Неоновый Дисней

Дождь за окном «Мяса и Экзистенциализма» не лил — он монотонно, удушливо сыпал, превращая кирпичные фасады соседних зданий в сплошную грязную массу. Майк Уилер ненавидел воскресенья, но это конкретное воскресенье медленно выжимало из него остатки человечности. После того как Дастин и Лукас ушли на свои рабочие места, оставив его один на один с пустой кассой, в зале воцарилась тишина, которая казалась Майку физически осязаемой. Она давила на барабанные перепонки, мешала дышать. Каждые пять минут, когда колокольчик над дверью звякал, впуская очередного промокшего хипстера, Майк вздрагивал. Его сердце делало дикий, панический кульбит, а пальцы судорожно вцеплялись в край стальной стойки. Он до тошноты боялся увидеть в дверях лавандовый оверсайз. И одновременно с этим — с какой-то извращенной, мазохистской жаждой — он молил бога, чтобы Уилл пришел. Потому что то мерзкое, липкое дерьмо, которое Майк выплюнул утром перед пацанами, теперь жгло его изнутри, словно он глотнул чистой кислоты. «Тот парень — просто фрик из художки». Слова эхом отскакивали от бетонных стен в его голове. Зачем он это сказал? Откуда в нем взялось столько трусливой, ублюдской желчи? Майк прекрасно знал ответ, и от этого было только тошнее. Это был страх. Самый обыкновенный, банальный страх парня, выросшего в пригороде, где за «неправильный» взгляд или слишком мягкий голос в школьном туалете могли превратить твое лицо в кровавое месиво. Тед Уилер, его отец, всю жизнь вбивал ему в голову одну простую истину: «Будь как все. Не выделяйся. Мужчины не плачут, мужчины не носят лавандовый цвет, мужчины не смотрят на других мужчин так, будто нашли сокровище». И Майк научился. Он построил вокруг себя идеальный, бронированный склеп из цинизма, черной одежды и горького кофе. Он думал, что защищен. А потом пришел Уилл Байерс со своей Русалочкой на кошельке и просто... улыбнулся. И вся эта броня полетела к чертям, обнажив под собой испуганного, тактильно изголодавшегося мальчишку, который до судорог хочет, чтобы его просто подержали за руку. Когда в четыре часа дня Дастин молча, не глядя на него, встал за кассу, Майк даже не стал переодеваться. Он сорвал фартук, швырнул его на стул и вылетел на улицу, даже не успев надеть пальто. Холодный воздух тут же ударил в лицо, но Майк его не заметил. Он шел по тротуару, тяжело дыша, а в голове крутилась только одна мысль: «Надо исправить. Я должен это исправить, иначе я просто сдохну прямо здесь, на этом асфальте». Ноги сами привели его к маленькой кондитерской на углу тридцать четвертой улицы. Майк завалился туда, тяжело отдуваясь, под недоуменным взглядом пожилой продавщицы. На витрине под стеклом лежали черничные кексы — пышные, посыпанные крупным сахаром, точно такие же, какими пахла комната Уилла. Это было глупо. Это было до смешного сентиментально, но Майк выгреб из кармана последние мятые купюры, забрал крафтовый пакет и почти бегом бросился к общежитию художников. Подъезд встретил его глухим эхом и запахом сохнущей масляной краски. Майк поднимался по старой деревянной лестнице на третий этаж, и каждая ступенька казалась ему персональной плахой. Ноги налились свинцом. На втором пролете он остановился, прислонившись лбом к холодной кирпичной стене. Сердце колотилось в ушах так громко, что закладывало суставы. «Что ты делаешь, Уилер? — кричал ему внутренний голос. — Зачем ты пришел? Что ты ему скажешь? „Привет, я назвал тебя психом перед друзьями, потому что я трус, держи кекс”? Он выставит тебя за дверь. И будет абсолютно прав. Майк посмотрел на свои дрожащие пальцы, сжимающие крафтовый пакет. На пергаменте уже проступило маленькое жирное пятнышко от выпечки. Он выглядел жалко. Но повернуться и уйти сейчас означало окончательно превратиться в своего отца. Означало признать, что бетон победил. Он поднялся на третий этаж. Остановился перед дверью с облупившейся цифрой «34». Сделал глубокий, рваный вдох, от которого