Горькая вода

Последний урок тянулся как резина. За окнами лил майский дождь, барабаня по карнизу, и этот монотонный звук вгонял в дрёму даже самых стойких. Шин Рюджин, альфа одиннадцатого «Б», не была исключением. Она уткнулась лицом в сгиб локтя, устроившись на парте, и мерно дышала, то ли дремля, то ли просто пережидая скуку. Хван Йеджи — новая учительница литературы, самая молодая в школе, но уже успевшая заработать репутацию «ледяной госпожи» — стояла у доски и что-то объясняла про композицию «Преступления и наказания». Её строгий голос разносился по классу, но Рюджин он почти не тревожил. Черен, её соседка по парте, откровенно скучала. Ей было душно, лень, и взгляд то и дело падал на пластиковую бутылку с водой, стоявшую у локтя Рюджин. В голову пришла идея — глупая, детская, но от того не менее соблазнительная. У Черен в рюкзаке завалялась таблетка, которую она стащила у старшего брата, — маленький голубой ромбик «Виагры». Просто ради шутки. Просто чтобы посмотреть, что будет. Она аккуратно, стараясь не шуметь, открутила крышку и раскрошила таблетку в воду. Белый порошок мгновенно растворился, не оставив следа. Черен закрутила бутылку обратно и подавила смешок, предвкушая веселье после уроков. Рюджин зашевелилась через пару минут. Горло саднило от сухости, и она, не глядя, потянулась за бутылкой. Сделала несколько крупных глотков, почти опустошив её наполовину. Вода была чуть горьковатой, но Рюджин списала это на то, что вода старая. Черен исподтишка наблюдала, кусая губу. Она не думала, что подруга выпьет прямо на уроке. Всё вышло быстрее, чем планировалось. Сначала ничего не происходило. Рюджин выпрямилась, потянулась, хрустнув шеей. А потом почувствовала это. Жар. Он зародился где-то внизу живота, тяжелый, давящий, и волной начал подниматься выше. Кровь прилила к щекам, а потом — стремительно, неконтролируемо — устремилась в пах. Между ног запульсировало, стало тесно, горячо. Член, до этого мирно дремавший в боксерах, начал твердеть — быстро, мучительно, наливаясь кровью и упираясь в грубую ткань школьных брюк. Рюджин замерла, испуганно распахнув глаза. Сердце заколотилось в груди, заглушая голос учительницы. Она не понимала, что происходит. Под ложечкой засосало от стыда и животного, почти болезненного возбуждения. Она опустила взгляд вниз, на свои колени, и ужаснулась: ткань брюк предательски топорщилась, образуя отчётливый бугор. Ноги ослабели, в паху всё ныло и требовало прикосновений. Дыхание стало поверхностным, Рюджин заерзала на стуле, пытаясь найти позу, в которой выпуклость будет не так заметна. Бесполезно. Черен, заметив, как подруга залилась краской и начала елозить, тихо хрюкнула от смеха, прикрывая рот ладошкой. Рюджин резко повернулась к ней, в глазах плескалась ярость вперемешку с паникой. — Ты что сделала, дура? — прошипела она, стараясь не привлекать внимания Йеджи. Черен, давясь смехом, наклонилась к её уху и быстро прошептала: — Виагра, подруга. Уж прости, не думала, что ты прямо на литературе её выхлебаешь. Веселись! — Ты… — Рюджин задохнулась от злости, но в этот момент прозвенел звонок. Класс ожил. Все начали собирать вещи, галдёж заполнил помещение. Хван Йеджи сдержанно попрощалась и стала складывать свои записи в портфель, но не уходила — видимо, планировала остаться в классе. Рюджин в панике схватила Черен за рукав. — Останься, пожалуйста, — умоляюще прошептала она, чувствуя, как член болезненно пульсирует, как собственная кожа горит, а рассудок мутится от желания. Ей нельзя вставать. Нельзя, чтобы кто-то увидел этот стояк. Особенно Хван Йеджи, которая одним своим холодным взглядом могла превратить в камень. Черен, всё ещё улыбаясь, отцепила её пальцы. — Прости, Рюджин, мне пора. Удачи! — И, помахав рукой, выскользнула в коридор, оставив Рюджин одну — сгорающую от возбуждения, разъярённую и до смерти напуганную. Класс опустел. Тишина давила на уши, и в этой тишине каждый удар сердца Рюджин казался оглушительным. Она сидела, вцепившись в край парты, боясь пошевелиться. Член стоял так крепко, что каждое микродвижение посылало электрические разряды в позвоночник. Головка упиралась в резинку боксеров, и от трения даже через ткань внутри всё скручивалось сладкой судорогой. Рюджин зажмурилась, пытаясь думать о чём-то отвратительном, о формулах по физике, о чём угодно, — тщетно. Виагра требовала выхода. Шаги. Твёрдые, чёткие. Хван Йеджи обошла учительский стол и направилась к ряду, где