А СУДЬИ КТО?

«Исповедь у алтаря» Акт первый — Алтарь Я никогда не желал оказаться в объятиях служителя Господа, но роковая исповедь всё изменила. Пришёл я отмолить свои демонические грехи, что были столь тяжкие и порочные, что сам священник, не выдержав, начал медленно сдирать с себя рясу. Он усадил меня к себе на колени невесомо и властно, начиная целовать мою шею долго и томительно, будто бы хотел выпить мою исповедь губами, не проронив ни слова. А когда его губы оторвались от моей шеи, он посмотрел на меня так, что дьявол во мне захлопнул пасть. Кончиками сухих, горячих, пахнущих миррой и ладаном пальцами он расстегнул мою рубашку. Пуговица за пуговицей. Я слышал, как стучат костяшки о ткань, как шуршит хлопок, освобождая мою грудь. Мужчина откинул полы в стороны и провёл ногтем от моей ключицы вниз, через сосок, по животу, до самого ремня. Я выдохнул так, будто впервые разрешил себе дышать после долгой молитвы. Мой сосок затвердел под его случайным прикосновением, и священник, заметив это, усмехнулся краем губ. Он наклонился и взял его в рот. Я вцепился в его плечи, когда горячий и влажный язык начал выписывать круги вокруг ареолы. Он посасывал, слегка прикусывал и дразнил. Боже, как же он дразнил меня. Потом перешёл на второй и тут я застонал, чувствуя, как низ живота наливается тяжёлой тугой пульсацией. Мои джинсы стали тесными. Я дёрнул бёдрами, чтобы потереться о его бедро, и священник сжал мою талию железной хваткой. — Не торопись, — выдохнул он мне в грудь. — Исповедь любит терпение. И тогда он подхватил меня под бёдра и перенёс на алтарное возвышение. Край мраморного стола впился в мои лопатки холодом. Это был божественный обжигающий контраст с его руками, которые уже расстегнули мою ширинку, стянув джинсы вместе с трусами одним резким, почти грубым движением. Моя плоть выскочила наружу. Твёрдая, влажная на головке, нетерпеливо подрагивающая. Священник посмотрел на неё как на доказательство всех моих грехов. — Красиво, — сказал он тихо. — Искусительно. Он опустился на колени прямо перед алтарём. Передо мной. И тогда ноги сами собой раздвинулись шире не стыдясь, не таясь, как у того, кто давно устал притворяться безгрешным. Священник взял мой член в руку, обхватил у основания, сжал чуть сильнее, чем нужно, и провёл языком вдоль всей длины. От самого низа, где кожа тоньше и чувствительнее, до самой головки. Я выгнулся дугой, когда он медленно с нажимом облизал уздечку. Пробовал на вкус мой грех? Потом его губы сомкнулись вокруг головки. Он втянул меня в рот неглубоко, только самый кончик, и начал играть языком, обводя венец, дразня щель на самой макушке. Я заскулил. Мои пальцы вцепились в его волосы, пахнущие дымом свечей. Священник низко и вибрируеще застонал мне в член, взяв глубже за один раз почти до основания. Я почувствовал, как его нёбо обхватывает мою головку, как язык массирует снизу, а горло сжимается в ритме глотательного движения. Он брал меня в рот целиком, не давясь, не спеша, вкушая причастие, которого недостоин ни он, ни я. Я запрокинул голову и застонал громко, не скрываясь. Эхо разнесло мой стон под сводами, смешало с шёпотом забытых молитв. Священник ускорился. Его голова двигалась вверх-вниз по моему члену с влажными, чавкающими звуками. Грязно, сладострастно, бесповоротно. Слюна потекла по его подбородку, по моим яйцам, капая на мрамор. Я чувствовал, как приближаюсь к краю. Тепло разливалось по паху, сжималось в тугой комок где-то глубоко внутри. — Я… я сейчас… — прохрипел я. Он резко остановился и поднял голову. Губы были опухшие, блестящие от слюны и моей смазки, взгляд тёмный как преисподняя. — Нет, — сказал он. — Не на моём лице. Внутри. Он встал, всё ещё одетый в чёрные брюки и тяжёлые ботинки. Расстегнул ширинку. Звон металла, лязг пряжки. Я увидел его член. Он был толстый, твёрдый, пульсирующий, с