(Не)заслужил

За идею о распылении вируса через систему пожаротушения Бутчер шлёт Французику самый смачный поцелуй — мысленный, разумеется. Уильям несказанно рад, что они его внедрили в распылительные баки Башни Воут намного раньше сегодняшнего дня. Сделали это для подстраховки, как план «Б», хотя какой, нахуй, «Б» — по счёту небось «ИВ», ведь планы у них выходили как из-под конвейера. Бутчер правда благодарен судьбе этой крупинке удачного совпадения в океане пиздеца, глотании пыли и вынужденной самонадеянности. Ведь ни терпения, ни сил не хватило бы, чтобы заниматься такой непростой работой сейчас, в решающий час. Он бы лучше застрелился на месте. Может, и стоило так поступить. Было бы проще. В руках у Билли бюджетный смартфон, в котором всего ничего, кроме программы, позволяющей дистанционно управлять этой самой системой пожаротушения — со взломом помог бывший сотрудник Воут, недавно объявленный старлайтером и повешенный в ссаном лагере. У ног — могила дражайшей Бекки. Бутчер на плиту целенаправленно не смотрит. Боится, стыдится. Незачем глазеть, он отлично помнит, что на ней написано, и этого достаточно. В двух метрах под землёй останки той, что он обещал оберегать от всех невзгод. Но она почему-то мертва, а он — нет. Всё просто: не справился. Если бы он был человеком веры, то его молитвой являлись слова: «Господи Боже, блять, пусть хоть сегодня справлюсь» Слова наивные. Заведомо глупые. И Бутчер ждёт. Он в этом профи: дожил и дотерпел до смерти сопливого гондона в звёздно-полосатом, дожил и дотерпел до собственного оскотинивания. Ждёт не чудо какое, сошедшее с неба или восставшее из-под земли, нет. Он в ожидании того, что пройдёт через калитку безлюдного кладбища. С лёгким испугом определит знакомый силуэт и направится к нему. Будет шагать напряжённо и боязно, беззвучной поступью подойдёт. Замрёт позади, чуть потопчется, и дождётся от Билли инициативы, точно пригласительного замечания: — Пробки? Хьюи пытается разрядить атмосферу. Говорит про аварию на мосту, обращается точно как ни в чём не бывало, но тон голоса выдаёт. Дрожащий, беспокойный, выходящий через полуулыбку нервозную, нежели искреннюю. Билли не собирается ему непритворно подыгрывать — никогда так не делал. В это раннее утро не место сентиментальностям и симпатиям. Чаяниям, грёзам и глупостям. У Бутчера времени осталось лишь на рациональное подытоживание и реализацию. Подвести к итогу, словно к обрыву утёса, вердикт многому. Самому ценному: жизням. Хотя существование суперов жизнью не назовёшь. Только одним — паразитированием. Бутчер не говорит Хьюи ничего нового. Старое безошибочное, старое хорошее. О том, что суперам, нелюдям с препаратом «v» в крови, не место здесь. Где либо на Земле, в их и без этого ублюдочном мире. Что если от них избавиться, то избавишься и от большинства проблем. От второго Хоумлендера, от тунеядцев. Но в этот раз идеология Билли не преувеличение, не брошенное в приступе злобы угроза. И Хьюи это понимает, способен прочувствовать в воздухе и изрядно напугаться. Хьюи не знает, что ему ещё сказать. Чем образумить, как отговорить. Никак. Ничем. Выражает лишь то, что всегда думал, глядя на жёсткую натуру мужчины, обернувшуюся шипами к внешнему миру: — Ты ведь не чудовище, Бутчер. Просто быть человеком больно. И переводит взгляд на могильную плиту Ребекки Бутчер. На которую смотрит уже и сам Билли. Хьюи видна лишь его спина, укрытая плащом, но одежда не способна скрыть от мира тяжесть бремени, что нанизана в каждую клетку мышц усталого тела. Быть человеком правда больно, хотя Бутчеру не относит себя к ним. Больно даже сейчас, когда выработались иммунитет и апатия ко