Муза и Демон

— Чем больше слов, тем меньше они имеют вес!       Билл всегда странно отзывался о той Мультивселенной, по которой они были вынуждены — всегда именно подчёркивал Сайфер излишне серьёзным, совершенно не свойственным себе тоном — кочевать в поисках своего чего-то. Билл правда ничегошеньки не искал — только и делал, что рушил все попадающиеся переменные.       Миллионы погоревших, выжженных его жестокостью миров; мириады разрушенных жизней, стёртых в пепел и тлен хрупких надежд и великих начинаний; тысячи неординарных, стремящихся к просветлению умов, заражённых и охваченных безумием — всё это и есть последствия поисков Билла.       Уильям, всегда забитый и изможденный, словно старый изношенный пиджак, которого собственные хозяева считали негодным; Уильям, неспособный дать отпор, точно запуганный клетчатый утконос, травмированный беспощадными живодёрами и любителями кленового сиропа; Уильям, вечно бледный и неприметный, точно призрак низшего уровня, старался залечь на дно. — Признайся, детка, — он улыбался неописуемо широкой улыбкой, демонстрируя милейшие человеческие ямочки, которые шли в разрез его чудовищной натуре, — ты рад, что я вновь здесь?! Рад же, да?! Твой ненавистно-любимый продюсер вновь с тобой!       Последние тридцать лет так и было. В чем разница между музой-вдохновителем и твоим личным мерзопакостным демоном? А разница в том, что, дай первому волю — получишь самый худший кошмар в своей жизни. Верно, Стэнфорд Пайнс? А вот Стэнфорд Глифур, сумевший найти верный подход, умудрившийся грамотно приманить свою прелестную музу, изловчившийся удержать чужую свободу в своих руках, вышел победителем.       И Билл, который, искрясь смехом, давя ничуть не искреннюю, широченную улыбку, ловко уворачивался от любых камней в свою сторону; Билл, никогда не относящийся к серьёзным вещам соответствующе серьёзно, всегда вытаскивал счастливую карту, ловко разыгрывая сложные партии в свою пользу; Билл, абсолютно бессовестно шедший на обман и хитрости, был совершенно уверен в правильности своих действий.       Попивая эту странную, противную, чудну́ю Питт Колу, Билл весело покачивал тонкими чёрными ножками в воздухе; другой рукой он искусно крутил свою трость, заодно и переворачивая фантомную реальность сна Уильяма, в которую вновь имел наглость вселиться. — Страдания, малыш, и есть твой выбор! — ехидничал он всегда. — Настоящее бесповоротное безумие, на которое ты сам себя обрёк!       Малыш Уильям был не согласен; суживая один единственный глаз, робко отворачиваясь, неловко поправляя свою бабочку (почти такую же, как у Квантового Двойника, но с мягко-округлыми, а не резко-треугольными краями), Сайфер повторял: — Он ценит мою помощь, а я ценю его заботу.

«Днём — цветочек, ночью — мухобойка»

      Была ли там забота? Там, на эфемерной, но отчётливо звенящей цепи, которой он плотно опутал свои собственные изгибы, пока разум, полностью поглощённый донельзя приятным вниманием этого потрясающего, изумительного, прелестного учёного, затуманился иллюзорным очарованием. Демон разума, коим величал его и себя Билл, попал в ловушку демона, выдававшего себя за безобидного гения.       Как птичка, самовольно залетевшая в позолоченную — даже не золотую — клетку; как призрак, позволивший добровольно заключить себя в зеркальную ловушку, а потом изгнать; как прячущийся, который толком не спрятался, рискуя быть пойманным.       Мир снов, в котором они витали, обычно тлел, но никогда не истлевал до конца, погружённый в незримый формалин, законсервированный в эту банку, полную страданий и разочарований. Уильям, к сожалению, всегда плохо спал ввиду пары неочевидных признаков. — Ну-у… — постоянно тянул второй Сайфер, — мне не больно. Почти не больно. Чуть неприятно, но как бы не больно.       А Билл смеялся все громче, буквально искрясь блёстками, чтобы подчеркнуть, насколько абсурдно желание Уильяма оградить обидчика и — надо же! — быть полезным ему же. — Он же, малыш, тебя ни во что не ставит! — почти истерично насмехался он всегда, наблюдая за жалкими попытками оправдать треклятого Ривера, его паршивую сестрёнку, тех омерзительных, пленивших его старших Глифулов, и весь этот гадкий захолустный городок. Словно Ревёрс Фолз был хуже его собственного, идентично захолустного, идентично гадкого Гравити Фолз.       Этот Сайфер был чертовски прав, знал Уильям. Ни божественная помощь, ни «небесное» вдохновение Музы — всё это не имело значение для семейки шарлатанов, кроме чистой вселенской энергии… энергии такой, которую невероятно трудно обуздать, легко потерять, но при правильном подходе — с помощью неё легко достичь небывалых вершин.

