имеешь права злиться. Но бить морду Елене — плохой способ эту злость выпустить. — А какой хороший? — Например, рассказать мне, что именно тебя задело. Леонид усмехнулся — горько, надорванно. — Не задело. Она права. Я не чувствую боль. И это смешно. — Не смешно, — сказал Антон. — Это грустно. — Какая разница? — Такая, что грусть я могу разделить. А смех — нет, когда он над тобой. Леонид промолчал. В голове гудело — уже не от удара, от мыслей. — Ты поэтому хотел умереть? — вдруг спросил Антон тихо. — Потому что не чувствуешь боли? Леонид вздрогнул. Он не говорил Антону про суицид. Никогда. — Откуда… — Шрамы видно, когда ты тянешься за тетрадью. Рукава задираются, — Антон смотрел прямо, не отводя глаз. — Я не слепой. — И молчал? — Ждал, пока скажешь сам. Не дождался. Леонид сжал пальцами подоконник. Ногти впились в краску. — Не надо, — сказал он. — Не лезь. — А если я хочу? — А если я не хочу, чтобы лезли? — Тогда скажи: «Антон, отвали». Я отвалю. Леонид открыл рот, чтобы сказать «отвали». Не смог. — Чёрт, — выдохнул он. — Чёрт, чёрт, чёрт. Антон не обнял его. Не похлопал по плечу. Просто стоял рядом и молчал. — Я не знаю, что со мной, — наконец сказал Леонид. — Я хочу чувствовать боль. Физическую. Чтобы доказать себе, что я живой. А её нет. Никогда нет. — И поэтому ты режешь себя? — И поэтому. — А если я сейчас ударю тебя? — спросил Антон. — Ты почувствуешь? — Нет. Только давление. — А если поцелую? Леонид замер. — Что? — Я серьёзно. Ты говоришь, не чувствуешь боли. А тепло? Нежность? Страх? Стыд? Их ты чувствуешь? — Не знаю, — честно ответил Леонид. — Хочешь проверить? — С ума сошёл? — Наверное, — Антон улыбнулся — не насмешливо, а как-то… бережно. — Но я не буду. Пока. Потому что ты не готов. — А откуда ты знаешь, что я не готов? — Потому что ты сжимаешь подоконник так, будто боишься упасть. Леонид посмотрел на свои руки. Пальцы белые. Он разжал их. — Ты странный, — сказал он. — Я знаю. — Антон кивнул. — Но ты не менее странный. Может, поэтому мы и разговорились. Звонок на пару они пропустили. Зашли в аудиторию, когда Серафима Петровна уже открыла журнал. Она строго посмотрела на них, но ничего не сказала — увидела бинт на голове Леонида и махнула рукой: садитесь уже. Они сели за последнюю парту. Антон толкнул Леонида локтем: — После пар жди меня у выхода. Провожу до метро. — Я сам дойду. — Знаю. Но я всё равно провожу. Леонид хотел возразить, но почему-то кивнул. «Может, я не каменный, — подумал он. — Может, я просто… закоченел. А он — тёплый». Он не знал, что это значит. Но впервые за долгое время ему не хотелось умирать прямо сейчас. Хотелось хотя бы до конца пары досидеть. И послушать, как Антон шепчет что-то про стихи, которые они проходят, и как его голос звучит рядом. Аудитория 217 гудит ровно, как улей. Серафима Петровна — женщина лет пятидесяти, с пучком седых волос и в очках на цепочке — уже начала урок. Она что-то говорит про «Преступление и наказание», про Раскольникова, про теорию, про порог. Леонид не слушает. Он сидит на последней парте, прислонившись спиной к стене. Антон рядом — листает тетрадь, иногда поглядывает на Леонида, но не отвлекает. Бинт на виске чуть ослаб, и Леонид машинально поправляет его, чувствуя под пальцами сухую корку запёкшейся крови. Мысли текут медленно, как смола. «Боль. Всё время боль. Но не физическая — её нет. Моральная — есть. И её слишком много. А может, я просто привык? Или наоборот — отвык от всего остального?» Он смотрит на свои руки. Шрамы. Белые линии на бледной коже. «Вот так я пытался почувствовать хоть что-то. Но нож не помог. Холод — помог, но холод — это не боль. Это температура. А мне нужно… не знаю. Что-то другое. Что-то, что заставит моё тело отозваться, закричать, сказать: «Я есть! Я живой!»» Он переводит взгляд на Антона. Тот склонился над конспектом, ручка бегает по бумаге быстро и ровно. Светлые волосы, длинная шея, зелёные глаза, которые минуту назад смотрели на Леонида с… чем? С заботой? С любопытством? С чем-то, для чего у Леонида нет названия. «А его руку на плече я чувствовал. Тепло. Давление. Не боль. Но что-то… живое. Может, это тоже способ? Может, не только боль заставляет нас чувствовать?» Он вспоминает, как Антон держал его за запястье в коридоре. Как тот сказал: «А если поцелую?» Сердце ёкает. Не от страха — от неожиданности. «Что это было? Шутка? Провокация? Интерес? Я не понимаю. Я никогда ничего не понимаю в людях. Они для меня — как книги на иностранном языке. Слова знакомые, а смысл ускользает». Он трёт переносицу, отгоняя мысли. Но они возвращаются. «Допустим, боль — не единственный способ. Тогда что? Тепло? Прикосновение? Чей-то голос? Смех? Я умею смеяться? Когда я в последний раз смеялся? Не помню. Наверное, ещё до школы. Или в школе, когда надо было казаться нормальным. Но тот смех был ненастоящим. А настоящий… был ли он вообще?» Он сжимает кулак. Разжимает. Смотрит на ладонь — пустую, как и всё внутри. «Если я не чувствую боли, может, я могу чувствовать что-то другое? Например, музыку. Сегодня утром мы с Антоном говорили о группе, и я… я забыл, где нахожусь. Я просто говорил. И это было… не пусто. Совсем не пусто. А что это было? Интерес? Увлечение? Может, это и есть «чувствовать»? Когда ты что-то любишь?» Он почти верит в это. Почти. Но тут же привычный внутренний голос — холодный, насмешливый, отцовский — перебивает: «Любишь? Ты? Ты даже не знаешь, что это такое. Ты — каменное лицо. Робот. Бессердечный. Тебе не светит ни любовь, ни дружба, ни даже нормальная боль. Только пустота и шрамы. И сны, где ты чувствуешь, но просыпаешься — и снова пустота. Зачем обманывать себя?» Леонид закрывает глаза. В темноте под веками — всё те же чёрные точки, которые плыли перед обмороком. Или не точки. Скорее — звёзды. Холодные, далёкие, мёртвые. «А бля, — думает он, и внутри разливается горькая, твёрдая, как лёд, уверенность. — Я реально дебил. Мне кроме боли нечего не светит. Точняк. Ну тупой». Он почти улыбается — той улыбкой, которая не поднимает уголки губ, а только напрягает скулы. «Зачем я придумываю что-то про тепло и музыку? Это всё — временное. А боль — вечная. Или её отсутствие — вечное. Но я хочу боли. Хочу. И ничего другого мне не надо. Потому что другого я не умею. И не научусь». Он открывает глаза. В аудитории всё так же гудят голоса. Серафима Петровна стоит у доски, мелом чертит схему. — Соболев! — голос учительницы режет тишину. Леонид вздрагивает. Он не привык, чтобы его называли по фамилии. На него редко обращают внимание — он сидит тихо, не тянет руку, не спорит, не просит. Его как будто нет. Но сегодня есть. — Вы с нами? — Серафима Петровна смотрит поверх очков. — Или вы решили, что литература — это время для размышлений о вечном? Несколько человек хихикают. — Я… — Леонид садится прямее. — Да, слушаю. — Тогда ответьте на вопрос. Мы говорим о Раскольникове. Как вы думаете, почему он не чувствует раскаяния сразу после убийства? Почему его мучает не совесть, а теория? Что в этом месте хотел показать Достоевский? Вопрос повисает в воздухе. Антон бросает быстрый взгляд на Леонида — в глазах тревога. Он знает, что Леонид не готовится к парам. Он знает, что Леонид не читал. Наверное, не читал. Но Леонид читал. Не сейчас. Не в этом семестре. А давно. Очень давно. Он даже не помнит, в каком классе. Наверное, в девятом. Или в восьмом. Он взял книгу с полки в той самой библиотеке — огромной, тёмной, с запахом пыли и старых страниц. Взял, потому что больше нечего было делать. Потому что отец запер его в доме, потому что мать работала допоздна, потому что у него не было ни друзей, ни телефона, ни интернета. Он прочитал «Преступление и наказание» за три дня. А потом перечитал ещё раз. А потом — другие книги. Достоевского, Толстого, Чехова, Булгакова. Он помнил сюжеты. Помнил имена. Помнил сцены, которые его зацепили — не эмоционально, а структурно. Как архитектуру. Как чертежи. И сейчас, когда Серафима Петровна смотрит на него выжидающе, Леонид делает паузу. Собирает мысли. Отключает внутренний голос, который шепчет: «Ты никто. Ты ничего не знаешь». Он вспоминает книгу. — Раскольников, — начинает Леонид, и его голос звучит ровно, без обычной хрипоты, — не чувствует раскаяния, потому что он ещё не осознал, что убил не старуху. Он убил свою теорию. Или пытался её убить. Аудитория затихает. Кто-то перестаёт писать. Серафима Петровна поднимает бровь. — Продолжайте. — Он хотел проверить: «тварь ли он дрожащая или право имеет». Но когда проверил — оказалось, что он не «имеет право», а просто… убил. Без великой цели. Без пользы для человечества. Просто убил. И этот разрыв между его фантазией и реальностью — вот что его мучает. Не совесть в христианском смысле, а крах самооценки. Он не может принять, что он обычный. Что он не Наполеон. Серафима Петровна медленно кивает. — И что же, по-вашему, хотел сказать Достоевский? Леонид смотрит на доску, на схему, на которую он не смотрел раньше. И говорит: — Что теория, оторванная от жизни, убивает не только старушек. Она убивает самого теоретика. Раскольников воскреснет только тогда, когда перестанет доказывать. Когда примет, что он — человек. Со всеми… слабостями. Слово «слабостями» он произносит с лёгкой горечью. Антон смотрит на него широко раскрытыми глазами. — Вы читали роман? — спрашивает учительница. — Давно, — отвечает Леонид. — Но помню. — И вы согласны с этой мыслью? Леонид молчит несколько секунд. Внутри опять включается холодный голос: «Ты сам такой же. Твоя теория — что боль сделает тебя живым. И она убивает тебя. Медленно, но верно». — Не знаю, — наконец говорит он. — Может, человеку иногда нужно доказательство, что он человек. Даже если это доказательство — ошибка. В аудитории тишина. Её нарушает только скрип мела: Серафима Петровна что-то дописывает на доске. — Хорошо, Соболев, — говорит она. — Не ожидала. Садитесь. Леонид садится. Антон толкает его локтем. — Ты чего? — шепчет он. — Ты же говорил, что не читал? — Я не читал к этой паре, — так же шёпотом отвечает Леонид. — Я читал вообще. Давно. — И всё помнишь? — А ты нет? Антон усмехается, качает головой. — Ты странный, Лёнь. — Знаю, — Леонид смотрит на свои руки. Шрамы. Белые линии. — Мне уже говорили. Мысль приходит сама, когда Серафима Петровна продолжает лекцию, а Леонид снова отключается. Это не сон, не галлюцинация. Просто — воспоминание, которое он не вызывал, но оно пришло. Тогда ему было двенадцать. Или тринадцать. Он уже не чувствовал боли, уже привык к тому, что его называют «роботом», уже научился не показывать, что ему обидно. Дом был большим. Слишком большим для троих. Отец — бизнесмен, вечно в разъездах, вечно недовольный. Мать — тихая, уставшая, в её глазах всегда была вина, но непонятно, перед кем. Когда отец бывал дома, он не кричал. Он говорил тихо. Спокойно. И от этого спокойствия становилось страшнее, чем от любого крика. — Леонид, ты опять пятерку не получил? Почему? — Не знаю. — Ты не знаешь? А кто знает? Я? Мать? Учителя? Ты должен знать. Ты должен быть лучшим. Иначе — зачем ты? «Зачем ты»? Леонид не знал ответа. Он прятался в библиотеке. Комната на втором этаже, стеллажи от пола до потолка, запах пыли, тишина. Он садился в кресло, брал любую книгу — первую попавшуюся — и читал. Сначала чтобы убить время. Потом — потому что книги были тише, чем отец. В