всему. Особенно сейчас, когда он потерял всё немногое, что имело связь с прошлой жизнью. — Ты слегка ошибся собеседником. Или репликой — нихера ты меня не знаешь. Знал бы, припёрся сюда с целой армией. — Да, ты прав. Хьюи было потянулся к поясу, но движение со стороны Билли подчистую стирает его попытку в решимость. Билли неожиданно оседает на колени. Делает это неспешно, лицом обращаясь только к безучастной, безжалостной плите с именем любимого человека. — Бекка не хотела того, чем я занимался. Линчевания, насилие и беззаконие. А я потратил на это жизнь, всю ту жизнь, которую прожил без неё. Целые ебучие годы, Хьюи. Не дни или недели. Годы. И тем более она не желала того, что я собираюсь сотворить. Хьюи не вставляет и слова, хотя подмывает. — Если бы Бекка увидела меня сейчас таким — уродливым, аморальным ублюдком, — то только сильнее разочаровалась бы. Возможно, только в таком случае вина и стыд сожрали бы меня с потрохами. Давно пора, но то ли они скотины ленивые, то ли во мне ничего живого не осталось, не прокусить им моё бессердечное дерьмо. Короткое молчание, в потоках северного ветра кружат затихающим отзвуком слова Билли. Рассветное солнце прорывается сквозь густые кусты и деревья. Бутчер кладёт телефон экраном вверх у своих ног. Бережно, дабы случайно раньше положенного не включить распылитель — на дисплее, под небольшой сводкой данных, порядочное место занимает кнопка включения. — Я должен был исполнить её волю до конца. Хоть одну, блять, но исполнить. Оберегать и растить Райана должным образом. Как отец или опекун, способный защищать и дать всё для того, чтобы дитя смогло вырасти человеком, а не тварью или отморозком. Дать Райану хоть какое-то подобие нормальной и здоровой жизни, какую собиралась построить Бекка. Я должен был, обязан. Обещал ей, да и сам желал — как если на секунду. Но не смог. Не захотел, забыл, наплевал. Вместо обещания сделал всё, чтобы стать недостойным для тех, для кого находил последний смысл существовать. Причину просыпаться по утрам не во имя мести. Как можно было подумать, что я, пропащий отморозок без сердца, после всей черни имею право предложить жить близ чьей-то непорочной души? Бутчер трёт сухой лоб в приступе фрустрации. Борозды морщин под пальцами глубокие — они лишь малое доказательство его возраста и, главное, изнеможения. Вместе с Ребеккой из него ушли не только моральные силы, но даже часть физических. — Знаешь, место рядом с этой могилой свободное. Мы с Беккой собирались разделить и жизнь, и смерть. Жить рука об руку, лежать также. Рука к руке, чтоб лишь стенки гробов отделяли. Я этого хотел. Приходил сюда и долго смотрел на это место с мыслью, что оно для меня. Пиздец, это было давно. Достаточно давно, чтобы казалось — не со мной. Он показывает слабым жестом руки на участок слева, по которому разрослась мурава. Веет запахом сочным, травяным. Билли оборачивается через плечо на Хьюи, из-под насупленных бровей взирает не предвещающим ничего хорошего взглядом. Знакомым, от которого у Хьюи скулы сводит от безысходности и отвращения к насилию и крови. — У Райана скорее всего будет своя семья, а значит, и своё семейное гнёздышно под землёй. Наверное, неправильно так выражаться о живых и близких, но, блять, как же не до этого. Нельзя оставлять место у Бекки пустым. Если Райан не создаст свою семью, то оно будет его. Или старика Террора, но не моё. Я не достоин лежать здесь, рядом с Беккой. — Не говори так. Бутчер, ты же сам знаешь, что Ребекка хотела бы… — И ты сам знаешь, сколько раз я с высокой колокольни плевал на её желания. Насколько сильно и старательно сминал обещания и смывал в унитаз. Одним больше, одним