заболели легкие, и трижды коротко ударил костяшками пальцев по темному дереву. За дверью повисла тишина. Затем послышался легкий шорох, знакомое звяканье металлического Стича на рюкзаке, и замок со скрипом повернулся. Дверь открылась. Уилл стоял на пороге, придерживая створку рукой. На нем был всё тот же лавандовый свитшот, но рукава были закатаны выше локтей, а на предплечье красовался свежий мазок белой краски. Его каштановая челка была растрепана, под глазами залегли темные круги — видимо, опять рисовал всю ночь. Он выглядел хрупким, но когда его карамельные глаза сфокусировались на Майке, в них не было той привычной, солнечной радости. Они были настороженными. Умными и очень внимательными. — Майк? — тихо произнес Уилл. Голос прозвучал ровно, без единой эмоции. — Что ты здесь делаешь? Майк замер. Всё, что он репетировал по дороге, все правильные, сложные слова вылетели из головы, оставив после себя только звенящую пустоту. Он стоял под чужим взглядом — мокрый, нелепый, в своем длинном черном пальто с растрепанными от ветра кудрями. — Я... — Майк сглотнул, чувствуя, как горло перехватило сухим спазмом. Он протянул руку вперед, почти насильно впихивая крафтовый пакет Уиллу в ладони. — Это тебе. Черничные. Из той кондитерской на углу. Я помню, что ты говорил про чернику. Уилл опустил взгляд на пакет. Его пальцы медленно сжали бумагу. Он не улыбнулся. Он просто продолжал смотреть на пакет, и эта минута молчания показалась Майку вечностью. — Зачем, Майк? — так же тихо, почти невесомо спросил Уилл, не поднимая головы. — Что «зачем»? — севшим голосом переспросил Уилер. — Зачем ты пришел? — Уилл наконец поднял на него глаза, и в их глубине Майк увидел то, чего боялся больше всего на свете — осколки разбитого доверия. — Я ведь не глупый, Майк. Я умею пользоваться телефоном. Я видел твое сообщение сегодня в полдень. Точнее, я видел, как в нашем чате двадцать минут горела надпись «Майк набирает текст...». А потом она исчезла. И ты ничего не прислал. А вчера... вчера ты сбежал отсюда так, словно эта комната горит. Ты даже пальто натягивал уже на лестнице. Каждое слово Уилла било наотмашь. Майк почувствовал, как к лицу приливает удушливая, горячая волна стыда. Ему захотелось провалиться сквозь эти старые деревянные половицы прямо в подвал. — Я не сбежал, — попытался защититься Майк, но голос прозвучал жалко и тихо. — Сбежал, — твердо отрезал Уилл. В его голосе вдруг прорезалась та самая стальная, жесткая нотка, которой Майк от него никак не ожидал. Этот тихий парень с Микки Маусом умел защищать свои границы. — Ты испугался. Ты посидел со мной на ковре, ты... ты прикоснулся ко мне так, как никто никогда не прикасался, а потом у тебя включился твой дурацкий эгоизм. Ты понял, что это выходит за рамки твоего идеального, циничного мира, где всё просто и понятно. Ты испугался, что про тебя подумают друзья. Что подумает твой отец. И знаешь что? Мне надоело быть твоим «секретным экспериментом», Уилер. Если тебе стыдно просто находиться рядом со мной — уходи. Забирай свои кексы и уходи. Уилл сделал движение, собираясь закрыть дверь, но Майк, действуя на чисто животной волне паники, выставил вперед ногу, блокируя проем тяжелым ботинком. — Уилл, стой! Пожалуйста, блядь, выслушай меня! — почти закричал Майк. Его голос сорвался на хриплый, надрывный фальцет. Он схватился рукой за косяк двери, тяжело дыша. — Я урод, хорошо?! Я конченый, трусливый урод! Уилл замер. Его рука на ручке двери дрогнула. — Ты прав, — Майк опустил голову, чувствуя, как по щеке ползет горячая, соленая капля — и это был не дождь. Ему было плевать. Пусть Уилл видит его таким — раздавленным, уничтоженным. — Ты абсолютно прав. Сегодня утром... сегодня утром Дастин и Лукас начали расспрашивать меня. Они заметили, что я пришел на смену сам не свой. Что я завис. Они поняли, что я был у тебя. И у меня внутри просто... всё переклинило. Мне стало так дико, до тошноты страшно, что они начнут