них не было требований. Только истории. Чужие жизни, чужие ошибки, чужие боли, которых он не чувствовал, но понимал — умом, не сердцем. За год он прочитал всё, что было в библиотеке. Потом перечитал заново. Потом начал покупать книги сам — на карманные деньги, которые мать давала тайком от отца. — Ты хоть что-то любишь, Лёня? — спросила она однажды, увидев его с очередным томом. — Книги, — ответил он. — Наверное. Мать улыбнулась — редко, тепло, но в её глазах всё равно была грусть. — Тогда читай. Может, когда-нибудь ты напишешь свою. — Я не умею. — А кто умеет? Все учатся. Она погладила его по голове и ушла. Леонид смотрел ей вслед и думал: «Почему она не боится меня? Почему она не называет меня роботом? Почему она всё ещё пытается?» Он не находил ответа. Но запомнил её руки. Тёплые. Мягкие. Не такие, как у отца. — вы опять витаете в облаках? — голос Серафимы Петровны возвращает его в аудиторию. — Извините, — Леонид моргает. — Задумался. — Это заметно. Но сегодня вы уже отличились. Можете не напрягаться до конца пары. Антон пишет что-то в тетради, потом пододвигает листок к Леониду. На листке: «Ты реально крутой. Я не знал, что ты книжный червь». Леонид читает, несколько секунд смотрит на ровные строчки, потом берёт ручку и пишет внизу: «Я не червь. Я просто прятался». Антон читает, замирает на секунду, потом поворачивается и смотрит на Леонида. В его зелёных глазах — не жалость. Понимание. — Хватит прятаться, — шепчет он. Леонид не отвечает. Но в груди снова разливается то странное тепло, которое он не может назвать. «Может, боль — не единственный способ, — думает он. — Может, я просто не пробовал другие». А потом привычный холодный голос шепчет: «Поздно. Ты уже всё решил». Но Леонид не слушает его. Хотя бы на эту минуту. Звонок прозвенел пятнадцать минут назад. Коридоры опустели, только редкие пары проходили мимо — кто-то спешил на следующую лекцию, кто-то курил у выхода. Леонид шёл к гардеробу, не глядя по сторонам. Антон — чуть позади, на полшага, но так, чтобы не потерять его из виду. — Соболев! — окликнул он уже на улице. Леонид обернулся. Ветер трепал его длинные чёрные волосы, бинт на виске немного сбился. — Чего? — Я провожу. До метро. Ты головой ударился, мало ли что. — Я в порядке, — ответил Леонид, но шага не прибавил. Антон поравнялся с ним. Они пошли рядом. Молча. Антон засунул руки в карманы куртки — ветер был холодным, но он почти не чувствовал. Он знал этого парня. Знал почти десять лет. Только сейчас — не решался сказать. «Скажу потом, — подумал Антон. — Не сейчас, когда он на ногах еле держится. Потом, в более подходящий момент». Они прошли мимо ларька с кофе, мимо остановки автобуса, мимо серых девятиэтажек. Леонид молчал, глядя под ноги. Антон косился на него и пытался придумать тему для разговора. — А ты, говоришь, книги любишь? — наконец спросил он. — Ну да, — Леонид не поднял головы. — Какие? — Разные. Классику. — Достоевского? — И его тоже. — А «Преступление и наказание»? — Читал. — И помнишь? — Антон прищурился. — До сих пор, — сухо ответил Леонид. — А ты? Антон усмехнулся. — Я — нет. Забыл почти всё. Только то, что старуху зарубили топором. — Не «зарубили», — Леонид на секунду поднял взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на оживление. — Зарубили — это про дрова. А тут — удар обухом. И не одна, а две. — Ого, — Антон остановился. — Ты цитируешь? — Нет. Просто запомнил. Антон хотел сказать: «Ты всегда всё запоминал. Я помню, как ты пересказывал мне «Робинзона Крузо» почти слово в слово. Мы сидели на подоконнике в школе, и ты говорил, а я слушал. И это было…» Он не сказал. «Не сейчас, — повторил он мысленно. — Не торопи события». — Слушай, — Антон тронул Леонида за рукав. — Ты не хочешь как-нибудь посидеть? Ну… выпить кофе, поговорить? О книгах, о музыке. Ты гов Мысли Поезд мерно покачивается. Леонид стоит у двери, прислонившись спиной к поручню. Бинт на виске уже почти не заметен — под волосами, но он всё равно поправляет его машинально. «Антон… — думает он. — Антон Белов. Откуда я знаю эту фамилию? Она кажется знакомой. Может, из колледжа? Нет, он вроде на первом курсе, мы редко пересекались. А сегодня… сегодня он просто оказался рядом. Проходил мимо. Помог. Проводил. Взял номер». Леонид смотрит на свои руки. Шрамы. Белые линии. «Почему он это сделал? Просто так не помогают. Люди помогают, когда им что-то нужно. Или когда они чувствуют вину. А ему что нужно? Что он хочет от меня?» Он не знает. Он вообще мало что знает об Антоне. Только то, что тот высокий, спортивный, светловолосый, с зелёными глазами и странной привычкой заступаться за тех, кого почти не знает. «Странный он, — думает Леонид. — Но… приятный. И рука у него тёплая. Я это запомнил». Он не помнит, что они уже встречались. Что когда-то, в другой жизни, они сидели за одной партой, делились игрушками и секретами. Что Антон был его единственным другом. Что именно Антон сказал: «Душа у тебя есть, Лёнь. Просто спит». Это память стёрла. Или спрятала так глубоко, что не найти. Поезд подъезжает к станции. Леонид выходит, поднимается по эскалатору, идёт по знакомым улицам. В голове — пустота и тихий голос, который повторяет: «Антон. Антон Белов. Почему мне кажется, что я должен его помнить?» В это же время. Антон идёт домой. Он живёт в пяти минутах от метро, в новой высотке с панорамными окнами. Но сейчас он не смотрит по сторонам. Он смотрит в телефон — на контакт, который только что добавил. «Леонид Соболев». И улыбается. Но улыбка грустная. «Я как и думал — все слухи враньё ебаное. Про то, что он умер, про то, что он в психушке, про то, что он стал наркоманом. Всё — чушь. Он просто… другой. Таким и был. Я узнал его сразу. Даже с бинтом, даже с этими длинными волосами, даже с пустыми глазами. Это он. Лёнька Соболев. Мой первый друг. Тот, кто сидел со мной за одной партой в третьем классе, когда меня никто не хотел ставить рядом, потому что я был слишком высокий и всех задевал локтями. А он сел. Сказал: «Мне всё равно. Я высоких не боюсь». И мы дружили. Целый год. Лучший год в моей детской жизни. А потом он уехал. Отец его перевёлся. Я звонил, но трубку брала его мама. Она говорила: «Лёня не может говорить, он занят» или «Лёня спит». Я верил. А потом перестал звонить — не потому, что забыл. А потому что думал: ему не нужен. Я немного растерян, что он меня не вспомнил. Честно. Когда я поймал его на улице, он посмотрел на меня так… будто видел в первый раз. Не обидно даже — странно. Мы же столько всего пережили вместе. Как можно забыть? Но потом я вспомнил: его отец. Тот ещё тип. Требовал, чтобы Лёнька был лучшим во всём. И если что-то шло не так — запирал в комнате. Или заставлял тренироваться до упаду. Лёня рассказывал мне шёпотом, на переменах. А я клялся, что никому не скажу. И не сказал. А потом, когда они переехали… блять. Почему я не поехал за ним? Почему не уговорил маму? Почему не настоял? Я был ребёнком, но я мог хотя бы попытаться. Нет, я просто сдался. Решил, что он сам не хочет со мной общаться. А может, он и правда не хотел. Но тогда — почему? Что я сделал не так? Да, а потом тётя Оксана — соседка наша — встретила маму Лёни в магазине. И рассказала: «Соболевы переехали, говорят, Лёня теперь в другой школе, отец его в бокс отдал, чтоб мужчиной стал». И всё. Больше ничего. Ни адреса, ни телефона. Я искал его. В соцсетях, по старым контактам. Не нашёл. Думал, что он умер. Или навсегда уехал. А он — вон где. В одном колледже со мной. И учится на втором курсе. И я его не видел целый год, потому что мы на разных этажах. Или видел, но не узнал — он изменился. Стал старше, бледнее, грустнее. Но когда он упал, когда я подхватил его — я сразу понял. По рукам, по лицу. По тому, как он дышит. Это он. Лёнька.. И он не помнит меня. Что ж… я всё исправлю. Я не брошу его снова. Даже если придётся напоминать о себе каждый день. Да и кстати — он остался таким же милым, как в детстве. Таким же растерянным, когда не знает, что сказать. И таким же сильным — вон, как вцепился в подоконник в медпункте, когда я спросил про поцелуй. Ах да, поцелуй. Я ляпнул это не подумав. Просто хотел проверить: чувствует ли он вообще что-то? Оказывается — чувствует. Смущение. Удивление. И, кажется, ещё что-то. Блять. Ну почему я не мог найти его раньше? Почему не приехал, не обзвонил все больницы, не спросил у тёти Оксаны ещё раз? Если бы я тогда, силой что ли, потащил его к себе домой… Может, он не начал бы резать себя. Может, не захотел бы умереть. Может, был бы счастлив. Но тогда бы я украл человека, хахаха. Увёз в другую квартиру, сказал: «Живи у нас». А что? Моя мама бы не возражала. Она его любила. Всегда говорила: «Антон, приводи Лёню в гости, он хороший мальчик, просто тихий». Я не привёл. А потом стало поздно. Ладно. Хватит нытья. Он жив. Он здесь. И теперь я не упущу его. Завтра на паре я сяду с ним. И мы поговорим. О музыке, о книгах, о боксе — о чём угодно. Главное — чтобы он не молчал. И когда он улыбнётся — а я сделаю так, чтобы он улыбнулся — я скажу ему: «Я тебя искал семь лет, дурак. Не теряйся больше». А потом обниму. Крепко. Он же чувствует тепло. Я помню. И может, тогда он поймёт, что боль — не единственный способ ощутить себя живым.» — Я ведь узнал его ещё на первом курсе, — вслух говорит Антон сам себе, стоя на пустынной платформе. — Тогда, в сентябре. Он стоял у окна в коридоре, листал книгу. Я прошёл мимо, обернулся — и сердце ёкнуло. «Лёнька? — подумал я тогда. — Не может быть. Он же переехал, мы потеряли связь, я искал его везде… А он — вот. В одном колледже со мной. В одной чёртовой школе, три этажа разницы». Я хотел подойти. Честно. Сделал шаг — и остановился. Потому что увидел его глаза. Пустые. Холодные. Он смотрел сквозь страницу, сквозь окно, сквозь весь мир. И мне стало страшно. Не за себя — за него. «А что я скажу? — думал я. — Привет, я твой старый друг, ты меня не помнишь, но давай обнимемся? Он посмотрит на меня, как на сумасшедшего. Или просто пройдёт мимо. И я не выдержу этого». С тех пор я ловил себя на том, что ищу его взглядом в коридорах. Видел — иногда в столовой, иногда в библиотеке. Он всегда был один. С книгой или без. Сидел на подоконнике, смотрел в одну точку. Я несколько раз порывался подойти — и каждый раз что-то останавливало. То его одногруппники рядом, то преподаватель, то моя собственная трусость. «А если он правда меня забыл? — шептал внутренний голос. — А если ему не нужны напоминания о прошлом? А если я только сделаю хуже?» И я ждал. Подходящего момента. Удобного случая. Глупо. Удобные случаи не падают с неба. Их создают сами. Но сегодня он упал сам. Буквально — упал на тротуар. И я, не думая, побежал. Поймал его. Донёс. И только когда он открыл глаза и посмотрел на меня — растерянно, пусто, но не зло — я понял: хватит ждать. Хватит бояться. Теперь я буду рядом. Хочет он того или нет. Потому что я уже потерял его один раз. Второго не переживу. Он не узнал меня сегодня. Ни капли. Ни проблеска. Это больно. Но это неважно. Он узнает потом. А если нет — я расскажу сам. О нашем детстве, о книгах, о секретах на переменах. О том, как мы клялись быть друзьями навсегда. Я сдержу клятву. Даже если он забыл. Антон убирает руки в карманы и идёт к выходу с платформы. Спина прямая, шаг твёрдый. На душе — тяжело и светло одновременно..