«Жаждущим Рай, я продам Поднебесье»

— Я напоминаю! — Сайфер, вертя перед предполагаемым носом Двойника пальцем (и от какого странного существа он подцепил эту дурную привычку?), отчего собственный сон Уильяма трещал по швам, и имел не в первый раз удовольствие указать, что, вообще-то, Муза сама виновата в своём несчастье быть запертой. — Это ты позволил Глифулу завладеть слезой! Ты сам доверился!

«Обмани первым, чтобы не обманули тебя»

      А потом в один момент и Билл исчез, и эти сюрреалистичные, бредовые даже для них самих пространства испарились; и не было больше ни смеха, ни упрёков. Уилл остался один. Существовал лишь он, его мысли, едкие комментарии Ривера в сознании, излишне похвальные фразы очаровательной Мэй в воспоминаниях. А голос Квантового Двойника пропал бесследно.       Уильям, засевший во сне в полном одиночестве, думал, что Билл наконец-то посчитал его компанию настолько скучной, чтобы чтить своим вниманием челядь низшего сорта, каким он наверняка считал своего неудачливого Квантового Двойника.       Первое время Уилл правда наслаждался уединением без ядовитых комментариев, нелепых насмешек и ничуть не смешных шуточек. Первые дни, недели — недели ли? Или прошло не так много, как ему кажется? Это время казалось спасительной передышкой. Блёклые образы Ривера и Мэй то и дело мелькали перед глазом не самыми приятными силуэтами, однако Сайфер понимал — это пространство сейчас полностью в его распоряжении. Ни огня, ни разрушений, ни хаоса — нет ничего того, что так любил добавлять Билл.       И снова тут — эти прекрасные, живописные сады, цветшие здесь ещё до появления первого Глифула; и голубое-голубое, ясное небо, подобное этому миру, несло в душу Уилла лишь спокойствие и умиротворение; диковинные, собранные с разных миров, яркие-яркие цветочки, полноценная флора и живая фауна.       Душа не металась так, как-то было при старшем Сайфере — Уилл мог пережить своё горе в относительном одиночестве и безмятежной тишине.       Однако время шло. Ривер продолжал, как говорят люди, «гнуть свою линию», а Мэй — подыгрывать братцу, по-прежнему считая его простофилей. Время в Шатре Чудес плыло своим чередом: гости с забитыми кошелями этих волшебных зелёных бумажек, вдохновляющих людей на, как говорил Билл, самые тупые и одновременно отважные стремления, эффектные представления двойняшек Глифулов-младших, скучные минуты в гримёрной вместе с Мэй, долгие часы за изучением вселенских тайн на не самых приятных тонах с Ривером, короткие встречи где-то вне основных событий со старшими Глифулами. А во снах, долгожданных и непродолжительных, веяло хоть какой-то свободой и передышкой.       Ни Билла, ни его упрёков, ни прочих его глупостей. Это ведь хорошо, да? Очень хорошо, верно? Ни страшно изуродованных остатков неведомых существ, которые так любил материализовывать Сайфер в самые неподходящие моменты, ни бордово-красного апокалипсисного неба, ни всепожирающего огня, ни варварских разрушений, ни безумия в его первозданном виде.       Уилл бы никогда и не поведал настоящего, пробирающего до глубины его наивной, сочувственной, жертвенной души кошмара, холодного и остервенелого, как их дикие крики, потому что Билл как-то невзначай спросил: — А ты знаешь, что у меня под цилиндром, а? Знаешь, а?       Вопрос звучал неуместно и несообразно, учитывая, что до этого молвил Квантовый Двойник о людской нескончаемой тупости, их ограниченности во всём, начиная убеждениями и заканчивая технологиями.

