Чукур: По закону улиц

В доме дяди Эмми всегда пахло одинаково — домашним супом с мятой, запечёнными баклажанами, крепким чаем и едва уловимым, горьковатым ароматом табака, который старый мафиози курил на веранде. Для Дерьи и Дениз этот круглый деревянный стол в гостиной был единственным местом в мире, где можно было полностью расслабиться. Здесь, под защитой массивных стен и авторитета дяди, они переставали быть «профессионалами». Дерья снимала маску строгой, непробиваемой защитницы, которая ежедневно вытаскивала местных мальчишек из полицейских участков. Дениз откладывала в сторону чертежи, линейки и калькуляторы, за которыми пыталась скрыть свою романтичную и ранимую натуру. Эмми неторопливо макал кусочек свежего хлеба в соус, с отцовской гордостью слушая, как младшая племянница увлечённо рассказывает о своём новом проекте. — Дядя, если отец Идрис одобрит смету и выделит бюджет, мы сможем полностью восстановить старое здание начальной школы на окраине, — с горящими глазами говорила Дениз, активно жестикулируя. На её пальцах всё ещё виднелись серые следы от угольного карандаша. — Там уникальная кирпичная кладка конца девятнадцатого века! Если её почистить и укрепить, здание простоит ещё сто лет. Дети Чукура должны учиться в красивом месте, а не в развалинах. — Выделит, дочка, куда он денется, — добродушно ухмыльнулся Эмми, поправляя усы. — Для района Идрис ничего не пожалеет. Тем более, если проект подготовила наша маленькая Дениз. Он сегодня после встречи с этим... приезжим выскочкой Вартолу как раз говорил, что району нужны новые цели. Так что не переживай, сделаем мы твою школу. Дерья, сидевшая напротив сестры, мягко улыбнулась. Она протянула руку и аккуратно поправила воротник на рубашке Дениз. — Только не забудь заложить в смету юридическое оформление земли, архитектор ты мой, — тихо заметила Дерья,. — Там половина участков вокруг школы до сих пор числится на людях, которых в Стамбуле тридцать лет никто не видел. Мне придётся поднимать архивы мэрии, чтобы к нам потом не придралась полиция. — Ой, ну для этого у меня есть самый лучший и занудный адвокат в мире, — рассмеялась Дениз, беззаботно отпивая чай из маленького стеклянного стаканчика-армуда. Атмосфера в комнате была настолько мирной, спокойной и домашней, что казалось, будто криминальный, жестокий мир Чукура остался где-то далеко за плотными шторами. Кахраман Кочовалы всего несколько часов назад весело шутил на площади, отец Идрис отдыхал в своём доме, и ничто не предвещало беды. Договорить Дениз не успела. В глухой тишине уютной гостиной резко, надрывно и пугающе зазвонил мобильный телефон Дерьи, лежащий на краю стола. Звук стандартной мелодии показался выстрелом. Дерья нахмурилась. Время близилось к ночи. В такое время ей звонили только в экстренных случаях — если кого-то из парней Чукура задерживали с оружием или происходило нечто из ряда вон выходящее. Она взглянула на экран. Высветилось имя: Селим. Третий сын Идриса, который обычно держался в тени своего старшего брата Кахрамана. Дерья провела пальцем по экрану и поднесла трубку к уху. — Да, Селим, я слушаю. Что-то случилось с документами по складам? В трубке не было привычного спокойного голоса Селима. Оттуда донеслось тяжёлое, хриплое дыхание. Селим задыхался, его голос дрожал и срывался на свистящий шёпот, а на заднем плане слышался какой-то далёкий, страшный гул, сирены и крики людей. — Дерья… — выдавил Селим, и в его голосе сквозила такая животная паника, какую Дерья не слышала никогда в жизни. — Дерья… Кахраман… Его больше нет. Дерья замерла. Её пальцы, сжимавшие телефон, мгновенно побелели. Вся кровь словно отхлынула от её лица, оставляя мертвенную, пугающую бледность. — Селим, повтори. Я не поняла. Что значит «нет»? — Нас зажали… на автостоянке, — Селим захлёбывался словами, с трудом подбирая воздух. — Люди Вартолу… Они расстреляли машины. Кахрамана убили на моих руках, Дерья! Он мёртв! Отца… отца увозит скорая, у него прихватило сердце, он без сознания. Я еду в больницу. Скажи Эмми. Быстро! Передай Эмми, пусть поднимает район! В трубке раздались короткие гудки. Дерья медленно, словно в тумане, опустила руку с телефоном. Аппарат едва не выскользнул из её онемевших пальцев. Она смотрела прямо перед собой, в пустоту, а в её голове набатом стучали слова: Кахрамана убили. Кахрамана больше нет. — Дерья? Что случилось, дочка? На тебе лица нет, — Эмми мгновенно подобрался. Его старые, но всё ещё крепкие руки вцепились в край стола, вилка с грохотом упала на тарелку. Дерья перевела взгляд на дядю. Её губы задрожали, но она заставила себя говорить, хотя каждый слог давался ей с огромным трудом: — Нападение на стоянке… Селим звонил. Кахрамана… Брата убили, дядя. Отец Идрис в критическом состоянии, его везут в больницу, возможно, с инфарктом. Эмми не произнёс ни единого слова. Его лицо в секунду превратилось в каменную маску, испещрённую глубокими морщинами. В глазах старого волка вспыхнул такой страшный, леденящий огонь, какого сёстры не видели никогда. Одним резким движением он поднялся со своего