меньше — какая разница, когда сбился со счёта. Если моё предательство будет последней каплей для того, чтобы совесть от меня и капли крови не оставила, то я с превеликим удовольствием пошлю нахуй последнее, о чём грезила жена. Бутчер отворачивает к могиле, плечи обмякают на долю мгновения. Точно сказал всё важное, что хотел. На языке оскомина гадкая, на нёбе привкус подкрадывающегося сожаления. Билли сглатывает, прикрывает глаза на пару секунд перед тем, как обозначить намерения: — Моё будущее где-то под мостом у вонючей реки, а скорый гроб — сточные воды, которые станут последним глотком. Прости за то, что я собираюсь сделать, Хьюи. Просто хочу убедиться, что в мире станет меньше подлецов и мразот. Сделать хоть что-то благое, знаешь. Правда. Суперам пришёл конец. Тотальный, долгожданный. Несмотря на слова, Бутчер не тянется к телефону. Вместо этого он отвлекается на любопытный звук. Обернувшись, он подтверждает догадку — Хьюи направил на него пистолет. Чёртов Хьюи, которому весомый довод или вовсе чудо восьмое нужно, чтобы поступить бесчестно. Чтобы выстрелить в близкого друга нужны стальные яйца. А их у него нет, потому и выстрелу не суждено случиться. Но драке — ещё как. Бутчер нападает первым в порыве усмирить юнца, осадить простодушный разум. Пока у Хьюи в правой ладони зажат огнестрел он не может уйти ни в защиту, ни в полноценную атаку. Не то, чтобы он умел драться, но всяко лучше, чем пребывать грушей для битья. Билли бьёт по челюсти, затем щеке. Хьюи пытается уйти из-под удара, но последующий кулак направлен точно в живот, впечатывающий желудок в спину. Пистолет выпадает из руки, парня скручивает от слабости и ударивших в голову молний. Кряхтит, сгибается от боли. Бутчер, хмыкнув, делает пару шагов и наклоняется за смартфоном. Кажется, пальцем ненамеренно касается экрана, когда краем глаза замечает приближающегося Хьюи, которому что-то точно ударило в голову. Решимость ли, но правда на него что-то находит. Неожиданное, даже похвальное, благодаря которому бьёт Билли в приступе ража. Не хватает тактики и собранности, как и силы, но этого хватает, чтобы оппонент растерялся и выпал из реальности на пару секунд — оступился и упал на спину. Когда Билли приходит в себя, взор не сразу проясняется. Это не мешает не забывать главную цель и потянуться к смартфону. Хьюи одной рукой хватает его за запястье, а второй торопится перехватить гаджет. Применив сноровку и ум, Хьюи ребром ладони отталкивает смартфон на три метра влево. Билли грязно ругается под нос. Сопротивление юнца подстёгивает не сдерживаться. Напротив. Заскрипев зубами, действовать на полную силу. Кулаки Бутчера обрушиваются на отчаянное лицо Хьюи. Удары точечные, крепкие. От первого столкновения лбами у того лишь шум в ушах да сильная головная боль, а от второго уже хрустит переносица. Хьюи заваливают на землю, сплёвывает кровь. Свистяще дышит, промаргивает марево в глазах, и получает очередной шквал в лицо. Звеняще больно, в сердце щемит не от физической боли, хотя целый град хлещет в каждую клетку тела, а душевной. Бутчер, вдарив особенно крепко по солнечному сплетению, оставляет скрюченного Хьюи. Уходит к смартфону. Проходит мимо плиты Бекки и наклоняется. Поднимает его и видит на экране небольшое изменение — появившееся небольшое окно для подтверждения, открытое поверх программы системы пожаротушения. Наверное кто-то из них случайно нажал на кнопку активации во время драки. Надпись выжигает сетчатку глаз: «Запуск системы приведёт к выбросу огнетушащих веществ. Продолжить?». Бутчер незнамо зачем переводит взгляд на Хьюи. Тот приподнялся на локте, ранен. Затравленный, с мольбой на