«Но я ваш подлинный мессия»

— То, что поможет человечеству освободиться? — без инициативы спросил Уильям, незнамо зачем подыгрывая Биллу. Быть может, сказывалось многомиллионное одиночество, когда долго не существовало рядом полноценного собеседника? Или Уилл хоть на один миг желал, стремился спрятаться от несправедливости в чужом несчастье, горе? Он ведь действительно желал только самого лучшего семье Глифулов. Он ведь правда не хотел причинять вред людям. И чем же это обернулось?       Квантовый Двойник пару раз покашлял в сжатый кулак с какой-то неведомой неохотой, а потом крутанулся в воздухе вместе со своим креслом. Шахматная доска между ними отлетела вниз, и Сайфер приблизился к своему Двойнику, левую руку поднося к цилиндру. — Почти, малыш, — заговорил он с тёмными нотками в голосе, — почти.       Уильям насторожился. Зря ли? Мог бы это быть очередной бессмысленный розыгрыш Билла, какие он иногда от скуки устраивал для младшенького? Допустим, притвориться им самим перед семейкой Глифула, чтобы напугать их? Или вновь попытаться самовольно открыть портал в этот мир? Возможно. Уилл был напряжён, но не настолько насторожен, чтобы быть готовым увидеть нечто серьёзное. Подобные мелочи уже вошли в их привычку: Билл умело разрушал всё на своём пути, Уилл неумело пытался восстанавливать.

«Ты ребёнок, созидающий миры, чтобы в них заново переродиться»

      Такого обилия кровопролитных, безжалостных событий он в жизни не наблюдал. Всё-всё, что было, в один момент перестало существовать. Их крики, преобразованные в двоичный код, их ужас, страх, непонимание, мольба остановить это отпечатались перед глазом Уильяма несводимым пятном, застыв в сознании жуткими образами. — Что это? — в прострации дрожащим голосом спросил он.       Билл засмеялся: истерично, дико, бесконтрольно. Уилл понял, что больше знать о Вселенной Двойника, об её ужасах и иных подробностях он не желает.

«Каждая молитва ждёт утешения,

Каждое унижение ждёт отмщения,

Каждая ночь может стать последней,

Каждая молитва ждёт утешения»

      Уилл из раза в раз себя спрашивал, навёртывая круги по своему небольшому пространству; он думал, много думал, пытаясь понять, почему же Его Квантовый Двойник так резко пропал и не возвращается? Совсем-совсем не возвращается.       Побои, оставленные Ривером, пульсировали тупой болью, отпечатавшись уродливыми рубцами на душе. Разочарование им, которое источала вся натура малышки Мэй, вводила его в безмолвное отчаяние. Надо было рассказать об этом, но некому. Надо было поделиться болью, а не с кем. Надо было спросить совет, а не у кого.       Уильям чувствовал себя одиноко. Натурально одиноко. Сад больше не радовал единственный глаз, скорее давя на зрение своей излишней зеленью, в высоте голубого неба он не видел больше ни умиротворения, ни спокойствия, а прекрасные цветы казались обманчивыми, словно за внешней красотой им удавалось по сей день прятать свою ядовитую сущность.       Билл всегда колоритно рассказывал о своих делах в родной Вселенной. Чаще он ругался на безбожно безмозглых, приставучих детишек, чьи имена были созвучны с именами Мэй и Ривера. Уилл и не старался спрашивать о них, а Билл всегда рассказывал только то, что Двойник имеет право знать, пока они непринуждённо играли в шахматы.       Странно ли, что его Квантовый Двойник практически всегда выигрывал? Абсолютно нет. Билл — прирождённый стратег, король сей доски, а Уильям — отменная пешка, отменный исполнитель чужих идей, планов и стремлений.       Уилл уже не мог. Тревожность скребла изнутри, не давая покоя. Он бы никогда не подумал, что скажет это, но он правда-правда соскучился по Двойнику. За последнее время он привязался к нему, к его ничуть не остроумным шуткам, к его колким издевательства и вечно насмехающемуся голосу.       Спустя какое-то время (около двух земных недель) Уильям не выдержал. Использовав остатки своей несчастной, выжатой насквозь слезы, которые он приберёг для особого случая, он без оглядки улизнул. Уилл целесообразно выбрал для побега утреннее время, плавно перетекающее в дневное, когда господа слишком заняты своими умопомрачительными шоу, чтобы обращать на свою музу внимание. Уильям себя успокаивал тем, что ему нужно лишь удостовериться, что в мире Двойника, в этом безызвестном городке, всё в порядке. Даже если первый Сайфер не покажется, то Уилл, почувствовав его вечно суматошную, буйственную и мощную энергию, поймёт, что с ним всё хорошо.       Даже если Билл будет не в восторге, даже если Билл попытается извести его с земли, которую он считал своей по крайне диктаторно-разорительным причинам, то пусть. Уильяму было необходимо убедиться, что Сайфер по-прежнему изворотлив и полон сил как обычно.       Когда Уильям спустился на землю, в тёплый осенний лес, приближённо напоминающий всегда холодные леса Ревёрс Фолз, он ощутил слабые потоки энергии, ведущие вглубь. Уилл не имел здесь аналогичного своему в Ревёрсе физического тела, будучи в этом мире немым бестелесным призраком.