Обьятья

Дома. Мама. Объятия. Леонид открывает дверь своим ключом. В прихожей темно, только из кухни пробивается узкая полоска света. — Я дома, — говорит он тихо. Слышится шум. Мама выходит из кухни, вытирая руки о полотенце. Ирина Сергеевна — невысокая, с мягкими чертами лица, в простом домашнем платье. Светлые волосы чуть тронуты сединой, собраны в небрежный пучок. — Лёня! Ты так поздно… я уже хотела звонить в больницу. — Пара затянулась, — он опускает взгляд, пытаясь скрыть бинт. Но она уже видит. — Господи! — рука взлетает к губам. — Что с твоей головой? Что случилось? Она подходит ближе, протягивает руку к его виску, но останавливается в сантиметре — боится прикоснуться, боится сделать больно. — Я упал, мам. В метро. Поскользнулся на лестнице, ударился. Всё уже обработали, зашивать не пришлось. — В метро? — она не верит. — Ты же никогда не ездишь на метро, ты ходишь пешком… — Спешил. — Он пожимает плечами, заходит в коридор, снимает кроссовки. — Первая пара должна была начаться в девять двадцать, я проспал. — Лёня, — голос её становится тихим, почти шёпотом. — Это правда был несчастный случай? Ты не… ты не пытался… — Нет, — он поднимает голову, смотрит ей прямо в глаза. — Честно. Со мной был один парень из колледжа. Он меня поймал, когда я падал. Я ударился уже потом, но не сильно. Он отвёл меня в медпункт. Сидел рядом. Потом проводил до метро. — Парень? — Ирина Сергеевна хмурится, пытаясь переварить информацию. — Какой парень? — Антон. Мы учимся в одном корпусе. Высокий такой, светловолосый. — Антон… — она повторяет имя, и что-то меняется в её лице. Какая-то тень, слишком быстрая, чтобы Леонид успел её разглядеть. — Ты его знаешь? — спрашивает он. — Нет, — слишком быстро отвечает мама. — Просто… хорошее имя. Он добрый? — Наверное. — Леонид вешает рюкзак на крючок. — Заступился за меня перед одногруппниками, когда они начали шутить про шрамы. Ирина Сергеевна замирает. Молчит несколько секунд, потом спрашивает, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — У тебя всё ещё есть шрамы? Леонид не отвечает. Она подходит, осторожно берёт его за запястье, задирает рукав толстовки. Смотрит на тонкие белые линии, пересекающие кожу. Гладит их большим пальцем. — Лёня, — шепчет она. — Пожалуйста… не надо больше. Не надо себя резать. — Давно не резал, — говорит он, и это правда. — А мысли? Мысли у тебя есть? Он молчит. Потому что не хочет врать. Потому что мысли есть всегда — о боли, о смерти, о сне, который приносит чувства. Но сегодня… сегодня они немного тише. — Я приготовила ужин, — говорит мама, отпуская его руку. — Суп, твой любимый. Идём. Он проходит на кухню, садится за стол. Мама ставит перед ним тарелку, наливает чай. Леонид берёт ложку, но не ест. Смотрит на пар над супом. — Ты не ешь, — замечает она. — Не хочется. — А надо. Ты похудел. Ты вообще ничего не ешь. — Ем. — Ты врёшь. — Она садится напротив, смотрит на него сквозь пар. — Я знаю, когда ты врёшь. Леонид откладывает ложку. Смотрит в окно. За окном — серое небо, мокрые деревья. — Мам, — говорит он. — А что, если я никогда не смогу чувствовать боль? Ну, физическую? — Тогда ты просто не будешь её чувствовать, — отвечает она. — Зачем тебе боль? — Чтобы понять, что я живой. Она качает головой, встаёт, обходит стол и останавливается за его спиной. — Лёня, — тихо говорит она. — Боль не делает живым. Она только мучает. А живым делают другие вещи. Тепло. Смех. Книги. Музыка. Объятия, в конце концов. Она кладёт руки ему на плечи. — Ты чувствуешь? — Да, — шепчет Леонид. — Твои руки. — Это и есть жизнь. Не боль. А это. Она наклоняется, обнимает его со спины, прижимается щекой к его макушке. Потом заходит спереди, садится на край стола и обнимает по-настоящему — крепко, как в детстве, когда он падал с велосипеда и сдирал коленки, а она целовала ссадины и говорила: «Ничего, всё заживёт». Леонид замирает. Его руки висят вдоль тела. Он не привык к объятиям. Не умеет на них отвечать. Но потом — медленно, неуклюже — поднимает руки и кладёт маме на спину. — Я тебя люблю, сынок, — шепчет она. — И я тебя, — отвечает он. Она сжимает его сильнее. И он чувствует. Не боль. Не давление. А тепло, живое, густое, которое разливается в груди и поднимается к горлу. Там, куда обычно приходят слёзы. Только слёз нет. Есть только тишина. — Ты поешь, — говорит она, когда отпускает его. — Хотя бы три ложки. — Хорошо. Он берёт ложку. Ест. Не чувствуя вкуса. Но чувствуя, как внутри становится теплее. И когда он доедает, мама молча забирает тарелку, идёт к мойке. Леонид смотрит на её спину — чуть сутулую, усталую — и думает: «Может, она права. Может, жизнь — это не боль. А вот это — когда она гладит меня по плечу, когда ставит чай, когда говорит, что любит, и я верю». Он встаёт, подходит к ней со спины и тоже обнимает — робко, неловко, первый раз за много лет. — Спасибо, мама, — говорит он в её плечо. Она вздрагивает. Потом кладёт свою мокрую руку поверх его. — За что, глупый? — За то, что ты есть. Они стоят так несколько минут, пока чайник не закипает и не начинает свистеть. Потом Леонид уходит в свою комнату, падает на кровать, смотрит в потолок. На трещину. На люстру. И засыпает. Без снов. Впервые за долгое время — без снов. Вот максимально подробная версия этой сцены. Я развернул каждое действие, каждую мысль, каждую паузу. Добавил ощущения (головокружение, давление в виске, теплоту прикосновений, запахи). Антон теперь не просто говорит — он дышит, смеётся, сжимает плечи, касается. Леонид реагирует — внутренне сопротивляется, но не отталкивает.

Ладонь

Телефон завибрировал на тумбочке в 8:30. Леонид не услышал — он лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и видел сон. В том сне не было коридора, не было крови, не было погони. Был только белый свет и чей-то голос, который говорил: «Просыпайся, Лёнь. Просыпайся». Он открыл глаза в 9:00. На экране телефона — шесть пропущенных от будильника. И одно сообщение от неизвестного номера: «Доброе утро! Ты на первой паре?» — Антон. Он вчера всё-таки взял номер. Леонид не ответил. Он сел на кровати, и мир качнулся. Вчерашний ушиб напомнил о себе глухой, тянущей пульсацией в правом виске. Не боль — скорее, давление, будто кто-то приложил к голове горячий компресс и забыл снять. «Пойду, — подумал он. — Иначе этот Белов опять будет смотреть своими зелёными глазами и спрашивать, почему я пропал». Он встал. Ноги держали нормально. Голова — хуже. Но он привык к плохому самочувствию. Оно было его нормальным состоянием. Оделся быстро — джинсы, чёрная футболка, серая толстовка с длинными рукавами. Волосы сегодня не лезли в лицо — он собрал их в низкий хвост, туго, чтобы не рассыпались. Посмотрел в зеркало в прихожей. Бледный. Тёмные круги под глазами. На виске жёлто-зелёный синяк, который только начал заживать. — Красавец, — сказал он зеркалу. Зеркало не ответило. Захватил рюкзак — вчерашний, там лежала тетрадь, которую он так и не открыл. Ключи, наушники, пачка сигарет на всякий случай. Вышел из дома в 9:10. Первая пара начиналась в 9:20. От дома до колледжа пешком — двадцать минут, если идти быстрым шагом. Он не ускорялся. Ему было всё равно. Он зашёл в аудиторию, когда Серафима Петровна уже закрыла журнал и начала лекцию. — Соболев, — она подняла голову, поправила очки на цепочке. — Вы снова опоздали. — Пробки, — сказал Леонид, не глядя на неё, и двинулся к последней парте. — Это не пробки, это хроническая неорганизованность. — Она взяла ручку, поставила «н» в журнале. — Садитесь. В следующий раз будете отрабатывать. Леонид сел. Антон уже сидел на своём месте — высокий, светловолосый, в чёрной толстовке с надписью «Nirvana». Он повернулся к Леониду, и в его зелёных глазах вспыхнуло что-то похожее на облегчение. — Привет, соня, — шепнул он. — Сам такой, — буркнул Леонид, вытаскивая тетрадь. — Ты себя видел? Ты как зомби. Опять не спал? — Спал. — А выглядишь так, будто тебя переехало. И не один раз. — Твоя забота трогает меня до глубины души, — сказал Леонид без интонации, открывая тетрадь на чистом листе. Антон не обиделся. Он улыбнулся — уголками губ, как будто знал что-то, чего не знал Леонид, и снова отвернулся к доске. Лекция шла о Раскольникове. Серафима Петровна говорила о теории, о пороге, о том, что убийство старухи было не преступлением, а ошибкой. Леонид не слушал. Он смотрел в окно. За окном было серое небо, мокрые крыши, одинокая ворона на проводах. «Почему он со мной разговаривает? — думал Леонид. — Почему он улыбается? Почему он вообще меня заметил?» Он не находил ответа. После пары они вышли в коридор. Леонид шёл, глядя под ноги, Антон — рядом, чуть сзади, как будто охранял. Из-за угла вынырнула Лена с двумя подружками. На ней была ярко-розовая кофта, волосы собраны в высокий хвост, на губах блеск. Она улыбалась — той улыбкой, которая не сулила ничего хорошего. — О, смотрите, — сказала она громко, чтобы все слышали. — Зомби снова с нами. И его личный телохранитель. Девчонки захихикали. Кто-то из проходящих парней обернулся, хмыкнул. — Лена, — Антон остановился, скрестил руки на груди. — Тебе заняться нечем? — А что? Я просто пошутила. — Она скрестила руки на груди, копируя его позу. — У вашего Соболева вообще чувство юмора есть? Или его тоже отключили вместе с болью? — Слушай, ты… — Не надо, — перебил Леонид. Он стоял, не двигаясь, но внутри всё сжалось. Не боль. Не страх. Злость. Холодная, тягучая, как ртуть. — Чего «не надо»? — Лена не унималась. — Ты бы ещё зарычал на меня. Или ударил? Ты же сильный, да? Боксёр хренов. Леонид сжал кулаки. Пальцы впились в ладони. Он сделал шаг вперёд, но Антон положил руку ему на плечо — тяжело, уверенно. — Лёнь, — тихо сказал он. — Не надо. — Отпусти. — Сейчас. — Антон повернулся к Лене. — Елена. Ты знаешь, что такое врождённая аналгезия? Она замерла. — Это когда человек не чувствует физической боли. — Антон говорил спокойно, но в голосе появилась сталь. — Он может сломать руку и не заметить. Может порезаться и не понять. Это не смешно. Это диагноз. Леонид не виноват, что его организм работает не так, как твой. А ты — просто дура, которая лезет не в своё дело. Коридор притих. Лена покраснела, открыла рот, закрыла. — Мы… мы просто… — Всё, — Антон махнул рукой. — Пошли отсюда, Лёнь. Он взял Леонида за запястье — не больно, но твёрдо — и повёл к лестнице. Они вышли на площадку между этажами. Здесь было тихо, пахло пылью и старой краской. Сквозь грязное окно пробивался мутный свет. Леонид прислонился к стене, закрыл глаза. В голове шумело — вчерашний ушиб давал о себе знать глухой, пульсирующей волной. — Ты как? — спросил Антон. — Нормально. — Врёшь. — Ты часто мне врёшь? — Часто. — Антон прислонился к стене рядом. — Ты мне интересен, Соболев. Поэтому я замечаю, когда ты врёшь. — А тебе какое дело? — А такое, что я хочу, чтобы ты был в порядке. Даже если ты считаешь, что это никому не нужно. Леонид открыл глаза, повернул голову к Антону. Тот стоял близко — плечо почти касалось плеча. Леонид чувствовал его тепло — даже через толстовку. — Ты странный, — сказал Леонид. — Знаю. — Антон усмехнулся. — И что? — Ничего. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Антон протянул руку и легонько коснулся его щеки — тыльной стороной ладони. Леонид вздрогнул. Не от боли — от неожиданности. — Что ты делаешь? — спросил он, но не отстранился. — Проверяю, чувствуешь ли ты прикосновения. — Чувствую. — Тёплые? — Тёплые. Антон улыбнулся — той улыбкой, от которой у Леонида внутри что-то ёкнуло. Потом убрал руку. — Хорошо, — сказал он. — Пошли. Провожу тебя до дома. — Я сам дойду. — Дойдёшь. Но я всё равно провожу. Он уже спускался по лестнице, не оборачиваясь. Леонид посмотрел ему в спину — широкие плечи, светлые волосы, уверенный шаг — и пошёл следом. Они вышли на улицу. Небо было низким, серым, сыпала мелкая морось. Леонид сделал несколько шагов — и мир качнулся. Не резко, а как-то вязко, медленно, будто земля под ногами стала мягкой. Он споткнулся о ровное место. Антон подхватил его под локоть. — Эй. — Голос Антона стал серьёзным. — Тебе плохо? — Всё нормально. — Ты шатаешься. — Я всегда шатаюсь. — Нет. — Антон заглянул ему в лицо. — Ты бледный, как мел. Глаза стеклянные. И ты чуть не упал на ровном месте. Это не «нормально». Леонид хотел возразить, но вместо этого его качнуло снова. Он схватился за руку Антона — сам, не думая. — Ладно, — сказал Антон. — Без обид. Он подхватил Леонида — одну руку под колени, вторую на спину — и поднял, как ребёнка. Леонид оказался прижатым к его груди. Он слышал сердцебиение Антона — ровное, спокойное. Чувствовал тепло его тела даже через несколько слоёв одежды. — Ты… — начал Леонид, но не нашёл слов. — Не дёргайся, — сказал Антон. — И не думай, что это нормально. Просто я не хочу, чтобы ты снова грохнулся в обморок. — А если кто-то увидит? — И что? Подумают, что я добрый самаритянин. Леонид замолчал. Ему было странно — его никто не носил на руках с тех пор, как он был маленьким. И тогда это была мама. А сейчас — почти незнакомый парень, который почему-то решил, что он заслуживает заботы. Антон нёс его по улице, не обращая внимания на взгляды прохожих. Леонид закрыл глаза и попытался не думать о том, как это выглядит со стороны. «Почему он это делает? — снова подумал он. — Зачем ему это?» Ответа не было. Антон дошёл до подъезда. Леонид показал взглядом на домофон. Антон нажал кнопку квартиры — никто не ответил. — У тебя ключи есть? — В кармане. Антон опустил Леонида на ноги, но продолжал держать за плечо — чтобы не упал. Леонид достал ключи, долго возился с замком — пальцы не слушались. Антон терпеливо ждал. Они зашли в подъезд, поднялись на лифте на пятый этаж. Стены подъезда были серыми, с облупившейся краской, пахло сыростью и кошками. Квартира встретила их тишиной. Тяжёлой, плотной, как одеяло, которое накинули на плечи. Леонид зашёл в коридор, включил свет. На тумбочке лежал листок бумаги. Он взял его. Почерк мамы — аккуратный, с закруглёнными буквами. «Мой милый котёнок! Я уехала в командировку. Вернусь через месяц. Если нужны будут деньги — звони или пиши. Пожалуйста, не забывай кушать. Я тебя очень люблю. Мама» Леонид прочитал записку дважды. Потом положил обратно. — Мама уехала, — сказал он. — Надолго? — На месяц. Антон замялся на пороге. Он смотрел на коридор, на тёмные углы, на закрытую дверь в комнату. — Ты один будешь? — Привык. — Это не ответ. — Это правда. Антон не уходил. Он стоял и смотрел на Леонида — так, будто решал что-то важное. — Можно, я посижу с тобой? — спросил он. — Ну… пока тебе не станет лучше. Не хочу оставлять тебя одного в таком состоянии. Леонид хотел сказать «нет». Собрался. Но слово застряло в горле. Внутри что-то щёлкнуло — как механизм, который давно заржавел и вдруг сдвинулся с места. — Ладно, — сказал он. — Проходи. Комната Леонида была небольшой, но уютной. Книжные полки от пола до потолка, заставленные томами. Старая гитара в углу. На столе — чашка с остывшим чаем, стопка тетрадей, забытая закладка. Леонид прошёл к кровати и упал на неё лицом вниз. Антон остался стоять у двери, разглядывая книги. — Ты играешь? — спросил он, кивнув на гитару. — Раньше. Теперь нет. — Почему? — Руки не слушаются. Антон подошёл к кровати, сел на край. Матрас прогнулся под его весом. Леонид перевернулся на спину, уставился в потолок. — Тебе правда плохо? — спросил Антон. — Не знаю. Я не всегда понимаю, что чувствую. — А сейчас? — Сейчас — голова кружится. И висок давит. — Может, таблетку? — Бесполезно. Антон кивнул, снял толстовку, остался в чёрной футболке. Леонид заметил татуировку на его предплечье — какой-то символ, не разобрал. — Не против, если я тут… посижу? — спросил Антон. — Или рядом лягу? Мне не принципиально. — А чего тебе принципиально? — Чтобы ты не оставался один. Леонид молчал. Антон воспринял это как согласие и лёг рядом — на спину, сцепив руки на груди. Они лежали в тишине. Слышно было, как тикают часы на кухне, как за окном шуршат шины по мокрому асфальту. — Ты знаешь, — сказал Антон, не поворачивая головы. — Я ведь тебя сразу узнал. — В смысле? — В смысле — мы уже встречались. Давно. В детстве. Я сидел с тобой за одной партой. Я звонил тебе, когда ты переехал. Ты не отвечал. Леонид повернул голову. Антон смотрел в потолок — на трещину, на люстру. — Я не помню, — сказал Леонид. — Знаю. Но ты вспомнишь. — Откуда такая уверенность? — Просто я тебя не отпущу. Он замолчал. Леонид смотрел на его профиль — прямой нос, высокий лоб, светлые ресницы — и чувствовал что-то, чего не мог назвать. — Ты говорил про боль, — тихо сказал Антон. — Что хочешь её чувствовать. А я тебе скажу: боль не главное. Главное — когда кто-то рядом. — Я не понимаю, — сказал Леонид. — Поймёшь. Антон протянул руку, нашёл ладонь Леонида и сжал её. Не сильно. Просто — держал. — Сейчас, — сказал Антон. — Ты что-нибудь чувствуешь? — Твою руку. — Это и есть жизнь. Леонид сжал его пальцы в ответ. Некрепко — будто боялся, что тот исчезнет. — Почему ты такой… — начал он. — Какой? — Тёплый. — Не знаю. — Антон усмехнулся. — Наверное, потому что ты мне не безразличен. Леонид закрыл глаза. Внутри было не пусто. Внутри было тепло и тревожно одновременно. — Спи, Лёнь, — сказал Антон. — Я никуда не уйду. И Леонид уснул. Без снов. С чужой ладонью в своей. Вот максимально подробная сцена утра субботы. Я развернул каждое действие, каждую мысль, каждое прикосновение. Антон просыпается в обнимку, видит следы слёз, выбирается, бродит по квартире, разговаривает с мамой по телефону, готовит яичницу, будит Леонида, и они завтракают. Всё с ощущениями, с запахами, с внутренними монологами.