блестящей влажной головкой, из которой уже сочилась прозрачная капля. Мне показалась, что он был длиннее моего и намного шире, с набухшей веной вдоль ствола. Священник провёл большим пальцем по головке, собрал каплю и протянул мне. — Открой рот. Я открыл. Он вложил палец мне на язык. Вкус был солёным, терпким, с отчётливым ароматизатором его возбуждения. Я облизал его, не отводя взгляда. И только тогда мой господствующий улыбнулся холодной, жестокой и невероятно красивой улыбкой. Затем он приподнял мои бёдра, подсунул под поясницу сложенную ризу, чтобы я стал выше и ему удобнее было брать меня. Мужчина одним движением раздвинул мои ягодицы. И тогда я почувствовал его дыхание на самом чувствительном месте. Он густо плюнул прямо туда. Я вздрогнул от неожиданности и того, как это оказалось возбуждающе. Потом его средний палец начал медленно входить в меня. Я закусил губу. Палец скользнул легко, потому что его слюна и моя собственная смазка с члена сделали своё дело. Он продвигался внутрь фаланга за фалангой, и я чувствовал каждый миллиметр: сустав, ноготь, шершавую подушечку. Когда вошёл полностью, священник согнул палец внутри и нащупал ту самую точку, тот маленький греховный узел, от которого мир переворачивается. Я высоко, по-женски стыдливо вскрикнул и мои ноги задрожали. — Здесь? — спросил он тихо и надавил. Я закричал. Тело выгнулось само собой, член дёрнулся, выпустив прозрачную нитку на мой собственный живот. Священник добавил второй палец. Я почувствовал растяжение, жжение, но боль тут же утонула в удовольствии. Он растягивал меня крестообразно, массировал изнутри, искал ту точку снова и снова. У меня темнело в глазах от каждого касания. Мои бёдра тряслись мелкой дрожью, по бокам от талии оставались красные следы от его хватки. — Довольно, — прошептал он, убирая пальцы. Я заскулил от пустоты. — Теперь главная исповедь. Священник приставил головку своего члена к моему расслабленному, влажному входу. Потерся раз, другой, третий, собирая остатки слюны и моей смазки. А потом начал входить. Медленно. Бесконечно. Больно. Я чувствовал, как он раздвигает меня изнутри, как каждое его движение вперёд отзывается где-то в горле беззвучным криком. Головка прошла туго, на грани агонии, потом ствол, и когда он вошёл до конца, до того места, где наши тела слиплись мокрыми от пота, я выдохнул одним долгим стоном. — Полный, — прошептал я. — Я полный, отец. — Молчи, — ответил он и начал двигаться. Сначала плавно. Раскачивая меня на своём члене, как лодку на исповедных волнах. Каждое движение было глубже предыдущего. Он брал меня за бёдра, за талию, за волосы. Влажные звонкие шлепки тел смешивались с моими всхлипами и хриплым шёпотом его молитв на латыни. Я не понимал слов, но чувствовал ритм. Он трахал меня под «Pater Noster» и каждый «amen» сопровождался особенно сильным толчком. Потом он ускорился. Вколачивался в меня на всю длину, не жалея, не сбавляя темпа. Алтарный стол ходил ходуном, кадило на цепочке раскачивалось, как маятник безумия. Я царапал его грудь, его плечи, оставляя красные полосы на бледной коже. Он ловил мой рот своими губами. Солёный, опухший, пахнущий грехом и ладаном. Мы целовались глубоко и грязно, обмениваясь слюной и тихими стонами. — Повернись, — приказал он вдруг, выходя из меня. Он перевернул меня на живот одним рывком. Задрал мои бёдра так, что я оказался на четвереньках посреди алтаря. Голый ниже пояса, с красными следами на коже, с вытекающей смазкой по внутренней стороне бедра. Священник вошёл сзади глубже и острее. Я почувствовал, как его член упирается в самый предел. Туда, где начинается другая, запретная глубина. Он схватил меня за волосы, оттянул голову назад и зашептал в ухо: — Твой демон внутри тебя. Я чувствую его у основания своего члена. Он сжимается от каждого моего удара. Он молится мне — не