Предначертанный конец

Перед демоном огромный стадион, на котором только недавно демонстрировали яркое шоу, но сейчас слышна совершенно не игривая музыка и жесткий, уверенный голос, а вопли. Громкие вопли, жалобные стоны от беспомощности в непредвиденной ситуации. Это трагедия для этого места, трагедия для высшего места, но зверски плохо лишь ему. Вокс, оставшийся наедине с собой. Он панически осматривается по сторонам в очередной раз, хватаясь за голову, не в силах закрыть клыкастый рот, из которого так и стремится выйти все употребленное ранее. В момент он не понимал, что творит, ибо все его мысли и намерения были сотворены исключительно из-за яростного отчаяния, унижения и тоске по радиоведущему. Сейчас он наконец осознает, глядя на мертвое, израненное тело любимого, что совершил необратимое. Вокс все свое существование считал, что имеет контроль над собой, и более того — что это его отличительное качество. Чем эта уверенность о самоконтроле помогла сейчас? Можно всего-то повести глазами, дабы убедиться в ответе на этот вопрос. Безумец забрал его душу без сделок и контрактов. Сколько бы Вокс ни пытался прекратить думать о Аласторе, утопить его морду внутри, ломая весь свой механизм, сколько бы ни пытался вырасти из тех воспоминаний и забыть абсолютно все их взаимодействия, — ничего не вышло. Он держит тело демона в металлических руках, которые ощущаются сейчас тяжелее его, и не может признать. На его губах вырисовывается улыбка, больно искривившаяся из-за чувств, после чего слышится нервный смех, отражающийся эхом по всей местности. Его разум все пытается выйти за предел, чтобы убедиться в произошедшем, но разве это возможно? Конечно нет, Аластор не мог так просто уйти из жизни. Не из его жизни. Никогда. Так что вероятнее всего это просто глупая шутка, которую возвел его мозг в попытках избавиться от его вида. Сценическая, качественная иллюзия, совершенно не спешащая прекращать свое действие. Абсурдный сон, все продолжающий бить по нервам, пока демон не проснется в холодном поту. Это ведь очевидно, иначе быть не может — эта безупречная улыбка все еще на его лице, а значит, что-то скоро да произойдет. Неожиданное пробуждение, глумливый смех, раздающийся по всей улице, и живее некуда вылетающие из его грязного рта оскорбления в сторону Винсента. Ведь так это было всегда. Черные концы его волос изящно ложатся на запястье Вокса, и от этого легкого, едва заметного движения вновь строятся бесконечные надежды и даже уверенность в том, что он еще жив. Он до боли сильно кусает нижнюю губу, прижимая к ней свои клыки, и сводит брови в умоляющем взгляде. — Аластор... Я знаю, что ты жив. Прошу, не играй так со мной. — смеясь, произносит он, совершенно не соображающий. Теледемон кладет свои пальцы на его щеку и медленным движением проводит вниз, стирая пыль и грязь с его лица, которую принес сам в процессе их последней битвы. — Мой единственный Радиодемон... — его улыбка не сползает с экрана, хотя он не видит ничего смешного — он просто сам не верит в то, что видит, и реальность трещит по швам прямо у него перед носом. Его голова‑экран мерцает резкими, неестественно яркими оттенками: по темному стеклу бегут всполохи помех, сменяясь то кислотно‑зеленым, то кроваво‑красным. На этом «холсте» эмоции Вокса выглядят особенно жутко — словно кто‑то выкрутил контраст и насыщенность на максимум. Его глаза расширяются, зрачки дрожат, будто пытаются сфокусироваться на чем-то живом. Тихий шепот, повторяющий одни и те же слова, не стихает, а Вокс не может оторвать от него взгляда — в его глазах то и дело вспыхивает истерический блеск, который отражается на лице оленя. Он медленно, почти против собственной воли и с искренней верой, убирает рукой челку Аластора назад. Впервые он видит его с открытым лбом и улыбается от того, как прелестно выглядит его любимый демон. Винсент кладет ладонь чуть выше виска, словно пытается поймать ускользающий жар. Пальцы чуть дрожат, будто и без мозга Вокса боятся не почувствовать ничего... Тишина становится такой густой, и в ней слышно только осторожное касание, сдержанное дыхание и безмолвный вопрос, который убивает его изнутри. — Не нужно мне лгать, ты чертов олень, — он снова усмехается, в очередной раз осознавая, что не слышит дыхание демона. — Аластор, я клянусь, если ты сейчас не поднимешь какую-нибудь конечность, я тебя ударю. Его слова повисают в воздухе, не находя отклика. Вокс ждет, затаив дыхание, его экран пульсирует в такт бешено колотящемуся сердцу. Он готов поверить в любую чушь, лишь бы это означало, что его Радиодемон жив. Любую, кроме этой ужасающей тишины, которая давит на него, как могильная плита. Он снова прижимается к холодной щеке, пытаясь уловить хоть малейшее тепло, хоть намек на жизнь. Но кожа Аластора мертвенно холодна, и это осознание бьет Вокса с новой силой, заставляя его тело содрогнуться. — Ты же не можешь просто так... — голос его срывается, превращаясь в хриплый шепот. — Ты же не можешь оставить меня одного. Ты всегда возвращаешься. Он закрывает глаза, пытаясь представить себе знакомый смех, пронзительный и полный жизни. Но вместо этого перед его внутренним взором встает лишь образ израненного тела, неподвижного и безмолвного. Отчаяние захлестывает его, и он впивается ногтями в собственную ладонь, пытаясь заглушить боль, которая разрывает его