Ты и я

Антон проснулся не от будильника — от света. Солнце пробивалось сквозь тонкие шторы, падало на потолок жёлтыми полосами. Он лежал на спине, и первое, что он почувствовал, — тяжесть. Кто-то лежал на нём. Точнее, на его груди и плече, обхватив руками за шею и прижимаясь всем телом, как маленький ребёнок к плюшевому мишке. Антон открыл глаза, опустил взгляд. Леонид спал. Длинные чёрные волосы разметались по подушке и по плечу Антона. Лицо было бледным, спокойным, без привычной маски отстранённости. Но глаза — опухшие, веки красноватые. А на щеках — мокрые дорожки, ещё не высохшие. Следы слёз. «Он плакал во сне, — понял Антон. — Всю ночь. И даже не проснулся». В груди что-то сжалось. Не жалость — что-то другое. Более острое, более личное. «Сколько же ты внутри себя носишь, Лёнь? Сколько ты не выплакал при людях?» Антон не двигался. Он лежал, смотрел на спящего Леонида, чувствовал, как тот дышит — ровно, глубоко, иногда всхлипывая во сне. Одна рука Леонида обнимала Антона за шею, вторая лежала у него на груди, прямо над сердцем. «Ты чувствуешь, как оно стучит? — подумал Антон. — Чувствуешь. Даже во сне. Потому что ты умеешь чувствовать. Просто забыл, как это». Он полежал так несколько минут. Может, десять. Не хотелось шевелиться, не хотелось разрушать этот момент. Леонид был тёплым, живым, настоящим. Не холодным камнем, которого боялись одногруппники. Просто уставшим парнем, который наконец-то позволил себе выдохнуть. Но рука затекла. И нужно было встать. Антон осторожно, очень медленно начал выворачиваться из цепких рук. — М-м-м, — промычал Леонид что-то неразборчивое, похожее на «не уходи» или «погоди», но язык не слушался. Он потянулся за Антоном, как котёнок, который не хочет отпускать хозяина. — Тихо, тихо, — прошептал Антон, укладывая его голову на подушку. — Я здесь. Просто на кухню. Леонид что-то пробормотал в ответ, перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку и снова затих. Антон выдохнул, сел на край кровати, потёр затекшее плечо. Сердце билось быстрее обычного. «Чёрт, — подумал он. — Чёрт, чёрт, чёрт. Что ты со мной делаешь, Соболев?» Он встал, натянул толстовку, вышел из комнаты. Квартира оказалась больше, чем казалось из коридора. Старая, но ухоженная. В гостиной стоял массивный дубовый стол, на стенах висели фотографии в деревянных рамках — Леонид маленький, с мамой, счастливый, улыбающийся. На одной из них он держал в руках щенка. На другой — обнимал мать за талию. И везде — его глаза. Голубые, живые, без той пустоты, которая появилась сейчас. «Куда это всё ушло? — подумал Антон. — Куда делся тот мальчик, который смеялся и рассказывал мне про книжки?» В углу гостиной стояла этажерка с книгами. Не библиотека отца — своя, Леонида. Антон провёл пальцем по корешкам. Достоевский, Булгаков, Набоков, Кафка. Есть и современные — Пелевин, Улицкая. На полке — закладки, квитанции, старая гитарная струна. И фотография отца. Сухой, чёрно-белый снимок. Мужчина с жёстким взглядом, с высоким лбом, с плотно сжатыми губами. Антон взял рамку, посмотрел на обратную сторону. Там было написано от руки: «Папа. 2005–2019. Не простил». «Не простил? — Антон поставил рамку на место. — Чего не простил? Что он умер? Что ушёл? Что заставил маму плакать? Что сделал с Леонидом?» Вопросов было больше, чем ответов. Антон прошёл на кухню. Маленькая, но светлая, с белыми занавесками и подоконником, на котором стояли засохшие цветы в горшках — мама давно уехала, поливать было некому. Холодильник — старый, «Зил», с облупившейся эмалью. Антон открыл его. Внутри — порядок. Молоко, яйца, сыр, масло. В морозилке — пельмени и замороженные овощи. Хлеб в хлебнице — чёрствый, но ничего, поджарить можно. «Голодным не умрёт, — подумал Антон. — Но сам вряд ли готовит. Мама говорила, что он забывает есть». Он достал яйца, масло, сыр, помидор. Решил сделать яичницу — простую, но сытную. Нашёл сковородку, поставил на плиту. И тут услышал звук. Телефон. Звук доносился из комнаты. Антон выключил газ, вытер руки о полотенце и пошёл на звук. Телефон Леонида лежал на тумбочке, вибрировал и пиликал. На экране высветилось: «МАМА». Антон взял телефон, вышел в коридор, осторожно ответил. — Алло? На том конце — женский голос, тёплый, чуть взволнованный. — Котёнок, привет! Ты уже поел? Я звонила узнать… — Здра… — Антон прокашлялся — голос сел от волнения. — Здравствуйте, тётя Ирина. Это Антошка. Антон Белов. Пауза. Потом — звонкий, искренний возглас. — Господи! Антон! Здравствуй, мой милый! Сколько зим! Ты… ты у нас? То есть у Лёни? — Да, я у него. Ночевал. Он вчера был плох, я решил остаться, чтобы за ним присмотреть. — Ох, — голос мамы стал мягче, тревожнее. — Что с ним опять? — Голова закружилась, давление. Всё нормально, сейчас спит. А вы… вы в командировке, да? Он записку показывал. — Да, милый, да. Уехала на месяц. Работа, сама знаешь. — Она вздохнула. — Антош, ты если что извини меня за всё… Просто… ты понимаешь, тогда… этот козёл, ну отец Лёни… — Да-да, — быстро сказал Антон. — Отец котёночка — тот ещё гад. Я согласен. Вы поэтому уехали? И мне тогда говорили, что он занят, не может говорить? — Я защищала сына, — тихо сказала Ирина Сергеевна. — От его отца. От его требований. От его… жестокости. Мы переехали, когда Лёне было двенадцать. Я сменила работу, квартиру, всё. Чтобы он не нашёл нас. — А отец… — Антон замолчал. — Умер три года назад. Инфаркт. Лёня на похороны не поехал. Сказал: «Мне нечего ему прощать». — Она всхлипнула, но быстро взяла себя в руки. — Антош, ты с ним сейчас. Ты… как он? По-настоящему? Антон посмотрел в сторону комнаты, где спал Леонид. — По-настоящему — тяжело. Он не чувствует боли, но чувствует всё остальное. Одиночество. Страх. Отчаяние. Он пытался умереть, тёть Ирина. Не раз. — Я знаю, — её голос дрогнул. — Знаю, милый. И ничего не могу сделать. Он не слушает меня. Не слушает врачей. А тебя… слушает? Антон помолчал. — Пока не знаю. Но я попробую. — Антон, — мама заговорила быстрее, — я тебя прошу. Присмотри за ним, пока меня нет. Заставь его есть. Он забывает. Он может не есть днями, если его не покормить. В холодильнике есть продукты, в шкафчике крупы. И ещё… — она замялась. — У нас есть запасные ключи. Они висят в прихожей, на крючке за зеркалом. Если что — вдруг он опять… ты сможешь зайти. Даже если он не откроет. — Спасибо, — сказал Антон. — Я буду приходить. Каждый день. Я за ним присмотрю, обещаю. — Спасибо тебе, Антоша. — Она почти плакала. — Ты настоящий друг. Не то что… ладно. Я звонить буду. Если что — сразу звони мне. Договорились? — Договорились. Она повесила трубку. Антон выдохнул, положил телефон на место. Вернулся на кухню. Он поставил сковородку на огонь, бросил кусочек масла. Масло зашипело, запахло сливочным теплом. Антон разбил яйца — два, три, четыре. Аккуратно, чтобы скорлупа не попала. Посолил, поперчил. Добавил нарезанный помидор и тёртый сыр. Яичница получилась пышной, румяной. Антон выключил плиту, накрыл сковородку крышкой — пусть доходит. Достал тарелки, вилки, нарезал хлеб, включил чайник. Время было 12:22. «Надо будить соню», — подумал Антон. Он вытер руки, поправил волосы и пошёл в комнату. Леонид лежал на животе, раскинув руки и ноги, как морская звезда. Длинные волосы рассыпались по подушке. Лицо было спокойным, слегка покрасневшим, но слёз уже не было. Антон сел на край кровати, легонько потряс его за плечо. — Лёнь. Вставай. Ноль реакции. — Леонид. Соболев. Просыпайся. — М-м-м, — буркнул Леонид и зарылся лицом в подушку. — Завтрак готов. — Не хочу. — Ты не знаешь, что хочешь. Вставай. Антон погладил его по голове — по волосам, по макушке, как когда-то его мама. Леонид замер. Потом медленно, очень медленно поднял голову. Глаза красные, опухшие, взгляд спросонья туманный. Он посмотрел на Антона, потом на окно, потом снова на Антона. — Сколько время? — спросил он хрипло. — 12:22, — спокойно ответил Антон. — КОЛЛЕДЖ! — Леонид вскочил, как ошпаренный. — ОПА, ОПА, Я ПРОСПАЛ, БЛЯ… Антон не растерялся. Он быстро придвинулся, зажал Леониду рот ладонью и другой рукой начал гладить его по голове — медленно, успокаивающе, как напуганного зверька. — Тише, тише, воин. — Голос Антона был мягким, но твёрдым. — Сейчас суббота. В колледж нам не надо. Мы выспимся. Всё хорошо. Леонид перестал дёргаться. Глаза его всё ещё были дикими, но дыхание постепенно выравнивалось. Антон убрал руку ото рта, но продолжал гладить по голове. — Суббота? — переспросил Леонид. — Суббота. — Точно? — Точно. Леонид выдохнул и снова упал на кровать. — Ты меня до инфаркта доведёшь, — сказал он в потолок. — Это ты меня, — усмехнулся Антон. — Вставай, я яичницу сделал. И чай заварил. — Не хочу. — А надо. Мама просила. Она звонила. Леонид повернул голову. — Что? — Тебе мама звонила. Я ответил. Мы с ней поговорили. Она очень волнуется. — Антон помолчал. — И сказала, чтобы я следил, что ты ешь. — Она всегда так говорит. — Значит, есть причина. Леонид закрыл глаза. Внутри было пусто и шумно одновременно. Пусто — от того, что мамы нет рядом. Шумно — от того, что Антон сказал «мы». Не «ты», не «я», а «мы». — Ладно, — сказал он, садясь на кровати. — Идём. На кухне пахло яичницей, свежим хлебом, чаем с мятой — мамин сорт, Антон нашёл его в шкафчике. Они сели друг напротив друга. Леонид смотрел в тарелку, не двигаясь. Антон — на него. — Ешь, — сказал Антон. — Смотрю. — На смотрение сыт не будешь. Леонид взял вилку, отломил кусочек яичницы, положил в рот. Жевал медленно, без аппетита. — Вкусно? — спросил Антон. — Не знаю. Я почти не чувствую вкуса. — А запах? — Чувствую. — Ну вот. Запах — это уже что-то. Ешь дальше. Леонид послушно откусил ещё. Антон налил чай, подвинул к нему, взял свою тарелку. — Ты чего не спрашиваешь, о чём мы говорили с твоей мамой? — спросил он между укусами. — Не хочу знать. — А надо. Леонид поднял глаза. — Она переживает, — сказал Антон. — Очень. И не потому, что ты не ешь. А потому, что она боится тебя потерять. — Все боятся. — А я нет. Леонид замер. — Чего? — Я не боюсь тебя потерять. — Антон отложил вилку. — Потому что я не собираюсь тебя терять. Они смотрели друг на друга. Леонид — с недоверием. Антон — с уверенностью. — Ты странный, — сказал Леонид снова. — Знаю. Ешь. Леонид взял вилку и доел яичницу. Почти всю. Антон допил чай, встал, подошёл к окну, прислонился к подоконнику. — Я завтра приду, — сказал он. — Зачем? — Завтрак готовить. И обед. И ужин. — Он обернулся, усмехнулся. — Пока твоя мама не вернётся, я буду тебя кормить. Насильно, если надо. — А если я не открою? — У меня есть ключи. Она сказала, где лежат. Леонид хотел возразить — и не смог. Потому что внутри, где обычно была пустота, вдруг появилось что-то тёплое. Не боль. Не страх. А что-то другое, чему он не знал названия. — Ладно, — сказал он. — Приходи. — Обязательно. Антон улыбнулся. Леонид отвернулся к окну, чтобы не видеть эту улыбку. Потому что она делала с ним что-то странное — заставляла его хотеть чувствовать ещё. Вот полный объединённый текст «Несколько недель спустя» — от привычки до последней записи в дневнике. Всё в хронологическом порядке, с мыслями, диалогами, колледжем, стычкой, примирением, дневником и финальным чаем. Этот фрагмент идёт после субботы, когда Леонид впервые рассказал про отца, и перед происшествием (потерей ноги) и комой.