помятой физиономии. А в глазах, в них Билли как никогда видит Ленни. Юного, ранимого и чуткого. Между ними столько схожести, что бьёт под дых. И это не просто слова или очередное напоминание. Явственный призрак Ленни угадывается поверх Хьюи. Очертания души одного пропадают во второго, находят идентичные полосы, сгибы. А проникновенные, печальные глаза сливаются воедино, становятся одним элементом. Такие разные лица и судьбы, но общие преданность и любовь к Билли. Поддержка, симпатия, братское почитание тем немногим, что у Билли можно назвать «хорошим». Но самое мучительное в схожести — невысказанные в полной мере боль, досада и вопрос, вырванный из измученного сердца. Почему Билли не спасает тех, кого любил и клялся оберегать? Почему он не исполняет слово, данное своим близким? Бутчер зависает на какое-то мгновение. Внутренние уголки бровей приподнимаются в безысходной, горькой печали. Губы, всё это время рассерженно поджатые, разлепляются. Кошки на душе не просто скребут, а раздирают до костей, до опухоли, в которое превратилось сердце. Болезненно не от осознания прогнившей личности или упущенных шансах спасти Ленни, а от неминуемой минуты, после которой будет не изменить сотворённого с Хьюи. Предательства, ножа в спину и самого громкого плевка в душу. Он заставил Хьюи пережить слишком много дерьма, принуждает и теперь. Наблюдать за тем, как начнётся геноцид тех, средь которых можно найти достойных людей. Кимико, Энни — двух душ хватает, чтобы желать никогда не случаться гибели тысячи тысяч людей. Если Бутчер не остановится, одним поступком уничтожит два мира. Одним выстрелом совершит убийство двух зайцев. Никакая это не победа, не удовольствие. Нет. Билли не позволит этому случиться. Если бы он был человеком веры, то его молитвой являлись слова: «Господи Боже, блять, пусть хоть сегодня справлюсь». Чтобы не промахнуться, Бутчер отводит потяжелевший взгляд на смартфон. Пальцем еле касается кнопки «отменить» аккурат в тот момент, когда не промахивается Хьюи. Громкий хлопок, пространство начинает звонко гудеть. Пуля попадет ниже сердца, в живот. Колени слабнут, ноги подкашиваются, и Билли падает спиной на траву. Лопатки врезаются в плотную почву, тело деревенеет. Бутчеру трудно вдохнуть, рваная попытка не сразу насыщает кислородом встревоженные лёгкие. Ошалевший Хьюи тут как тут проявляется над ним, не знающий, за что хвататься. Глаза мечутся, как и руки: то тянутся голову попридержать, то рану, из которой бурным потоком хлещет кровь, зажать. — Прости… Прости, я не хотел стрелять. Тебе нужна медицинская помощь, — заполошный голос Хьюи еле пробивается через кровоток Бутчера, грохочущий в ушах. — Не нужно, остановись. Бутчер прикладывает руку к ране, греет пыльную конечность о струящуюся кровь. Хью берёт его голову под затылок, смотрит затравленно. Шепчет отчаянно, потерянно: — Мне так жаль. А в ответ Билли выдавливает кривоватый оскал — не сразу заметна мягкость в этой улыбке. Его обветренная кожа помалу начинает тускнеть, и Хьюи всем сердцем надеется, что ему просто кажется, что есть время на спасение. Бутчер преподносит смартфон поближе к лицу, чуть щурится. Переводит взгляд на Хью. Он собирается совершить привычное — солгать. Но впервые — во благо. Ведь если Хьюи узнает, что он не собирался закрывать мстительный гештальт — совершить геноцид суперов, — то будет корить себя до самых последних дней. Хьюи не должен кончить так же, как Ленни. — Не парься, малой. Ты правильно поступил. Я бы нажал на кнопку и включил распылитель, а благодаря тебе не успел. Хьюи глядит на синеватый интерфейс программы и кнопку «активировать». Над ней видит надпись «статус