«Мир живёт, кипит, бушует, в нём меня не существует»

      Нехорошее ощущение зародилось в душе. Сайфер огляделся и подлетел чуть выше, возвысившись над верхушками многовековых сосен. Вся эта земля была пропитана энергией, похожей на силу его Квантового Двойника, однако она была раздробленной, словно его влияние в моменте вмиг прервалось, перекрывшись чьей-то другой энергией.       Сайфер последовал за шлейфом остаточного влияния. Сила Билла была легко вычисляема: являясь крайне мощной и разрушающей, она сразу опутывала любого, кто мог распознать ауру подобного уровня, однако здесь, на этой земле, сохранились лишь её остатки.       Уильям предчувствовал нехорошее. Когда подобная всепоглощающая мощь так быстро исчезает, оставляя после себя лишь разрозненные остатки, то это не сулит ничем хорошим. Уилл терзал себя страхами найти Квантового Двойника раненым, при смерти.       Уильям бы никогда не признался, что переживает о таком самовлюблённом мерзавце. Билл был действительно хорош, умел ловко завоёвывать любое доверие, но Уилл никогда не считал себя исключением. Он не доверял Биллу совершенно. Он, может, и привязался к Квантовому Двойнику за всё время их совместных времяпрепровождений, но не сам ли он учил Уильяма не доверять ему?       Билл тогда как раз удачно подставил Уильяма, вселившись в его тело по согласию второго, за что он же неплохо-таки огрёб от вечно нервного в последнее время Ривера. — Первый и крайне посредственный урок, чтобы выжить! — произносил первый Сайфер довольно важным тоном с некоей издёвкой, словно поучал его, Уильяма, зализывающего свои новые раны. — Здоровый эгоизм, Уильям, и есть ключ к выживанию! Если ты, — он безапелляционно ткнул пальцем прямо в округлую, небрежно завязанную бабочку Уилла, — не хочешь доверять мне и не желаешь, чтобы я вселялся в твоё физическое тело, то не доверяй и не давай мне ни шанса! — Ты за этим тогда вселился в моё тело? — недовольно отвёл от темы Уилл. — Чтобы устроить этот, как ты его там назвал… — Странногеддон?! — с воодушевлением подсказал Двойник. — Да, именно этот ужас. — Завораживающий ужас. — Завораживающий только тебя, — отмахнулся Уильям, не желая развивать неприятную тему.       Тяга Билла к разрушениям Уиллу была не до конца понятна, однако он догадывался, откуда растут корни. Нет, под цилиндр Двойнику он точно больше не заглянет. Прошлое Билла — это кошмар, который не подвластен и ему самому в том числе.       Странное, однако, ощущение сразило Уильяма, летающего через кроны высоких деревьев. Билл всегда непринуждённо рассуждал о смерти. Что есть для них это явление? По их меркам — ничто. Уилл раскрыл для себя одну тёмную тайну ещё давным-давно: умрёт он — суть его останется, трансформируется, преобразовываясь в нечто иное, и он фактически переродится. Глифулы оказались в неописуемом восторге, когда узнали некоторые особенности своей музы. Уильям не был дураком, понимал, что не все существа обладают такой продолжительностью жизни, как они с Биллом, но в этот момент неприятное эфемерное ощущение тронуло его нутро.       Билл?       Голос остался неожиданно ровным, тон — чётким. Только вот внутри, приблизительно в том месте, где у людей находится грудь, скрутился мерзопакостный комок, похожий на сплетение тех не самых добрых чувств, которые он испытывает всякий раз рядом с Ривером.       Как ты так вообще, Билл?       Разочарование, обида, непонимание в одном убийственном коктейле, в котором прямо сейчас сильнее всего ощущалось именно непонимание.       Уильям подлетел ближе, замерев в нескольких метрах. Всё, что он мог изречь, уже сказал. Перед ним явилось нечто, что он не мог описать. Моргнув несколько глаз, надеясь развидеть явившуюся картину, Уилл замер в ступоре.       