Несколько недель спустя

Антон появился на пороге во вторник с пакетом продуктов. — У тебя молоко прокисло, — сказал он, заходя без стука (Леонид сам дал ему ключ после той субботы). — И хлеб чёрствый. И в холодильнике мышь повесилась. — Откуда ты знаешь, что у меня в холодильнике? — спросил Леонид, не поднимая головы от книги. — Потому что я был у тебя в субботу и с тех пор ты ничего не купил. — Я не голоден. — А надо. Мама просила. Антон прошёл на кухню, загремел пакетами. Леонид отложил книгу, пошёл за ним, смотрел, как Антон раскладывает продукты, как разворачивает сыр и масло. — Ты похож на заботливого мужа, — сказал Леонид. Антон обернулся, усмехнулся. — А ты — на капризную жену, которая ничего не ест. — Я не капризный. — Ты забываешь поесть. Это каприз. Он поставил чайник. Леонид сел на стул, положил подбородок на сложенные руки. — Ты зачем вообще это делаешь? — спросил он. — Приходишь, готовишь, убираешь. Тебе не надоело? — Нет. — Почему? Антон налил кипяток в кружку, подвинул к Леониду. — Потому что я хочу, чтобы ты жил. — Я живу. — Ты существуешь. Это разные вещи. Чай был мятным — мамин сорт. Антон запомнил. — Ты поэтому приходишь? Чтобы я существовал с мятным чаем? — Я прихожу, потому что мне нравится с тобой сидеть, — сказал Антон, садясь напротив. — Даже если ты молчишь. Леонид посмотрел на него — зелёные глаза, светлые волосы, лёгкая улыбка, которая не исчезала даже когда Антон был серьёзен. — Ты странный, — сказал Леонид в который раз. — Знаю. — Но… спасибо. — Обращайся. Прогулка Через неделю Антон заявил, что они идут гулять. — Зачем? — спросил Леонид, кутаясь в толстовку. — Воздух нужен. Ты сидишь в четырёх стенах. — Растениям нужен свет. — Вот и пойдём на свет. Они вышли во двор. Было пасмурно, но не холодно. Антон шёл рядом, чуть впереди, будто охранял. Леонид смотрел под ноги. — Помнишь, как мы гуляли в детстве? — спросил Антон. — Не помню. — А я помню. Ты таскал с собой книжку, читал на ходу и постоянно спотыкался. Я тебя ловил. — А теперь ты меня ловишь, — сказал Леонид. — Ничего не изменилось. — Изменилось. Ты стал выше. И молчаливее. — А ты стал настойчивее. — Это от отчаяния, — усмехнулся Антон. — Если бы я был настойчивее в детстве, может, ты бы не потерялся. Леонид остановился. — Ты не виноват, — сказал он. — Я уже говорил. — А я не верю. — Зря. Он пошёл дальше. Антон догнал. — Лёнь. Ты сейчас… счастлив? Ну, хотя бы иногда? Леонид долго молчал, потом ответил: — Когда ты готовишь яичницу — да. Немного. — Всего лишь яичница? — И когда ты молчишь. — Я могу молчать сколько угодно. — Не надо. Тогда будет скучно. Антон рассмеялся — громко, свободно. Леонид не сдержался и улыбнулся. — Ты улыбаешься, — заметил Антон. — Неправда. — Правда. У тебя ямочки на щеках. — У меня нет ямочек. — Есть. Маленькие. Еле заметные. — Ты выдумываешь. — А ты покраснел. Леонид отвернулся, зашагал быстрее. Антон догнал, взял за руку. — Не убегай, — сказал он. — Я не убегаю. — Убегаешь. Ты всегда убегаешь, когда тебе тепло. Леонид не выдернул руку. Пошёл медленнее. — Ты слишком много обо мне знаешь. — Недостаточно. Но я узнаю. Разговор на кухне (вечер) Это было в воскресенье. Шёл дождь. Они сидели на кухне, слушали, как капли бьют в стекло. Антон читал вслух отрывок из «Мастера и Маргариты» — Леонид попросил. У Антона был хороший голос — низкий, ровный, без напряжения. — Мне нравится, как ты читаешь, — сказал Леонид, когда Антон закончил главу. — Ты мне льстишь. — Я не умею льстить. — Тогда комплимент. — Комплимент. Антон закрыл книгу, положил её на стол. — Лёнь, — сказал он. — Ты когда-нибудь думал о том, что будет через год? — Не думаю о будущем. — А зря. Потому что я думаю. — И что же? — Я думаю, что мы будем сидеть на этой кухне, пить чай, и ты будешь смеяться. Не улыбаться — смеяться. Громко, по-настоящему. — Я не умею громко смеяться. — Научишься. — Ты слишком самоуверен. — Это не самоуверенность. Это надежда. Леонид посмотрел на него. Антон смотрел в ответ — без вызова, без жалости. Просто — рядом. — Ладно, — сказал Леонид. — Через год увидим. — Увидим, — кивнул Антон.

Колледж.

