Фикция

      — Пётр, вот фотографии. Выложите их сегодня. Сейчас. Как можно скорее.       — Любой Петербуржец поймёт, что ни один адекватный человек, который не хочет афишировать, не заявится гулять на Невский проспект. Тем более к храму. Вы в курсе, сколько там людей?       — Пётр Олегович, никто не станет об этом думать.       — Вы обрезали мне ногу. Там, у водопада.       — Никто не заметит. Побыстрее, Пётр, пожалуйста.       Он усмехается, жмёт плечами, сохраняет фотографии, пишет глупую ничего на самом деле не значущую подпись и жмёт на "опубликовать". Значок загрузки сменяется галочкой. Весь интернет зальёт дерьмом примерно через час. Несмотря на позднее время.       Сообщение с одобрением прилетает через пару минут. Ещё через пять минут приходит уведомление, что Лиза тоже выложила.       Они на самом деле давно не разговаривали. Примерно с тех пор, как вернулись с последнего шоу Этери Георгиевны. У него диплом, тренировки, постсезонный отходняк. Как-то некогда, если честно. По-хорошему надо было встретиться, спросить, зачем ей это. По телефону такие вопросы точно не обсуждаются. Он делает пометку в собственной голове, что надо написать ей и назначить встречу.       Может, её тоже чем-то шантажируют? Его шантажируют поездкой в Америку, стажировкой у Рафаэля Владимировича, шантажируют баллами в предстоящем сезоне. Он сам так и не разобрался, почему.       Он устал. Слишком устал, чтобы разбираться. Они сами виноваты, что его стало так много. Он не просил. Не просил звать на шоу, не просил делать из каждого своего появления праздник, не просил помещать его лицо на билборды и о накрученных баллах на русском вызове тоже не просил. Вернее, он не уверен, что они накручены. Но уверен в том, что его программа точно не была самой лучшей. Хотелось, чтобы было смешно. Вышло как вышло.       Зритель — не дурак. Это он давно уяснил. А вот те, кто пытается быть гениальными пиарщиками, так и не поняли. Дураки схавали. Они вообще всё хавают. Похожи на чаек. Весной, где-нибудь в парке трёхсотлетия, когда эти маленькие вечно голодные твари у берега готовы сожрать любую мелочь, которую им подкинут люди. Не важно, съедобно ли это. Он как-то случайно бросил им кусок бумаги от пакета с залежавшимся хлебом из вольчека. Просто оторвался клочок, а он и не заметил. Какая-то глупая птица проглотила его раньше, чем он понял, что произошло.       Но это всего лишь масса. А так, зритель действительно не дурак. Первые комментарии о том, что выглядит как ИИ, о том, что на фото с водопада почему-то отсутствует нога, что это очередные невнятные вбросы старого контента быстро замелькали среди поздравлений и тупого умиления. Он знает, что они сами справятся с чисткой лишнего. К утру уже не будет этих комментариев. Зато будет загадочным образом исправленная надпись под фотографиями. Полунамёк на глупость всех тех, кто это затеял. И тогда точно будут обсуждения по чатам, будет помойка в твиттере. Людей невозможно заткнуть. Отрицание красноречивее любых слов и действий. Он уже сам не понимает, зачем согласился на это. Его репутации уже конец. Она не переживёт этого. Да и плевать. Он согласился только ради стажировки. Только чтобы его выпустили из этой чёртовой страны. Только потому что там он увидит Его.

***

      Усталость копится постепенно. Его начала копиться давно. Не месяц и не два назад. В нём её хватит на сотню таких Петров. Тренировки, диплом, судорожные попытки закрыть предметы, на которые так долго не хватало времени. Времени всё ещё не хватает. Но сейчас или никогда. Академ перед дипломом ещё никогда не казался такой привлекательной перспективой.       — Ты же понимаешь, что, если уйдёшь сейчас, уже никогда из этого академа не выйдешь?       Андрей прав. Один из немногих одногруппников, с которыми он всё ещё поддерживает неплохие отношения. Он помог далеко не с одной дисциплиной. Прикрывал перед преподами, когда Пётр не мог поднять себя на первую пару после поздней тренировки. Скидывал пропущенные лекции. И иногда случайно отправлял преподавателям лишний экземпляр лабы, случайно подписанный фамилией Петра. Потому что "Петя на тренировке, не успевает отправить, он просил передать". Ничего такого Петя конечно же не просил.       Андрею нравятся машины и программирование. Он приехал сюда учиться и планирует остаться. Он уже работает по специальности. Сдаёт всё вовремя. Находит время на отдых и друзей. Периодически зовёт в бар и на прогулки. Даже как-то завидно. Раньше Пётр соглашался. Сейчас времени нет. Времени и сил. Найти пару часов не сложно. Сложно заставить себя встать на подгибающиеся после тренировок ноги. Сложно отложить ноутбук с открытым проектом. Сложно надеть очередную футболку с какой-нибудь группой и выйти на солнце.       В Петербурге белые ночи разгараются ярче с каждым днём. Сирень распустилась. Ему всегда мечталось, что однажды самым романтичным жестом будет нарвать букет прямо на улице и вручить. Краденная сирень пахнет слаще. И стоит дольше. И цветок с пятью лепестками там обязательно найдётся.       Теперь же верх его сомнительной романтики — стажировка, право на которую он выгрызает ценой собственной гордости.