Прямо перед ним расположилось небольшое мемориальное сооружение, в точности копирующее его, Уильяма, эфемерное тело. И эфемерное тело Двойника в том числе. Можно ли было считать это надгробием? Уилл не знал, что должен сделать, не знал, что может предпринять.       Билл создавал образ неуязвимого существа, своеобразного Бога, в который второй Сайфер никогда не верил. Уильям не считал его кем-то возвышенным, из-за чего первый всегда бесился, но разумно замолкал на первом слове, не желая разводить драму. Конкретно эта тема для драмы, которые так любил исполнять Сайфер, Биллу не нравилась по непонятным причинам. Сам ли он сомневался в собственном могуществе? Наверное. Действительно ли он думал о себе как о боге? Наверное. Метался ли он между этими двумя состояниями? Скорее всего. — Знаешь, мы своего рода собратья, — как-то невзначай обронил Уилл на его очередное самолюбование, желая посмотреть на реакцию Двойника.       Стоит ли говорить, что Билл не был с этим согласен? О, он пребывал в таком недовольстве, что потом долго-долго старался сказать что-нибудь настолько болезненное для своего Двойника, чтобы тот больше не смел задумываться о чём-то эдаком.       Уильям подлетел ближе, несмело протягивая тонкую чёрную конечность. Остаточные потоки рассеивающейся, практически неощутимой энергии окутали его руку, а потом опять спали на землю вокруг.       Эти крупицы, несомненно, принадлежали энергии Билла.       Уилл резко отпрянул, пытаясь осознать происходящее. Это действительно был он, его Квантовый Двойник? Неужели его план, этот неимоверно дурацкий план, провалился? Неужели он действительно мёртв? Как он мог подставиться? Он же всесилен и всемогущ, в отличие от него! У Билла были пускай и несуразные, но грандиозные планы! Как он мог оплошать?!       Больше нет ни Билла, ни упрёков, ни прочих его глупостей? Ни славной компании, ни его дурацких, иногда действительно забавных фокусов? Ни его колких, но по-своему справедливых слов? Первый Сайфер мёртв. Окончательно мёртв. Теперь Уильям один на один со своими кошмарами.       Нечто треснуло в его душе — как осколки моментально отделяются от встретившейся с астероидом планеты, так и крохотный осколочек чего-то отделился от многострадальной души Уильяма и треснул.       Некая часть, которая была в процессе пассивного принятия и активного отрицания правды, резко расщепилась на миллионы атомов. Десятки волнующих вопросов, сотни тревожных мыслей и тысячи нелицеприятных домыслов разрывали его и без того покорёженную душу на маленькие кусочки.       Уилл дрожащей конечностью прикоснулся к отведённой вверх руки Квантового Двойника, робко вложил свою дрожащую ладонь в его и сжал.       Это точно был Билл.       Уилл глубоко вдохнул ненужный себе для жизни воздух и резко выдохнул.       Билл мёртв. Окончательно мёртв. — Как ты… Как ты вообще умудрился умереть?! — сжимая его окаменелую руку в своей, Уильяму было неимоверно тяжело складывать слова в предложения.       Билл всегда был чересчур самонадеянным и поплатился за это. Ещё тогда, в своей Евклидии, он не усвоил этот урок, да? Билл умер той смертью, которую нёс в этой Вселенной другим существам, верно? Не забавно ли это? Не иронично?       Трясущийся как замёрзшая пленённая пташка (как любил говорить Билл) Уильям вздрогнул, почувствовав постепенное приближение посторонней энергии.       Уилл вмиг растворился в воздухе, ведомый ощущением приближения одновременно крайне знакомой, но и при этом чужой ауры. К месту захоронения Двойника неспешно двигался мужчина пожилого возраста. Уильяму не нужно было смотреть дольше, чтобы понять, кто это такой.       Этот человек, этот учёный, которому Уилл в своё время хранил незыблемую верность, прикоснулся к тянущейся к спасению руке, сжал её в своей шестипалой ладони, наклонился и проговорил тихие слова, уносимые безмятежным ветром: — Ты должен быть моей музой, но стал моим дьяволом.