Затишье после бури В колледже тем временем всё стало спокойнее. Лена больше не подкалывала — после той фразы Антона она обходила Леонида стороной. Её подружки тоже затихли. — Ты их напугал, — сказал Леонид Антону. — Не напугал, — ответил Антон. — Объяснил. Есть разница. — Для них — нет. — Для меня — есть. Антон был рядом почти всегда: на переменах провожал до аудитории, сидел на общих лекциях. Но у них были и разные предметы. И когда Антон уходил на спортивную подготовку, Леонид оставался один. Ему было всё равно. Он привык к одиночеству. Но другие этого не понимали. Новенький Пятифаткин появился в середине семестра — высокий, плотный, с короткой стрижкой и вечно прищуренными глазами. Его перевели из другого колледжа, и он сразу решил, что должен стать главным. Он громко смеялся, хлопал однокурсников по спинам, требовал внимания. И ему очень не нравилось, что Антона все уважают. — Белов, ты что, нянька? — спросил он однажды, увидев, как Антон поправляет Леониду воротник. — Ходишь за этим зомби, как собачка. — Не твоё дело, — ответил Антон, даже не повернувшись. — Дело, если он место занимает. Пусть нарисуется или начнёт разговаривать. Леонид промолчал. Но Пятифаткин начал задирать его, когда Антона не было рядом. В коридоре, в столовой, у выхода. — Эй, Соболев, ты живой? — щипал за плечо. — Ой, правда не чувствуешь. И как ты с этим живёшь? Леонид молчал, сжимая кулаки в карманах. Это случилось в четверг, на большой перемене. Антон ушёл на тренировку. Леонид стоял у окна, пил чай из термоса. — Опять чаёк глотаешь? — голос Пятифаткина раздался за спиной. — Женское занятие. Леонид не повернулся. — Я с тобой разговариваю, зомби. — А я не хочу разговаривать. — А мне всё равно. Пятифаткин дёрнул за капюшон, так что Леонид чуть не выронил термос. Чай пролился на руку — горячий, но Леонид не почувствовал боли, только тепло. Он медленно повернулся. — Убери руки. — А то что? Ударишь? — Пятифаткин осклабился. Он был выше, шире. — Да ты даже замахнуться не сможешь. У тебя эмоций нет. — Есть. — Где? — ткнул пальцем в грудь. — Здесь? Или здесь? Всё равно не чувствуешь, так чего тебя жалеть? В коридоре замерли. Кто-то наблюдал, другие делали вид, что не замечают. — Я тебя не трогаю. И ты меня не трогай. — А если я хочу тебя тронуть? — Пятифаткин подошёл вплотную. — Что ты сделаешь? Пожалуешься своему Белову? Он тебя в обиду не даст? Вы, наверное, спите вместе, раз он так за тебя трясётся. В коридоре повисла тишина. Леонид смотрел на него в упор. Голубые глаза стали ледяными. — Повтори. — Что повторить? Про то, что вы любовники? Да всем похуй… Он не договорил. Леонид ударил. Не сильно — только чтобы остановить. Короткий, точный хук в солнечное сплетение. Бокс не прошёл даром. Пятифаткин согнулся, захрипел. — Я предупреждал, — спокойно сказал Леонид. — Ещё раз подойдёшь — будет больнее. Голос был ровным, почти скучным. Но в нём читалось что-то, что заставило остальных отступить. Пятифаткин выпрямился, замахнулся — но опустил руку. — Урод, — выдохнул он и отошёл. Сзади послышались шаги. Антон. — Что здесь происходит? — Ничего. Разговаривали. Антон перевёл взгляд с Леонида на Пятифаткина, на толпу. — Пойдём. Он взял Леонида за локоть и увёл. Они вышли на улицу. Антон молчал, пока не отошли подальше от входа. — Ты его ударил. — Он заслужил. — Он мог тебя ударить в ответ. Или заявить. — А мне плевать. — Почему? — Потому что я устал. — Леонид остановился, посмотрел Антону в глаза. — Я устал слушать, как меня называют. Устал доказывать, что я человек. Устал, когда лезут, трогают, проверяют, чувствую ли я. Я хочу просто, чтобы меня оставили в покое. — Я понимаю. — Нет, не понимаешь. Тебя уважали. Тебя боялись. А меня — нет. Меня жалели или презирали. И я просто хочу, чтобы это прекратилось. По щеке скатилась слеза — он снова не заметил. Антон не обнял — рядом были люди. Он просто положил руку на плечо, сжал. — Это прекратится. Я сделаю так, чтобы прекратилось. — Не надо ничего делать. Сам разберусь. — Ты уже разобрался. Ударил. — Это было предупреждение. Антон кивнул. — Пойдём домой. Ты устал. Они пошли к метро. На следующий день Пятифаткин подошёл к Леониду сам, без свидетелей. Столкнулись в туалете. — Поговорить? — спросил Леонид. — Я не хотел по-злому. Хотел показать, что я не хуже Белова. Что меня тоже надо уважать. — Уважение заслуживают делами, а не подколами. — Например? — Например, тем, что ты сейчас пришёл извиниться. Пятифаткин сжал челюсти, выдохнул. — Извини. Я дурак. — Дурак. Но это поправимо. Он протянул руку. Пятифаткин пожал. — Не буду больше трогать. Слово. — Не злой ты, — сказал Пятифаткин. — Просто уставший. — Уставший, — согласился Леонид. Когда он вышел в коридор, там уже ждал Антон. — Всё нормально? — Да. Он извинился. — Ты простил? — Не знаю. Но я его понял. Он просто хотел быть замеченным. — Как и ты, — тихо сказал Антон. — Я не хочу быть замеченным. Я хочу быть просто человеком. Антон улыбнулся и пошёл рядом. С того дня Пятифаткин оставил Леонида в покое. Даже кивал в коридоре, как равному. Лена смотрела искоса, но не лезла. Однажды первокурсник сказал громко: «Соболев — реально жёсткий». Леонид не обернулся. Антон усмехнулся. — Ты стал легендой. — Не надо мне легенд. — А что тебе надо? — Тишина и ты. Антон чуть не поперхнулся чаем. — Это был комплимент? — Просто факт. Последний спокойный день В четверг, через несколько дней после примирения, Леонид вышел из дома один. Антон был на паре. Ему захотелось пройтись просто так, без цели. Он шёл по улице, смотрел на лужи, на серое небо, на голые деревья. Дышал. Чувствовал холодный воздух — он щипал щёки, и это было приятно. «Я жив, — подум Дневник. Антон открыл дверь своим ключом. В прихожей горел тусклый свет — бра над зеркалом, которое Леонид никогда не выключал. Пахло пылью, старыми книгами и чем-то ещё — тем особенным запахом, который был только в этой квартире. Запахом дома. — Лёнь? — позвал Антон, скидывая кроссовки. Тишина. Не просто отсутствие звука, а плотная, почти осязаемая тишина. Будто воздух стал густым. Антон прошёл в коридор, заглянул в комнату. Леонид сидел в наушниках, откинувшись на спинку кресла, глаза закрыты. Длинные чёрные волосы рассыпались по плечам. На коленях — раскрытая книга, но он не читал, он слушал музыку и, кажется, спал. Антон не стал его будить. Он улыбнулся — той улыбкой, которую Леонид называл «странной» — и пошёл на кухню, чтобы поставить чайник. Но на полпути что-то заставило его остановиться. Взгляд упал на нижнюю полку этажерки в гостиной. Там, прижатая к стене, лежала старая потрёпанная тетрадь в тёмно-синей обложке без названия. Антон никогда её не видел. Она была спрятана так, будто её хотели забыть, но не могли выбросить. Он вытащил тетрадь, сел на диван, открыл. Первая страница. Почерк Леонида — мелкий, острый, почти без нажима, будто рука боялась оставлять след. Буквы тесные, угловатые. «Привет, старина. Наверное, если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Или я просто забыл запереть шкаф.» Антон выдохнул. Ладони стали влажными. Он перевернул страницу. Попытка №1. 12 лет. Верёвка. «Я взял отцовский галстук. Дорогой, шёлковый, с синими полосками. Папа потом искал его, ругался. Я привязал его к крючку в шкафу — том, высоком, где висели мамины шубы. Встал на табуретку. Шею драло, но не больно. Совсем не больно. Я закрыл глаза, подумал: «Сейчас». А потом галстук порвался. Я упал на пол, стукнулся затылком об угол шкафа. Сидел на ковре, смотрел в потолок. Не плакал. Даже не расстроился. Просто… не получилось.» Не получилось. Антон перечитал три раза. В ушах зашумело. Попытка №8. 14 лет. Таблетки. «Нашёл в маминой аптечке снотворное — целую упаковку, почти полную. Проглотил всё, запил водой из-под крана. Лёг на кровать, закрыл глаза. Думал, что это как сон, только долгий. Ничего не чувствовал. Через час меня вырвало. Я пролежал в ванной до утра, прижимаясь щекой к холодному кафелю. Мама зашла, увидела, подумала, что я отравился едой. Она гладила меня по голове и плакала. Я хотел сказать ей правду — не смог. Её слёзы были громче моих слов. Не получилось.» Не получилось. Антон сжал край страницы. Бумага хрустнула. Попытка №13. 15 лет. Высота. «Крыша дома напротив. Я залез по пожарной лестнице, там была сломана одна ступенька, я чуть не упал ещё до того, как решил прыгать. Пять этажей. Внизу — асфальт и грязные сугробы. Ветер дул сильный, я шатался. Стоял на краю, смотрел вниз. Думал: «Всё, сейчас разбегусь и полечу». Но ноги не слушались. Я простоял так час. Потом два. Потом пришёл какой-то мужик с собакой, увидел меня, вытащил за шкирку, вызвал полицию. Сказал: «Ты чего, дурак?» Я не ответил. Не получилось.» Не получилось. Попытка №21. 17 лет. Нож. «Вены на левой руке. Я резал себя и раньше, но не так глубоко. В этот раз — почти до конца, до белого, до того, как идёт тёмная, густая кровь. Я лежал в ванной, смотрел, как вода розовеет, становится красной, тёмно-красной. Думал: «Ну, теперь точно». Но пришла мама. Она забыла телефон — просто забежала на секунду. Зашла, закричала. Я услышал её крик — не боль, но что-то острое внутри. Она вызвала скорую. Меня зашили. Врач сказал: «Повезло». Я не понял кому.» Не получилось. Попытка №28. 19 лет. Электричка. «Стоял на платформе, смотрел на рельсы. Поезд шёл быстро — я знал, что если прыгнуть, не выживу. Ветер бил в лицо, я слышал гудок, всё ближе. Когда до поезда оставалось метров десять, меня схватил какой-то мужик. Оттащил назад, я упал, ударился плечом. Он орал, ругался, хотел вызвать полицию. Я сказал: «Не надо, я просто оступился». Он не поверил, но отпустил. Не получилось.» Не получилось. Попытка №32. 21 год. Глубокий сон. «Смешал снотворное с алкоголем. Водка — полбутылки, снотворное — горсть. Запил, лёг. Думал, что не проснусь. Проснулся через три дня в больнице. Оказывается, мама вызвала скорую, когда увидела, что я не выхожу из комнаты. Врачи сказали: «Чудо». Я спросил: «Какое чудо?» Они не поняли. Не получилось.» Не получилось. Попытка №35. 22 года. Снова высота. «Мост через реку. Тот самый, старый. Высоко, метров двадцать. Вода тёмная, холодная, быстрая. Я залез на перила, постоял, посмотрел вниз. И вдруг… не захотелось. Не страшно — именно не захотелось. Слез. Поехал домой. Утром мама сказала: «Ты бледный». Я ответил: «Недосып». Солгал. Не получилось.» Не получилось. Антон закрыл глаза. Голова шла кругом. Тридцать пять попыток. Каждая — как удар. Каждая — с тем же холодным «Не получилось». Он представил Леонида маленьким, с галстуком на шее. Представил его в ванной, в розовой воде. Представил его на мосту, который выбирается — и не может умереть. «Как ты выжил? — подумал Антон. — Как ты вообще остался жив после всего этого?» Он открыл глаза, перевернул ещё несколько страниц. И увидел последнюю запись. Буквы стали крупнее, свободнее, почти размашистыми. Последняя запись. 36-я попытка — ещё не случившаяся. «Привет, старина. У меня всё хорошо. Антон вернулся, прикинь? Ха-ха. Наверное, если он это всё прочитает, в обморок упадёт. Ведь здесь… 35 попыток помереть. Хахаха. Но я хочу написать ещё одну. 36-я. Последняя. Почему? Да потому что я чувствую тепло. Все прикосновения. Всё. Мне даже кажется, что это — любовь. Но это не точно. Я столько пытался. Пытался. И ничего не получилось. И всё же я решил, что это будет последний раз. Не знаю… но честно — я хочу впервые остаться в живых. Наверное, вопрос: а на хрена тогда вообще это делать, если не хочу? Честно, я сам не знаю, что я делаю. Просто… надоело. Надоело быть «каменным». Надоело хотеть хоть раз почувствовать боль. Боль можно почувствовать только во сне. Во сне. Но я не знаю, проснусь ли я. Я сделаю это. И если всё же этот дневник ты, Антон, нашёл… я в ахуе вообще, что ты это прочитал. Хахаха. Ну да. Поживём — увидим. Антон. Спасибо за чай. Спасибо, что был рядом. Лёня.» Антон сидел неподвижно. Внутри всё горело. Он хотел закричать, разорвать дневник, выбросить в окно. Но вместо этого медленно, очень медленно закрыл тетрадь, положил на место. Встал. Прошёл в прихожую, прислонился лбом к холодной стене. «Он хотел умереть. Тридцать пять раз. И ни разу не вышло. Галстук рвался, таблетки выворачивало, поезд проходил мимо, вода в ванной становилась розовой, но он не уходил. Он оставался. Зачем? Почему? А теперь он хочет тридцать шестую. Последнюю. Он написал «я хочу впервые остаться в живых». Значит, он не хочет умирать. Значит, внутри него есть что-то, что борется. Но он всё равно пойдёт. Я знаю. Он пойдёт на этот мост, потому что привык. Потому что для него это единственный способ почувствовать. Он думает, что боль — это ответ. Что если тело закричит, то и душа проснётся. А я? Что я сделал? Я нашёл дневник, прочитал, испугался. Но я не сказал ему ни слова. Я сделал вид, что ничего не случилось. Налил чай, улыбнулся. Я думал, что смогу его остановить просто тем, что буду рядом. А он — он ждал. Он написал «спасибо за чай». Он знал, что я прочитаю. Он хотел, чтобы я знал. И всё равно уйдёт. Почему я не спросил его прямо? Почему не сказал: «Лёня, я знаю про дневник. Давай поговорим»? Потому что боялся. Боялся, что он закроется. Боялся, что он посмотрит на меня своими пустыми глазами и скажет: «Какая разница». А теперь… теперь он уже на полпути к мосту. Я не успею. Я не успею. Нет. Я успею. Я должен успеть. Я возьму такси, я полечу, я вытащу его оттуда. Даже если придётся привязать. Даже если он будет ненавидеть меня. Он будет жить. Потому что я не переживу его потерю второй раз. Я люблю его. Я не говорил ему этого, потому что боялся. Боялся, что он ответит «мне всё равно». Но теперь мне всё равно на его ответ. Я скажу ему. Даже если он не услышит. Даже если он упадёт. Я буду кричать, пока не сорву голос. Потому что он должен знать. Он нужен мне живым. Не каменным. Не пустым. Живым. Даже с болью. Даже без ноги. Даже если он никогда не научится чувствовать вкус. Просто живым.» Антон выпрямился, вытер глаза — они были мокрыми, он даже не заметил, когда начал плакать. Взял телефон, написал маме Леонида: «Ирина Сергеевна, всё хорошо. Лёня спит. Я приду завтра. Не волнуйтесь». Потом пошёл на кухню, поставил чайник, заварил мятный чай. Взял кружку, пошёл в комнату. Леонид сидел в наушниках. Антон коснулся его плеча. Леонид снял наушники, посмотрел на кружку, на Антона. — Ты чего такой? — спросил он. — Бледный. — Не выспался, — солгал Антон. — Пей, остынет. Леонид сделал глоток. Не чувствовал вкуса, но тепло — да. — Ты сегодня какой-то… другой. — Много думаю. О тебе. — Плохое? — Хорошее. Только я испугался, что этого хорошего может не стать. Леонид посмотрел на него долго, потом опустил взгляд. — Не бойся. Я пока здесь. — Пока — не считается, — Антон сел рядом, взял его за руку. — Ты будешь здесь всегда. — Ты слишком самоуверен. — Это не самоуверенность. Это надежда. Они сидели молча. Леонид не знал, что Антон только что прочитал его дневник. Не знал, что Антон плакал. Не знал, что с этого момента Антон будет следить за ним ещё пристальнее. Но он чувствовал — впервые за долгое время — что он не один. Он выпил чай до дна. Поставил кружку. Лёг на кровать, закрыл глаза. Антон сидел рядом, гладил его по волосам, пока Леонид не уснул. Потом вышел в коридор, достал телефон, открыл карту. Нашёл старый мост. Построил маршрут. Сел на пол, прислонился спиной к стене. — Я не дам тебе уйти, — прошептал он в пустоту. — Даже если придётся сломать тебе другую ногу. И сам испугался своих слов.

неужели это конец?