ржать. Что они отвернутся от меня. Что отец узнает и просто вышвырнет меня из дома, как дефектную вещь. И я... я испугался. Я закрылся. Я наговорил им кучу мерзкого, отвратительного дерьма про тебя. Майк судорожно всхлипнул, вытирая лицо тыльной стороной ладони, оставляя на коже грязные разводы. — Я сказал им, что ты просто странный фрик из художки, который застрял в детстве. Сказал, что мне стало тебя жалко, поэтому я пришел. Я назвал тебя фриком, Уилл. Человека, который... который вчера спас меня от моего собственного уныния. Я пришел в эту кондитерскую, купил эти гребаные кексы, потому что это единственное, на что хватило моего тупого мозга, чтобы не сойти с ума от вины. Я ненавижу себя за это. Ненавижу. В коридоре воцарилась оглушительная, мертвая тишина. Слышно было только, как на улице шумит дождь и как тяжело, прерывисто дышит Майк. Он стоял, ссутулившись, растратив всю свою спесь, весь свой сарказм. Он выдал всё. Всю свою подкожную, позорную правду. Уилл долго не двигался. Он смотрел на Майка — на его подрагивающие плечи, на мокрые кудри, на то, как тот судорожно сжимает пальцами ткань собственных джинсов. Вся жесткость из взгляда Уилла медленно улетучилась, уступая место чему-то огромному, латающему и бесконечно теплому. Уилл тяжело вздохнул, сделал шаг вперед — прямо на порог, в холодный воздух подъезда — и мягко перехватил крафтовый пакет одной рукой. Вторая его рука — тонкая, с белым мазком краски на предплечье — медленно поднялась и легла Майку на затылок, прямо в густые, влажные кудри. Майк вздрогнул от этого прикосновения, как от удара током. Он замер, боясь пошевелиться. Пальцы Уилла мягко, успокаивающе сжались на его затылке, заставляя Майка чуть наклонить голову вниз. Уилл потянул его на себя — не грубо, но настойчиво — и просто уткнулся лбом в плечо Майка, прямо в мокрую, пахнущую дождем ткань его черного пальто. — Дурак ты, Уилер, — тихо, почти невесомо прошептал Уилл куда-то в воротник его пальто. — Какой же ты дурак. Майк почувствовал, как у него подкосились колени. Он медленно, словно боясь, что его сейчас оттолкнут, поднял свои большие руки и обхватил Уилла за талию, намертво вцепляясь пальцами в мягкую лавандовую ткань его свитшота. Он прижал Уилла к себе так сильно, словно этот парень был единственным якорем, удерживающим его над пропастью. Они стояли так прямо в дверном проеме. Мокрый, черный, пропахший сигаретами и цинизмом экономист и лавандовый, пахнущий черникой художник. — Я знаю, как это страшно, Майк, — тихо говорил Уилл, и его дыхание согревало шею Уилера. Пальцы на затылке Майка медленно перебирали темные кудри, распутывая узлы напряжения. — Реальный мир — это не сказка. В нем действительно полно бетона и злых людей. И я знаю, какая у тебя семья. Я не злюсь на то, что ты наговорил друзьям. Я злюсь на то, что ты нес эту боль в одиночку и не доверял мне. Мне плевать, кем ты называешь меня перед другими. Главное — не отрицaй то, что происходит между нами, когда мы здесь. В этой комнате. Хорошо? Майк сильнее уткнулся носом в мягкое плечо Уилла, вдыхая его черничный шлейф. Его пальцы на спине Уилла расслабились, переходя от судорожной хватки к медленному, бережному поглаживанию. Это была та самая интимность, которая лечила. Без поцелуев, без лишней поспешности — просто два сломанных капитализмом парня собирали друг друга по кусочкам в полумраке старого подъезда. — Больше никогда, — хрипло пообещал Майк, сильнее сжимая лавандовую ткань. — Больше никогда в жизни я тебя не предам, Уилл. К черту бетон. К черту отца. Уилл тихо отстранился, заглядывая ему в лицо. На его губах наконец появилась та самая слабая, но абсолютно искренняя улыбка. Он поднял руку и большим пальцем аккуратно стер остатки слезы со скулы Майка, оставив на его коже крошечный, едва заметный след белой краски со своего предплечья. — Пойдем пить чай, кассир, — мягко сказал Уилл, увлекая его за собой внутрь теплой комнаты. — Твои кексы уже остыли.