системы: не активна». Облегчение снимает один из грузных камней с души, но не больше. Ни радости, ни торжества. Ни в душе, ни на лице. Физически сложно что-либо выразить кроме опустошения, словно в его собственной программе прописали запрет. Какое ликование, когда он собственноручно пристрелил товарища, с которым прошёл через огонь и воду. Своего близкого человека. Упёртого, сломленного, с которым непросто ужиться, но именно, что человека. Которого совесть не позволяла бросить, сердце предать, душа когда-либо забыть, а руки — убить. Убить… С уст Билли звучит неподдельная гордость и белая зависть: — Столько крови и дерьма я на тебя вылил, но всё это никак тебя не изменило. Ты остался собой, чтобы я ни делал. Кровопотеря Бутчера велика. Вместе с ней из организма выходят и жизненные силы. Гавайка промокает вместе с плащом, ветер задувает в рукава, холодит багряные капли. Голос слабеет, а сердце начинает признавать неумолимое, смиренно сдаётся и успокаивается. Кровоток более не оглушает, даёт насладиться отведёнными мгновениями. Хьюи улыбается Бутчеру несмотря на боль и печаль, и его слова для него — самый большой комплимент, услышанный за всю пёструю жизнь. Бутчер на мгновение глядит на могилу Бекки, что расположилась по левую руку, и осознаёт, где именно он собирается окочуриться. Дёргается в потугах переместиться, вот только на деле выходит жалкое, слабое трепыхание — не хватает на большее. — Малой, отодвинь меня в сторону. Я не должен пачкать это место. Не имею право здесь оставаться. — Бутчер, нет, — Хьюи второй рукой накрывает грудину Билли, над сердцем, чей ослабевающий ритм бьёт в центр ладони. Он видит, как Бутчер сверлит тускнеющим взглядом багряную рану на животе, смотрит на капли крови, не дай бог которые могут орошить землю. Безнравственная кровь, порочная, не должна испачкать землю, укрывающую останки Бекки. Хьюи говорит уверенно, полно утешения и веры в собственные слова: — Ты заслужил быть здесь, слышишь? Ты этого желал, Ребекка хотела. Это её воля — чтобы любимый, родной человек был рядом с ней. Рука к руке, чтоб лишь стенки гробов отделяли. Бутчер молчит. Не сразу, но принимает замечание. Тихую просьбу, надежду. Забывает о страхе окропить место близ Бекки грехом своего тела. Снова смотрит на Хьюи, но на этот раз — как в последний. Не раскрывает уста, словно их последний раз уже случился. Тело Хьюи одолевает болезненным спазмом в нежелании терять друга. Но вдруг звучит сипловатый, слабый голос Бутчера. В нём слышна та нотка, что присутствовала в нём прежнем, которому жизнь казалась холстом. На котором есть и помарки, и кляксы, и зачатки полноценной композиции, и запоминающиеся штрихи. В котором столько поводов гордиться, целый довод наслаждаться в окружении близких людей. — Ты и правда копия Ленни. Да, Хьюи знает об этом, что не мешает радушной, не лишённой скорби, улыбке расцвести что на обветренных губах, что на мокрых глазах. Заключительные слова Бутчера не привносят ничего нового. Закрепляют старое, проверенное. Истинное. Помещают тепло в душу Хьюи, согревающее ранимую, незапятнанную грехами душу в столь трудный момент. В следующий момент их руки сжимаются в крепком, признательном жесте. Стынущая кровь Бутчера марает пальцы Хьюи, выделяется медно-красным акцентом на светлой коже. В глазах Бутчера слишком скоротечно затлевает огонёк, отчего чёрные полосы радужки сливаются со зрачками. Некогда жгучий взгляд тускнеет, лишаясь последней искры, стекленеет бесповоротно. В хватке крепкой, мозолистой ладони пропадет живое стремление выразить благодарность. Как и надежда никогда не отпускать. Уильяма Бутчера хоронят в том же месте, где он умер.