Антон пришёл на следующий день после обеда. У него была утренняя тренировка — плавание, он хотел сбросить напряжение, но вода не помогла. Всю дорогу до квартиры Леонида он думал о дневнике, о тридцать шестой попытке, о том, как сделает всё, чтобы она не случилась. Он открыл дверь своим ключом. В прихожей было темно. Даже бра не горело. Тишина — давящая, пустая, неправильная. — Лёнь? — позвал он. Голос прозвучал глухо, будто стены впитали звук. Никто не ответил. Антон прошёл в комнату — пусто. Кровать заправлена, но не так, как обычно. Обычно Леонид заправлял её кое-как, наспех. А сегодня — идеально, уголки подоткнуты. Телефон лежит на тумбочке. Наушники — на столе. Всё на своих местах, но нет главного — его хозяина. Антон зашёл на кухню. На столе, прижатая керамической кружкой — той самой, с котом, которую Леонид любил, — лежал лист бумаги, вырванный из тетради. Неровный край, острые буквы. Антон взял его, прочитал. Прочитал ещё раз. Потом сел на стул, потому что ноги перестали держать. «Антон, привет. Если ты это читаешь, значит, я всё же решился на последнюю, 36-ю попытку. Да, я понял, что ты читал мой дневник. Честно, я в шоке, что ты это сделал. Я даже сначала не понял, что ты взял его — ты слишком хорошо умеешь прятать эмоции. Но ты взял. И прочитал всё. Все 35 раз, когда я пытался и не получилось. Знаешь… я не злюсь. Я даже рад. Потому что теперь кто-то знает. Не просто знает — прочитал, понял, может быть, даже почувствовал. А я… я не умел рассказать. Словами. А так — получилось. Ты был рядом. Ты готовил мне завтраки, ты сидел со мной на кухне, ты держал меня за руку, когда я плакал. Ты дал мне то, чего у меня никогда не было — тепло. Не физическое — я его почти не чувствую. А другое. Которое внутри. Которое не измерить градусами. Но я всё равно не знаю, что такое жить. Я умею только существовать. А иногда — пытаться не существовать. И вот я подумал: а что, если в этот раз получится? Если я наконец-то почувствую боль? Настоящую, живую, ту, от которой кричат и плачут. Может, тогда я пойму, что такое быть человеком. Прости меня, Антон. Прости, что я не смог остаться. Прости, что заставляю тебя снова переживать это дерьмо. Я поехал туда. На старый мост. Тот, с которого я пытался прыгнуть в 22 года. Тогда не получилось. А теперь — может быть, получится. Не потому, что я хочу умереть. А потому что я хочу наконец-то что-то почувствовать. Если я выживу — я буду жить по-другому. Если нет — спасибо тебе за всё. За чай. За яичницу. За то, что ты был. Лёня. P.S. Адрес: старый мост через реку, въезд со стороны улицы Лесной. Там, где стройка.» Антон сидел, сжимая листок. Бумага мялась под пальцами. Он не плакал — не мог. Слёзы застряли где-то в груди, колючим комком. «Он ушёл. Он знал, что я прочитал дневник, и всё равно ушёл. Он просит прощения. Он не хочет умирать — он хочет чувствовать. Но он не понимает, что это одно и то же. Если он упадёт с моста, он либо умрёт, либо останется калекой. И тогда он почувствует боль. Но будет уже поздно.» Антон встал, схватил куртку, ключи, телефон. Выбежал из квартиры, не закрыв дверь. Лестница, ступеньки, подъезд, улица. Такси — нет, далеко. Он побежал к проспекту, ловя машину. Наконец одна остановилась. — Старый мост, быстро. Пожалуйста. Очень быстро. Водитель посмотрел на его бледное лицо, на трясущиеся руки. — Садитесь. Доедем. Машина рванула с места. Антон сжимал телефон, смотрел на карту. Двенадцать минут. Четырнадцать. Восемнадцать. Он набрал номер Леонида — гудки, длинные, бесконечные. Потом голос автоответчика. — Лёня, ты ебанулся? — крикнул Антон в трубку. — Ты не можешь этого сделать! Ты не можешь уйти, когда я только начал тебя узнавать! Ты не можешь! Я тебя люблю! Ты слышишь? Я люблю тебя! Остановись! Пожалуйста, остановись! Он бросил телефон на сиденье, закрыл лицо руками. — Молодой человек, — осторожно спросил водитель, — что случилось? — Мой друг… он хочет прыгнуть с моста. Он не чувствует боли, всю жизнь хотел её почувствовать, и теперь… он решил, что это единственный способ. — Какой мост? — Старый. Возле Лесной. — Я знаю короткий путь. Держитесь. Машина свернула на узкую улицу, потом на проселочную дорогу. За окном замелькали деревья, потом — пропасть. Река внизу. И мост. — Вон он! — крикнул водитель, показывая рукой. Антон увидел фигуру на краю моста. Леонид стоял на перилах, держась за вертикальную стойку. Ветер трепал его длинные чёрные волосы. Он смотрел вниз, на воду. Не двигался. — Остановите здесь! — Антон вылетел из машины, даже не захлопнув дверь. Ветер ударил в лицо, холодный, резкий. Мост был пуст — ни машин, ни людей. Только Леонид на краю, в чёрной толстовке, и серая вода внизу. Антон побежал. Ноги скользили по мокрому асфальту, сердце колотилось так, что он слышал его в ушах. — ЛЁНЯ! ЛЁНЯ, НЕ НАДО! — закричал он, срывая горло. Леонид не обернулся. Стоял, смотрел вниз, и его плечи чуть вздрагивали — может, от ветра, может, от слёз. — ЛЁНЯ, ПОЖАЛУЙСТА! — Антон приблизился, сбавил шаг, но не остановился. — СЛЕЗЬ! ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ ЭТОГО! Леонид медленно повернул голову. Глаза красные, опухшие, но не пустые. В них было что-то, чего Антон никогда не видел. Решимость. И страх. — Я хочу, — сказал Леонид. Голос ровный, почти спокойный, но в нём слышалась дрожь. — Я хочу почувствовать. Хотя бы раз. Ты не понимаешь. — Понимаю! — Антон сделал ещё шаг, теперь они разделяли три метра. — Я читал твой дневник! Все 35 попыток! Я знаю, что ты хотел умереть — но ты не хотел! Ты хотел жить! Ты писал «не получилось» — и это было твоё спасение! Каждый раз, когда не получалось, ты оставался! А теперь — ты хочешь, чтобы получилось? Чтобы ты наконец-то умер? — Я хочу, чтобы получилось почувствовать! — Леонид почти закричал. — Я хочу боли! Настоящей, чтобы тело закричало, чтобы я понял, что я живой! — А если ты умрёшь? — Антон подошёл ещё ближе, теперь почти вплотную, но не касался. — Если ты упадёшь, разобьёшься, и всё? Что тогда? Ты почувствуешь боль в последнюю секунду — и умрёшь. И не узнаешь, что такое жить дальше. Ты не увидишь, как я готовлю тебе завтрак. Не услышишь, как мама называет тебя «котёнком». Не прочитаешь ни одной книги. Ничего. Пустота. Та самая пустота, от которой ты бежишь всю жизнь. Леонид молчал. Ветер трепал его волосы, бросал их на лицо. Он не убирал их. — Я люблю тебя, — сказал Антон. Голос сорвался, стал тихим, почти шёпотом. — Я люблю тебя, Лёня. Я не говорил тебе раньше, потому что боялся. Боялся, что ты не ответишь. Или ответишь «мне всё равно». Но мне уже всё равно. Я люблю тебя. И я не хочу тебя терять. Слезь, пожалуйста. Слезь, и мы что-нибудь придумаем. Мы найдём врачей, терапию, что угодно. Только не это. По щеке Леонида скатилась слеза. Он не вытер её. Он смотрел на Антона, на его зелёные глаза, на мокрое от слёз лицо. — Ты правда… любишь? — спросил он тихо. — Правда. Всю жизнь. С тех пор, как мы сидели на подоконнике и ты пересказывал мне Робинзона Крузо. Я тогда не понимал, что это любовь. Думал, просто дружба. А теперь понял. Леонид закрыл глаза. Внутри что-то треснуло — не кость, не тело. Что-то другое, что он никогда не чувствовал. Боль. Не физическую. Ту, которую называют разбитым сердцем. Он чувствовал её в первый раз. — Я тоже, — прошептал он. — Я тебя тоже… Он не договорил. Порыв ветра сильнее, чем раньше, толкнул его в спину. Леонид потерял равновесие, его руки соскользнули с мокрого металла. — ЛЁНЯ! — закричал Антон, бросаясь вперёд. Но не успел. Леонид упал. Не закричал. Просто исчез за краем моста. Антон успел схватить воздух. — НЕТ! НЕТ! НЕТ! Он перегнулся через перила, смотрел вниз, как чёрная фигура врезается в воду, как брызги разлетаются в стороны, как круги расходятся по серой глади. — Ты не мог! — кричал Антон, сам не слыша себя. — Ты не мог так со мной! Я люблю тебя! Я люблю тебя! Водитель такси выскочил из машины, подбежал. — Я вызвал спасателей! Они будут через пару минут! — ОН УМРЁТ! — заорал Антон. — ОН НЕ УМЕЕТ ПЛАВАТЬ! Я НЕ ЗНАЮ, УМЕЕТ ЛИ ОН ВООБЩЕ ПЛАВАТЬ! — Тогда вы оба утонете. Стойте здесь. Антон упал на колени, сжал голову руками. Внутри всё разрывалось. Каждая клетка кричала. Он думал о том, что не успел сказать главное. Что успел, но Леонид упал, прежде чем ответил. «Пожалуйста, — шептал он. — Пожалуйста, не умирай. Я сделаю всё, что угодно. Я буду любить тебя за двоих. Только не умирай». Спасатели приехали через четыре минуты, которые показались вечностью. Лодка спустилась на воду. Прожекторы шарили по реке. Тишина. Только вода и ветер. — Нашли! — крикнул кто-то снизу. — Живой! Пульс есть, но слабый. Нога… нога в хлам. Нужна скорая. Антон выдохнул так, что колени подогнулись, и он сел на мокрый асфальт, не чувствуя холода. «Живой. Он живой. Пока живой.» Он не помнил момента падения. Только холод. Резкий, невыносимый холод воды, которая ворвалась в лёгкие, в нос, в уши. Удар — что-то хрустнуло внутри, разорвалось, сломалось. И боль. Первая боль в жизни. Она была везде. В ноге — особенно. Острая, режущая, такая, что хотелось кричать, но вода заливала рот, не давала дышать. Он пытался всплыть, но тело не слушалось. Тянуло вниз, в темноту. «Я чувствую. Наконец-то. Я чувствую боль. Это то, чего я хотел всю жизнь. Но это не то, что я представлял. Это слишком сильно. Это разрывает меня изнутри. Я не хотел так. Я хотел немного. А это — смерть.» Потом — чьи-то руки. Сильные, грубые, они вытащили его из воды, положили на что-то твёрдое. Сирена, голоса, топот. — Он теряет кровь! Нога почти оторвана! Давление падает! — Пульс нитевидный! Укол адреналина! — В машину! Давай, быстрее! А потом — тишина. И темнота. Густая, плотная, обволакивающая, как вода, только без холода. Он лежал где-то в пустоте. Не чувствовал ни рук, ни ног. Не чувствовал боли. Только слышал — отдалённо, будто через толщу воды. Голоса врачей, команды, треск аппаратов. — Давление 70 на 40, он уходит. — Ещё укол! Два куба! — Если не вытащим через десять минут — всё. «Я не хочу умирать, — подумал он. — Я хочу жить. Я хочу чувствовать боль, но не так. Я хочу жить. Пожалуйста, не дайте мне умереть.» Он попытался закричать, но голоса не было. Тело не слушалось. Он был заперт внутри себя, в темноте, где нет ни боли, ни света, только его собственный голос, который никто не слышит. — Проснись, — прошептал он сам себе. — Проснись, пожалуйста. Я хочу жить. Я хочу видеть Антона. Я хочу, чтобы он читал мне книги. Я хочу, чтобы он смеялся. Я хочу… я хочу… Но темнота не отпускала. — Папа, — позвал он вдруг. — Папа, я… я прощаю тебя. Не за то, что ты сделал. А за то, что ты научил меня кататься на велосипеде. За то, что читал книжки. За то, что был добрым, пока не сломался. Ты сломался. И я сломался. Но я хочу починиться. Пожалуйста, помоги мне починиться. Никто не ответил. — Антон, — прошептал он. — Я слышу тебя? Ты там? Если ты меня слышишь — не бросай меня. Пожалуйста. Я сделаю всё, что ты скажешь. Буду есть. Буду ходить к врачам. Буду жить. Только не бросай. И вдруг — голос. Далёкий, но настоящий. — …Я люблю тебя… Леонид не понял, почудилось или нет. Но в темноте стало чуть светлее. Операция длилась шесть часов. Антон сидел в коридоре на пластиковом стуле, сжимая в руках куртку Леонида — он успел схватить её, когда выбегал из квартиры. Она пахла мятным чаем и чем-то ещё — тем самым, особенным, домашним. Врач вышел в шестом часу утра. Усталый, бледный, в окровавленном халате. — Вы родственник Леонида Соболева? — спросил он, глядя на Антона. — Да, — соврал Антон. — Я его брат. — Операция прошла успешно, но ногу спасти не удалось. Ампутация ниже колена. Он потерял много крови, была клиническая смерть почти две минуты. Мы его откачали. Сейчас он в коме. Насколько глубокой — пока неизвестно. Может прийти в себя через день, а может… — А может? — Антон сжал кулаки. — Может не прийти. Готовьтесь к любому исходу. Врач ушёл. Антон сполз по стене на пол. Слёзы текли по щекам, он не вытирал их. Коридор был пуст, только дежурная медсестра за стойкой и стерильный свет люминесцентных ламп. «Он хотел почувствовать боль. Он почувствовал. Но вместо этого потерял ногу. И теперь лежит в коме. И неизвестно, проснётся ли. А я… я ничего не могу сделать. Я просто сижу здесь и жду.» Он уткнулся лицом в колени и завыл — тихо, почти беззвучно, так, чтобы никто не слышал. Мама прилетела через семь часов. Она ворвалась в больницу, нашла Антона, обняла, заплакала. — Что с ним? Что произошло? — Он прыгнул с моста, — сказал Антон. — Это была… попытка суицида. 36-я по счёту. Я не успел его остановить. — 36-я? — она побелела. — Я знала только о нескольких… — У него был дневник. Я нашёл его. Там всё описано. Ирина Сергеевна села на стул, закрыла лицо руками. — Это я виновата. Я не доглядела. Я работала, а он… он оставался один. — Вы не виноваты, — сказал Антон. — Никто не виноват. Он просто… не знал другого способа. Они сидели в коридоре до утра. Потом их пустили в палату. Леонид лежал под одеялом, бледный, как бумага. На месте левой ноги — культя, замотанная бинтами. Лицо спокойное, будто спал. Только аппарат ИВЛ тихо шипел, и капельница капала. Кап. Кап. Кап. — Сынок, — прошептала мама, беря его за руку. — Просыпайся, пожалуйста. Я тебя прошу. Леонид не ответил. Антон стоял у окна, смотрел на серое небо и думал: «Я каждый день буду приходить. Я буду с ним говорить. Я не дам ему уйти. Он услышит. Он должен услышать». Пять лет. Пять лет Антон приходил каждый день. Утром, перед занятиями (он бросил колледж, восстановился только через год, но ходил редко), потом после занятий, иногда вместо занятий. Он сидел у кровати Леонида, держал его за руку и говорил. Часами. Обо всём. — Лёнь, ты не представляешь, какой сегодня был закат. Жёлтый, розовый, фиолетовый. Я подумал: вот бы ты его увидел. Ты бы улыбнулся. Небось, не улыбнулся бы, но я бы заметил, что тебе нравится. — Помнишь, как ты готовил яичницу с сыром? Я потом сам попробовал — получилось не так вкусно. Наверное, потому что ты добавлял что-то, чего нет у меня. Может, любовь? Ха-ха. Глупо звучит. Он сжимал его руку, гладил пальцы. — Я тебя люблю, Лёнь. Я не говорил тебе этого раньше, потому что боялся. Боялся, что ты не ответишь. Или ответишь «мне всё равно». А теперь мне всё равно на твой ответ. Я просто хочу, чтобы ты знал: ты нужен мне живым. Не каменным. Не пустым. Живым. Даже если ты потерял ногу. Даже если ты никогда не почувствуешь боли. Даже если ты всегда будешь пить чай и не чувствовать вкуса. Ты мне нужен. Ты. Однажды он принёс книгу. «Мастер и Маргарита». Начал читать вслух с того места, на котором остановились тогда на кухне. — «…Небо, как всегда, загорелось над Москвой, и солнце золотыми лучами залило бульвары и переулки…» — Антон читал, а сам смотрел на лицо Леонида. Веки дрогнули? Ему показалось. Он читал дальше. Каждый день — по главе. Иногда по две. Иногда плакал, но продолжал читать. — «…Так кто ж ты, наконец? — Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо…» — Антон закрыл книгу. — Это про тебя, Лёнь. Ты хотел зла — себе, а совершаешь благо. Меня спасаешь. Сам того не зная. Он наклонился, поцеловал Леонида в лоб. Сухие губы, тёплая кожа. — Просыпайся, дурак. Мне не с кем больше говорить. Прошёл год. Два. Три. Четыре. Пять. Врачи говорили, что шансов почти нет. Мама плакала по ночам. Антон не верил. Он продолжал приходить.