места, опрокинув деревянный стул, который с треском покатился по полу. Схватив со спинки кожаный пиджак, Эмми на ходу полез за пазуху, проверяя тяжёлый вороненый пистолет в кобуре. Он вылетел из дома, даже не обувшись как следует, и входная дверь с оглушительным грохотом захлопнулась за его спиной. В комнате повисла удушливая, страшная, осязаемая тишина. На столе остывал суп. Чай в армудах всё ещё испускал тонкий парок. Дениз медленно перевела взгляд на старшую сестру. Её глаза были огромными от ужаса. Она до последнего надеялась, что это какая-то ошибка, страшная шутка, глупый слух. Но бледность Дерьи и реакция дяди Эмми говорили об обратном. Кахраман. Человек, который вырос на их глазах. Который защищал весь Чукур. Который сегодня утром улыбался Дениз и обещал, что никто не посмеет запретить ей слушать музыку. Его больше не было. Его стёрли с лица земли за считанные минуты какие-то чужаки в белых костюмах. Внутри у Дениз что-то оборвалось. Из её глаз хлынули слёзы, обжигая щеки. Она закрыла лицо ладонями, и из её груди вырвался глухой, судорожный всхлип, переросший в тихий, надрывный плач. Плечи девушки мелко затряслись. Чукур только что лишился своего сердца, своего главного щита, и вместе с Кахраманом умерла та безмятежная, безопасная жизнь, которую они знали с самого детства. Руки Дерьи заметно дрожали, стёкла звякнули о деревянную поверхность стола. Она подошла к сестре со спины, опустилась на колени рядом с её стулом и крепко, до боли обняла Дениз, прижимая её голову к своему плечу. Дерья не позволяла себе кричать — статус старшей и профессия требовали держать лицо, но из её собственных глаз, обычно таких холодных и собранных, безмолвно и непрерывно покатились слёзы. Они сидели так в полумраке гостиной, качаясь из стороны в сторону, и оплакивали человека, который был частью их семьи. За окном в это время Чукур начинал выть: на улицах слышались крики парней, свист шин, глухой ропот толпы. Район узнавал о гибели своего лидера. В воздухе явственно запахло кровью и скорой войной. ———————————————— Глубокой ночью к границе Чукура, преодолевая разбитые дороги и темные переулки, подкатило стандартное жёлтое стамбульское такси. Район казался вымершим, но это затишье было обманчивым — Чукур напоминал раненого зверя, который залёг в норе и ждал момента, чтобы броситься в ответную атаку. На заднем сиденье автомобиля сидел Ямач Кочовалы. Его лицо было бледным от усталости и внутреннего напряжения. Рядом с ним, положив голову ему на плечо, спала Сена. Она была укутана в его большую куртку, из-под которой виднелось белое лёгкое платье, совершенно не подходящее для этого места. На её безымянном пальце поблескивало скромное обручальное кольцо. Ещё три дня назад в Париже Ямач искренне верил, что смог обмануть судьбу. Он думал, что окончательно отрезал себя от Чукура, от оружия, от мафиозных разборок отца и вечной черноты этих улиц. Он встретил сумасшедшую, чистую, невероятную девушку, они поженились за считанные часы и собирались строить свою счастливую, наполненную музыкой жизнь в Европе. Но один-единственный телефонный звонок от матери — Султан Кочовалы — разрушил этот карточный домик до основания. Голос матери, обычно стальной и не допускающий возражений, в трубке звучал надломленно: «Твой брат Кахраман погиб. Отец в реанимации, врачи борются за его жизнь. Твой дом разрушен, Ямач. Возвращайся. Кроме тебя у нас никого не осталось». И он вернулся. Бросил всё, посадил ничего не понимающую Сену в самолёт и полетел обратно в свой личный ад. Такси остановилось у въезда на главную площадь Чукура. Водитель испуганно оглядывался по сторонам, чувствуя витавшее в воздухе напряжение, и явно мечтал поскорее уехать. — Мы приехали, брат, — тихо сказал таксист. Ямач аккуратно, стараясь не разбудить Сену, переложил её голову на мягкую подушку, которую взял из самолёта. Он нежно поправил прядь волос, упавшую ей на лицо, и почувствовал, как к горлу подступает ком. Сена была из другого мира. Она была яркой, свободной, пахнущей морем. Она не знала, что за стенами этой машины её ждёт жестокая реальность турецких трущоб, где человеческая жизнь не стоит и гроша. Ямач тихо приоткрыл дверь, вышел на асфальт и бесшумно закрыл её за собой. Он остался один посреди ночной улицы Чукура. Восемь лет он не ступал по этой земле. Восемь лет он пытался забыть каждый закоулок, каждую крышу и каждый знак этого района. Ямач поднял голову. На кирпичной стене дома прямо перед ним тускло горел жёлтый фонарь, выхватывая из темноты нарисованный баллончиком символ: три точки и две стрелы, заключённые в рамку. Символ дома. Символ петли. Воздух Чукура был тяжёлым, пропитанным запахом сырости, дешёвого угольного дыма и пороховой гари, которая ещё не выветрилась после вечерних событий. Ямач медленно пошёл вперёд, засунув руки в карманы брюк. Он смотрел на закрытые ставни окон, на затихшие кофейни и чувствовал, как стены этого района, словно огромные тиски, начинают медленно, но верно сжиматься вокруг него. Они затягивали его обратно, заставляя забыть про гитару, про Париж, про свободу.