изнутри. — Это не ты, — бормочет он, тряся головой. — Это не ты. Кто-то сделал это с тобой. Кто-то посмел... — искренне не осознавая своего участия, он расширяет глаза, повторяя эти слова с дрожащим голосом. Его взгляд снова падает на лицо Аластора, на эту застывшую, но все еще прекрасную улыбку. И в этот момент Вокс понимает. Понимает, что это не сон, не иллюзия. Это реальность. Ужасающая, беспощадная реальность, в которой его любимый демон мертв. И он, Вокс, виноват. Его ярость, его отчаяние, его безумие — все это привело к этому. Слезы начинают капать на лицо Аластора, смешиваясь с пылью и кровью. Они не приносят облегчения, лишь усиливают чувство вины. Вокс обнимает тело, прижимая его к себе, словно пытаясь вернуть ему жизнь. Но это бесполезно. Он держит в руках лишь оболочку, пустую и холодную. — Прости меня, — шепчет он, его голос дрожит от рыданий. — Прости меня, мой единственный... Я не хотел... Я не знал... Время словно застыло, но внутри него бушевала буря, не давая покоя ни на миг. Он медленно отпускает тело Аластора, и оно с глухим стуком падает на холодный бетон. Вокса охватывает странное ощущение пустоты — не только вокруг от оружия, которое он использовал, но и внутри. Казалось, что даже воздух стал тяжелее, словно пропитан горечью и безысходностью. Он опускается на колени рядом с телом, руки дрожат, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом хаосе чувств. Вокса охватывает жгучее желание повернуть время вспять, стереть каждую ошибку, каждое слово, сказанное в гневе и отчаянии. Но время неумолимо движется вперед, и теперь перед ним лишь холодная реальность. Внезапно вдалеке раздается тихий звук — едва различимый шорох, словно кто-то осторожно приближается. Вокс поднимает голову, глаза расширяются от неожиданности и надежды. Может быть, это кто-то из тех, кто придет на помощь? Или это просто игра его измученного разума? Фигура появляется из тени, медленно приближаясь. До боли знакомый силуэт, окутанный мягким светом. Вокс встает, сердце бьется быстрее, но в груди остается пустота, которую ничто не может заполнить. — Вокс... — радио-голос звучит тихо, но уверенно, проникая в самые глубины его души. Вокс медленно поворачивается к источнику звука, и в его глазах появляется проблеск надежды — слабый, но живой. Перед ним стоит Аластор, целый и невредимый, со своей вечно насмешливой улыбкой, что так сводила Вокса с ума. Его алые глаза сияют привычным озорством, а уши чуть подергиваются, словно он только что услышал самую забавную шутку в аду. — Что... что это? — шепчет Вокс, его голос дрожит, а экран мерцает, пытаясь обработать увиденное. Он протягивает руку, словно боясь, что видение растворится в воздухе. — Ты... ты жив? Аластор наклоняет голову, его улыбка становится чуть шире. — А ты сомневался, мой дорогой Винсент? — его голос, привычно искаженный радиопомехами, звучит так же, как всегда. — Думал, я так просто сгину? Вокс делает шаг вперед, затем еще один, его ноги словно несут его сами. Он хочет прикоснуться, убедиться, что это не очередной жестокий обман его разума. Но что-то останавливает его. Холодный бетон под ногами, запах крови, который все еще витает в воздухе, и... тело. Тело Аластора, лежащее у его ног, мертвое и неподвижное. Он переводит взгляд с живого, смеющегося Аластора на мертвого, израненного. Две реальности сталкиваются в его сознании, вызывая невыносимую боль. Экран Вокса начинает трещать, по нему бегут новые, более сильные помехи, искажая изображение до неузнаваемости. — Нет... нет, этого не может быть, — бормочет он, хватаясь за голову. — Это неправда. Живой Аластор делает шаг к нему, его тень падает на мертвое тело. — Что неправда, Вокс? — его голос звучит мягче, но в нем все еще слышится та же насмешка. — Что ты наконец-то осознал свою ничтожность? Или что ты не способен контролировать даже свои собственные эмоции? Эти слова бьют Вокса сильнее любого удара. Он смотрит на живого Аластора, и в его глазах вспыхивает ярость, смешанная с отчаянием. — Зачем ты издеваешься надо мной... Ты мертв! Я... убил тебя. — кричит он, его голос искажается помехами. Живой Аластор лишь пожимает плечами, его улыбка не дрогнула. — Возможно, ты и убил меня, Вокс. Но разве это что-то меняет? Ты не можешь избавиться от меня, как не можешь избавиться от своей собственной тени. Вокс падает на колени, его тело сотрясается от рыданий. Он смотрит на два образа Аластора — один живой, глумливый, другой мертвый, безмолвный. И в этот момент он понимает, что ни один из них не является настоящим. Настоящий Аластор был тем, кого он любил, кого ненавидел, кого желал и кого уничтожил. И теперь его нет. Галлюцинация живого Аластора медленно растворяется в воздухе, оставляя Вокса наедине с мертвым телом и невыносимой пустотой. Он обнимает холодное тело, прижимая его к себе, и его рыдания становятся громче, заглушая все остальные звуки. Стадион, некогда символ триумфа и радости, теперь стал его местом вечного покаяния. И в этой тишине, среди опустевших трибун, Вокс, теледемон, потерявший все, начинает осознавать истинную цену своей одержимости. Он остался один, в окружении своих собственных демонов, и теперь ему придется жить с этим. Жить с осознанием того, что он уничтожил единственное, что имело для него значение. И это было его личным адом, куда более страшным, чем любой другой.