Всё к лучшему

В тот день Антон задержался в магазине — покупал Леониду новые наушники, чёрные, с хорошим звуком, чтобы тот слушал музыку, когда очнётся. Он зашёл в палату, поставил пакет на тумбочку, открыл было рот, чтобы сказать: «Привет, старина, я купил…» И вдруг услышал. Не монотонный писк кардиомонитора, который стал фоном его жизни на пять лет. Крик. — А-А-А-А-А! БЛЯЯЯЯТЬ! ДА! ДА! БОЛЬНО! АААА! Леонид сидел на кровати, растрёпанный, бледный, с дикими глазами. Он кричал и смеялся одновременно — хрипло, надрывно, счастливо. Слёзы текли по щекам, но он улыбался. Антон выронил пакет. Наушники со стуком покатились по полу. — Лёня? — голос срывался на шёпот. — АНТОН! — Леонид повернулся к нему. — Я ЧУВСТВУЮ! БОЛЬНО, СУКА, НО Я ЧУВСТВУЮ! В палату вбежал врач — молодой, в очках, с планшетом в руке. Он замер на пороге, увидел орущего пациента, которого считали почти потерянным. — Господи… — выдохнул врач. — Соболев, вы… — БОЛИТ! — орал Леонид. — У МЕНЯ НОГА БОЛИТ! ЧЁРТОВА НОГА, КОТОРОЙ НЕТ, НО ОНА БОЛИТ! Врач перевёл взгляд на культю. Потом на лицо Леонида — смеющееся, плачущее, искажённое болью и счастьем. И сам улыбнулся — не сдержался. — Это фантомная боль, — сказал врач, подходя к кровати. — Обычно пациенты жалуются на неё. Но вы… вы радуетесь? — Я ВСЮ ЖИЗНЬ ХОТЕЛ ЕЁ ЧУВСТВОВАТЬ! — Леонид хохотал, сжимая простыни так, что костяшки белели. — Любую боль! А теперь — она есть! Даже если ноги нет! ЕСТЬ, СУКА! Врач покачал головой, потом хлопнул себя ладонью по лбу — будто прогонял наваждение — и потянулся к шприцу. — Вам нужно обезболивающее, иначе сердце не выдержит. — НЕ НАДО! — Леонид отдёрнул руку. — Я хочу чувствовать! Ещё минуту! Хотя бы минуту! — Вы почувствуете ещё много раз, — мягко сказал врач. — Поверьте мне. Но сейчас — дайте организму не сойти с ума от перегрузки. Он ввёл укол. Леонид выдохнул, откинулся на подушку. Слёзы всё ещё текли, но крик стих. Он дышал тяжело, часто. — Антон, — шепнул он, не глядя. — Ты здесь? Антон подошёл, сел на край кровати, взял его за руку. Леонид сжал пальцы — слабо, но ощутимо. — Я всегда здесь, — сказал Антон. — Всегда. — Я тебя вспомнил. Во сне. В том долгом сне. Ты там был маленький. Смеялся. Сказал: «Лёнь, душа у тебя есть, просто спит». А потом я проснулся. — Я тоже тебя помню, — тихо сказал Антон. — Всегда помнил. — Ты приходил каждый день, да? Я слышал. Не всё, слова расплывались, будто я под водой. Но я слышал. Как ты читал. Как плакал. Как сказал, что любишь меня. — И не отказываюсь от своих слов. — Я тоже, — сказал Леонид, и его губы дрогнули. — Я тоже тебя люблю. Я знал это ещё до того, как упал. Просто не успел сказать. — Успел. — Антон улыбнулся, вытирая слёзы. — Ты сказал на мосту. Я запомнил. Я получил то, что хотел, но цена слишком высока Леонид замолчал. Долго смотрел в потолок — белый, стерильный, с холодной лампой. Антон не торопил. — Антон, — сказал он наконец. — Я получил то, что хотел. Боль. Настоящую, дикую, невыносимую. Я её чувствую. Даже сейчас, когда обезболивающее влили, даже без ноги — я её чувствую. Фантомную, но настоящую. — Знаю, — прошептал Антон. — Но ты знаешь, что я понял? — Леонид повернул голову к нему. — Я хотел боли всю жизнь. И я её получил. Но какой ценой? Я потерял ногу. Я чуть не потерял жизнь. Я потерял пять лет. Я чуть не потерял тебя. Всё, к чему я так долго шёл, — боль — она пришла. Но она не сделала меня счастливым. Она просто сделала больно. По щеке снова потекла слеза. Он не вытер её. — Я идиот, Антон. Я думал, что боль — это ответ. Что если я её почувствую, то стану живым. А она просто отняла у меня часть тела и почти отняла всё остальное. И теперь я сижу здесь, без ноги, но с болью, и понимаю: это не стоило того. — Лёнь… — Дай договорить. — Леонид сжал его руку, но не больно, а так, будто просил подождать. — Я понял одну простую вещь. Простую, дурацкую, которую все знают, а я — нет. Если мы чего-то очень сильно хотим, мы всегда что-то теряем взамен. Я хотел почувствовать боль — и потерял ногу. Я чуть не потерял жизнь. И если бы я умер — я бы потерял всё. Тебя. Маму. Возможность стоять на этом дурацком протезе и смеяться над твоими шутками. Он повернулся к Антону, смотрел в его зелёные глаза. — Суицид — не выход, Антон. Я думал, что это дверь туда, где я наконец-то что-то почувствую. А это была дверь в никуда. В пустоту, из которой нет возврата. Мне повезло — меня вытащили. Мне повезло — ты меня ждал. Но если бы не повезло? Если бы спасатели опоздали на минуту? Я бы никогда не узнал, что можно жить и без боли. Что можно чувствовать иначе. Он перевёл дыхание. — Я хочу жить. Не потому, что я наконец-то почувствовал боль. А потому, что я понял: жизнь — это не боль. Это то, что между. Твой голос, когда ты читаешь вслух. Моя мама, которая называет меня «котёнком». Даже этот грёбаный мятный чай, который я не чувствую вкуса, но чувствую тепло. Всё это — и есть жизнь. И она не заканчивается, когда я не могу кричать от боли. Она продолжается. Пока я дышу. Пока я с кем-то рядом. Антон молчал. Потом улыбнулся — сквозь слёзы. — Ты серьёзно так разговорился? После пяти лет комы? — Отвык, — усмехнулся Леонид. — Но ты меня разбудил. — Я тебя люблю, дурак. — Я знаю. Я тоже. — Леонид выдохнул. — И я больше никогда не попытаюсь умереть. Обещаю. Потому что я наконец-то хочу жить. Даже если у меня одна нога. Даже если я никогда не почувствую вкуса еды. Даже если иногда будет казаться, что пустота возвращается. Я буду жить. Потому что суицид — не выход. Выход — двигаться дальше. Даже если не можешь. Потому что жизнь — она интересная. И неожиданная. — Слова-то какие, — шепнул Антон. — Прям как в книжке. — Я много книжек прочитал, пока ты меня ждал, — серьёзно ответил Леонид. — Во сне. Они оба рассмеялись — сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь пять лет потери. Антон обнял его — осторожно, боясь сделать больно, и Леонид обнял в ответ.

Корея.

Через полгода Леонид встал на протез. Чёрный бионический, с гидравликой, с микропроцессором, который подстраивался под его походку. Он учился ходить заново — падал, вставал, падал снова. Антон подхватывал, не давая расшибить колени. — Ты киборг, — говорил Антон. — Почти, — отвечал Леонид и делал следующий шаг. Через год они полетели в Корею. Лучшая клиника, лучший протез, долгая реабилитация. Леонид ходил почти без хромоты. Они гуляли по Сеулу, ели уличную еду (Леонид так и не чувствовал вкуса, но тепло от горячего риса в ладонях — да), смеялись. Однажды вечером сидели на крыше отеля, смотрели на огни города. Миллионы огней, как звёзды, упавшие на землю. Ветер был тёплым, почти домашним. — Антон, — сказал Леонид. — М? — Я чувствую. Не боль. А тепло. Твоё тепло. И этого достаточно. — Научился говорить комплименты? — усмехнулся Антон. — Ты научил. Антон обнял его. Крепко, как тогда, на кухне, когда Леонид плакал. И Леонид обнял в ответ. Положил голову на плечо Антона, закрыл глаза. — Я никогда не брошу тебя, — сказал Антон. — Я знаю. И Леонид думал, глядя на чужой город, который стал им почти родным: «Я получил то, что хотел. Боль. Но это не главное. Главное — я получил его. И этого достаточно, чтобы жить дальше. Потому что суицид — не выход. Выход — двигаться дальше. Даже если не можешь. Потому что жизнь — она интересная и неожиданная».

Эпилог.

Год спустя. Дома.

Они вернулись в Россию. Леонид ходил с лёгкой хромотой, почти незаметной. Антон уговорил его доучиться — он восстановился в колледже, сдал академические хвосты, даже получил пару пятёрок по литературе. Преподаватели не верили своим глазам. Ирина Сергеевна пекла пироги и плакала от счастья, когда видела их на кухне — Леонида, который режет помидоры для яичницы (криво, но с душой), и Антона, который заваривает мятный чай. — Мальчики мои, — говорила она, вытирая слёзы краем фартука. — Живите долго. Живите счастливо. Антон держал Леонида за руку под столом. Леонид чувствовал — тепло, давление, жизнь. И улыбался. — Суицид не выход, — сказал он однажды утром, когда они завтракали. — Ты это уже говорил, — ответил Антон, не отрываясь от чая. — И скажу ещё много раз. Потому что это правда. Выход — двигаться дальше. Даже если не можешь. Потому что жизнь — она интересная. И неожиданная. За окном вставало солнце. Где-то вдалеке лаяла собака — может быть, чья-то добрая, а может, просто так. Они улыбнулись друг другу. — Пошли, — сказал Антон, протягивая руку. — Пошли, — ответил Леонид и взял её. Они вышли из дома — вместе. Вдвоём. Навсегда. Конец.