сидела Рюджин. Девушка похолодела, но жар в паху стал только сильнее. Учительница остановилась в проходе, совсем близко. — Шин Рюджин. Урок окончен. Ты почему не уходишь? — голос прозвучал ровно, но с металлической ноткой. Йеджи смотрела на склонённую голову ученицы и вдруг заметила странную скованность в её позе, то, как она сжимала бедра и не поднимала глаза. — Я… Мне нехорошо, госпожа Хван. Сейчас пройдёт, — прохрипела Рюджин, прикрывая пах рюкзаком. Голос дрожал, она сгорала от стыда. Йеджи сузила глаза. Она была строгой, но не слепой. Подойдя ещё ближе, она окинула Рюджин внимательным взглядом: пылающие щёки, испарина над верхней губой, сбитое дыхание и это неестественное положение тела. Она проследила за тем, как Рюджин отчаянно прижимает рюкзак к бёдрам, и всё поняла. Как альфа, она распознала специфический феромон возбуждения, который сейчас источала ученица. — Убери рюкзак, — приказала Йеджи ледяным тоном. Это был не вопрос. Рюджин замотала головой, чувствуя, что вот-вот взорвётся. — Пожалуйста, не надо… Не терпящим возражений движением Хван Йеджи сама отвела её руки и отодвинула рюкзак. Взгляд упал на очевидно выпирающий бугор в паху Рюджин, натягивающий ткань. В классе повисла звенящая пауза. — Кто? — только и спросила Йеджи. Рюджин, понимая, что отпираться бессмысленно, срывающимся шёпотом выложила всё: про Черен, про виагру, про звонок. Говоря, она не смела поднять глаза, ожидая гнева, вызова к директору, позора. Но вместо крика услышала глубокий, тяжёлый вздох. — Посмотри на меня, — велела Йеджи. Её голос изменился — стал ниже, с хрипотцой. Рюджин робко подняла взгляд. В глазах учительницы пылало что-то тёмное, альфье, хищное. — Это не твоя вина. Но сейчас ты в таком состоянии, что не сможешь даже дойти до медпункта. Это… опасно для организма. Виагра в такой дозе требует разрядки. Рюджин всхлипнула, когда Йеджи вдруг опустилась перед ней на корточки прямо между рядов. От неожиданности и дикого, животного желания у Рюджин перехватило дыхание. Учительница положила ладони ей на колени, и от этого прикосновения член дёрнулся, причиняя почти боль. — Я помогу тебе, — произнесла Йеджи спокойно, но с властностью, не терпящей возражений. — Расслабься. Ловкие пальцы расстегнули пуговицу на брюках, потянули вниз молнию. Рюджин беззвучно открыла рот, вцепляясь в сиденье. Стыд плавился в горниле возбуждения. Когда прохладный воздух коснулся налившегося члена, вырвавшегося из боксеров, она громко застонала. Он был красный, влажный у головки, пульсирующий, и от вида собственной наготы перед строгой учительницей Рюджин чуть не кончила в ту же секунду. Хван Йеджи обхватила его пальцами — крепко, умело. Большой палец скользнул по уздечке, и Рюджин выгнулась дугой. — Тихо, — прошептала Йеджи, начиная двигать рукой вверх-вниз. Медленно, с нажимом, растягивая каждый миг. — Если будешь шуметь — остановлюсь. Но Рюджин уже не могла молчать. Тихие, жалобные стоны срывались с её губ, когда рука учительницы ускоряла темп, когда основание члена сжимали умелые пальцы, а другая ладонь скользнула под рубашку, гладя напряжённый живот. Йеджи наблюдала за реакцией ученицы, и в её собственных альфьих глазах разгоралось пламя. Она чувствовала, как и сама возбуждается от этой власти, от запаха юной альфы, от того, как Рюджин беззащитно отдаётся её рукам. — Госпожа… я сейчас… — предупреждающе всхлипнула Рюджин, чувствуя, как низ живота сводит сладкой судорогой. Йеджи лишь ускорилась, добавила поворот кисти на головке, и Рюджин сломалась. Оргазм накрыл её оглушительной волной, выбивая воздух из лёгких. Она излилась в ладонь учительницы, дёргаясь всем телом, а Йеджи продолжала мягко доить её, продлевая вспышки удовольствия, пока последняя капля не упала на пол. Несколько минут Рюджин просто дышала, обмякнув на стуле, всё ещё чувствуя, как пульсирует отпущенный член, теперь чувствительный и влажный. Йеджи вытерла руку платком, поднялась, поправила свою идеально сидящую юбку и посмотрела на ученицу сверху вниз. Её взгляд смягчился, но голос остался твёрдым: — Подруге своей передай, что если я узнаю о подобных выходках ещё раз, разговор будет уже не с тобой, а с её родителями и директором. А ты, Шин Рюджин, завтра останешься после уроков. Поможешь мне разобрать книги в библиотеке. Рюджин, всё ещё красная и растрёпанная, смогла только кивнуть. Но в глубине души, где ещё тлел уголёк стыда, уже зарождалось томительное ожидание завтрашнего дня.