***

      Он просыпается под навязчивый звон. Телефон будто разрывается.       — Петь, какого чёрта?       Крик в трубке заставляет проснуться. Мозг категорически не хочет шевелиться.       — Почему первое, что я вижу после льда — это сомнительные фотки? Что происходит?       На часах ночь. Но сквозь блэк-аут шторы уже пробивается серый утренний свет. И правда лето совсем близко. Хочется спать. Хочется смертельно.       — Ты скажешь хоть слово? Она тоже это выложила. Это уже не первый вброс. Я всё ждал, что ты сам хоть что-то объяснишь. А ты всё молчишь. И постишь это. Зачем, Петь? Как я должен на это реагировать? Сказать, что вы классно смотритесь? Так вот, вы классно смотритесь, поздравляю. Классную девушку отхватил. Семья в восторге? Наконец взялся за ум? На свадьбу можешь не звать, у меня, к счастью, и так есть, чем заняться.       — Илья.       — Я тут въёбываю день и ночь, а ты? Развлекаешься? Уже приехал и забыл сообщить? Или не забыл. Как отдыхается, мистр-защитник-семейных-ценностей-Гуменник?       — Илья..       — Да что Илья? Я тебе верил, Петь. Я же знаю что ты нихрена не в Калифорнии. Я не настолько идиот. И то, что фотки старые. Эмб с Алисой по резинке на её руке поняли, прикинь. Я только понять не могу, чего ради? Меня поддеть? В игры поиграться? Мне больно. Чтоб ты знал.       Обида в голосе слышна через трубку. Через многокилометровое расстояние. Она скребёт сердце гораздо противнее всех этих счастливо-наивных комментариев с пожеланиями счастья. Что сказали бы все эти люди, если бы он открыл ту часть своей жизни и галереи, в которой правда любит искренне? Как много этих замечательных странных женщин, которые почему-то считают себя его мамочками, открестились бы от такого сына?       — Илья. Послушай пожалуйста. Это правда не то, что я хотел обсуждать по телефону, но ты прав, я не подумал, как это будет выглядеть для тебя. Особенно сквозь призму того общественного резонанса, который случился. Я вообще думал, что людям будет плевать. Забыл, что я сейчас не просто какой-то питерский фигурист, у которого полтора подписчика.       — То, что ты звезду словил, я уже понял. Ближе к делу, Гуменник. Или это и есть то, о чём ты хотел поговорить? Ну так как справиться со звёздной болезнью я тебе не расскажу, таким недугом не страдаю, спроси у своей умной подружки.       — Илья. Я не об этом.       — Да о чём? Говори, блять, нормально. Я теряюсь в догадках. Пока выглядит как: смотрите на меня, я — Пётр Гуменник, несправедливо засуженный на олимпиаде злыми недружественными судьями, стал национальным героем и уехал на моря отдыхать со своей звёздной девушкой, смотрите какой я крутой и осознанный раз такая взрослая Лиза согласилась встречаться со мной.       — Это фикция, Илья!       Он почти кричит в трубку. Потому что не выдерживает. Потому что Илья слишком прав, именно так это и выглядит. Он пытался отгонять все эти мысли о том, насколько всё плохо со стороны, пока не нашёлся кто-то, кто наконец озвучил их вслух. Кто-то настолько ценный. Обида сквозит даже сквозь тонны яда в его голосе. И у Петра внутренности скручивает, потому что он в этом виноват. Потому что из-за него лучший в мире человек сейчас страдает. А он может только сидеть и оправдываться. Как ребёнок, ей богу. Не в состоянии нести ответственность даже за посты в собственной инсте.       — Ты о чём сейчас, Петь?       Оказывается, они молчали несколько минут. Петя думал свои грустные мысли. А Илья, кажется, пытался осмыслить, к чему это вообще было сказано. И за эти пару минут тревожный мозг уже почти успел дойти до идеи, что фикцией были их отношения, их дружба, придуманная ради резонанса, ради тупого фансервиса, ради пары фотографий, гуляющих в соц сетях и эдитов в тиктоке.       — Лиза. Лиза — это фикция. Я не виделся с ней почти месяц. У меня диплом, дедлайны, тренировки, я не могу заехать к родителям и забрать у мамы банку вишнёвого компота, которую она так хочет мне вручить, уже две недели, Илья.       — И варенье...       Это звучит настолько невпопад сейчас, что Пётр подвисает с открытым ртом и смотрит в экран, где светится фотография Ильи, прямо в глаза, так, будто на том конце света его сейчас видят. Видят всё его недоумение, неуверенность, все его попытки разобраться сейчас хоть в чём-то.       — Что?       — Варенье. Ты рассказывал. Твоя мама хотела передать тебе компот и варенье. Из смородины. Потому что тепло всё никак не наступит, потому что ты много работаешь и мало ешь, потому что нужны витамины, натуральные, а не только те, которыми тебя пичкают врачи. Кажется, так она говорила. Ты рассказывал.       — Ты правда помнишь даже такое?       Илья по ту сторону экрана будто стушевался. Молчал дольше обычного, хотя раньше всегда находил, что сказать, быстрее, чем Пётр успеет придумать возможную контратаку.       — Мы съехали с темы, Петь. Фикция. Нет времени. Бред. Да, хорошо, предположим, но зачем? Объясни мне, чего ради?       — Ради тебя.       Выпаливает на одном дыхании. Раньше, чем успеет подумать. Раньше, чем передумает. Почему-то сказать "люблю" проще, чем признаться, что готов рушить свою жизнь ради другого.       — Они сказали, что я слишком много говорил о тебе, что в соц сетях стало слишком много нас, что "лицо российского фигурного катания не может быть таким", что оно "должно отвечать ценностям государства" и так далее. Они назвали меня лицом фигурного катания целой страны, Илья, представляешь? Звучит как полный бред. Они сказали, что нас нужно чем-то перебить. Сделать инфоповод громче. Все эти посты, всё они придумали. Знаешь, что больше всего пугает? Что люди правда верят. Не все, но верят.       — Это всё круто конечно. Но зачем ты согласился? Мог просто послать их.       — Они угрожали. Тобой. Вернее, стажировкой, всей этой поездкой. Сказали, что не выпустят из страны. Я могу пережить любой хейт, Илья. Но эта стажировка нужна мне больше, чем репутация. Потому что там будешь ты.       Они сегодня слишком много молчат. Петя выпаливает это на одном дыхании и не может сказать ничего больше. Потому что больше и нечего. Только ждёт ответной реакции, почти не дышит, смотрит, как на дисплее отсчитываются секунды, на фотографию. Не из интернета, где идеальный Илья в объективе крутого фотографа. А на ту, которую сам сделал ещё в Милане. Где Илья утренний и смешной, где глаза тёплые и светлые-светлые, где волосы растрепались и на щеке след от подушки. И он на всё готов, чтобы снова увидеть его таким. Он ведь уже настрадался достаточно, чтобы вселенная подарила ему такой шанс?       — Петь, честно скажи, ты дурак совсем? Они ведь там съедят тебя. Ты им один раз позволил тобой крутить как угодно, и они продолжат. А о том, что дальше, ты подумал? Ущерб подсчитал? Удар по репутации? Где твои хвалённые мозги, Гуменник? Где твоя холодная голова и здравый смысл?       Илья ругается. Конечно ругается. Исключительно для вида. За колкими словами уже слышно, что он старательно не улыбается счастливо и искренне, как только он умеет улыбаться. Потому что уже услышал то, что хотел. Потому что прозвучало заветное "ради тебя". Потому что уже простил, уже понял, принял. Уже готов быть рядом, помогать справляться. Уже строит в голове какой-то свой план, который Пётр когда-нибудь услышит.       — У тебя же кстати ночь, да? Прости, что разбудил. Мне в душ надо. И, наверное, поесть. Тренировка недавно закончилась. Пока?       — Пока.       Илья всегда так. Врывается ураганом, переворачивает всё, выводит на эмоции, на любые, главное — чтобы громко и ярко. И снова пропадает, а Петру остаётся только оценивать последствия, подсчитывать ущерб, приводить голову в порядок и ждать.       — Петь!       Илья кричит в трубку раньше, чем Пётр успевает сбросить вызов. Он возвращает трубку к уху, мычит вопросительно и сонно.       — Я жду тебя. Здесь.       И сбрасывает, пока Пётр не успел что-то ответить. Так лучше, потому что ответить ему нечего, он сегодня и так сказал слишком много для человека, который старательно убеждал их обоих в том, что им не стоит возлагать какие-то надежды на эти недоотношения ещё три месяца назад. Или сколько там прошло с Олимпиады. По ощущениям уже год. Слишком много событий. Слишком много проблем.       Полоски света, пробивающегося сквозь плотные тёмные шторы, становятся светлее. Спать ему осталось пару часов, не больше. Он откидается на подушки и смотрит в потолок. Хочется спать. Смертельно хочется спать, но сон не идёт. Завтра предзащита. Надо будет внести в работу очередные правки. На кухне из крана мерно капает вода. Капли разбиваются об металлическую поверхность раковины и остаются там маленькой лужицей. Давно он так, интересно? Как давно вообще он обращал внимание на состояние собственной квартиры? Как давно виделся с кем-то вне занятий? Как давно разговаривал с отцом? С мамой?       Он садится на кровати и откидывает волосы с глаз. План обычный. Душ, завтрак, учёба, тренировки. Хотя звонок Ильи добавил его дню ещё пару часов. Надо будет заехать к маме. Наконец-то забрать вишнёвый компот. И варенье. Смородиновое.