Богу. — Да… да, отец… — простонал я, подаваясь назад навстречу. — Он хочет ещё. Я хочу ещё. — Тогда получи. Он трахал меня грубо. Быстро. Почти жестоко. Ладонью шлёпнул по ягодице. Громко, больно, сладко. Я вскрикнул и сжался вокруг его члена, от чего он зарычал как зверь. Ещё шлепок. Ещё. Мои ягодицы горели, кожа на них покраснела, и с каждым новым ударом я кончал быстрее. Нет, не кончал, но подкатывал к тому краю, который нельзя переступить без разрешения. А он не разрешал. — Смотри на распятие, — приказал он, сжимая мой затылок так, что я уткнулся носом в мрамор. Прямо передо мной висело тело Христа. Изуродованное. Страдающее. И меня трахали под ним, как последнюю шлюху. — Смотри и молись, чтобы я позволил тебе кончить. Я смотрел. И молился. Шептал несвязные слова, плакал от переполняющего ощущения, когда его член бил прямо в ту точку снова и снова, без остановки, без жалости. — Пожалуйста, — всхлипнул я. — Пожалуйста, отец, я сейчас умру. Он замедлился почти до полной остановки. Вышел почти целиком, оставив внутри только головку. Не двигался. Только сжимал мои ягодицы руками так, что оставались синяки. Я выл от невозможности кончить, выгибался, умолял шепотом, слёзно, грязно. Мои яйца поджались, член пульсировал в воздухе без всякого прикосновения. — Сейчас, — выдохнул он и резко вошёл до конца. Меня разорвало. Первая волна ударила прямо в мрамор подо мной. Горячая, густая, белая. Вторая накрыла его пальцы, когда он обхватил мой член и начал дрочить в такт своим толчкам. Третья, самая долгая, вытекла на его руку, на алтарный покров, на моё собственное бедро. Я кончал снова и снова, даже когда уже ничего не оставалось, только сухие спазмы и хриплые стоны. И когда последняя волна накрыла меня, священник замер глубоко внутри. Я почувствовал, как его член пульсирует, раздувается, и тёплая густая струя начала заливать меня изнутри. Он кончал долго. Толчками. Каждый раз я чувствовал, как новая порция растекается внутри, как стекает по яйцам, как капает на алтарь, смешиваясь с моей спермой. Мы замерли на несколько секунд. Сцепленные. Мокрые. Обессиленные. Потом он медленно вышел и я услышал влажный звук, от которого у меня снова дёрнулся член. Из меня вытекло всё на мрамор, на ризу, на пол. Лужа, в которой отражался свет лампад. Священник опустился рядом. Накинул рясу мне на плечи. Достал платок и начал аккуратно вытирать меня молча, будто совершал очищение после самого грязного обряда в своей жизни. — Теперь, — сказал он тихо, застёгивая мои джинсы, — твои грехи отпущены. Я не ответил, только смотрел в потолок, чувствуя, как его семя вытекает из меня медленно, тёплым ручейком по ноге. — Но, — добавил он, поднимаясь и поправляя воротник рясы, — тебе нужно ещё кое в чём исповедаться. В ризнице. Через десять минут. Он ушёл, оставив меня на алтаре…

***

Акт второй. «Ризница». Через десять минут я вошёл в ризницу — маленькую тёмную комнату, пахнущую старым деревом, воском и чем-то сладким, чуть приторным. Священник сидел в кресле полностью обнажённый. Его член уже снова стоял наполовину, но с каждой секундой всё больше. На низком столике рядом стояли две бутылки. Одна с красным вином, другая с маслом. — Раздевайся, — сказал он. — Всё. Я хочу видеть тебя полностью. Хочу видеть, как из тебя вытекает. Я снял джинсы, рубашку, носки, ботинки. Стоял перед ним голый, с красными следами на шее и бёдрах, с мокрыми разводами на внутренней стороне ног. Он поманил меня пальцем и я подошёл. Он взял бутылку с маслом, чтобы я увидел этикетку: «Oleum Sanctum», Святое Масло. Холодная, густая жидкость потекла по животу, по члену, по яйцам, капая на пол. — На колени, — приказал он. Я опустился на колени перед креслом. Масло растеклось по полу скользко, липко, греховно. Священник раздвинул ноги, и я оказался лицом к его паху. Его член стоял полностью и он обхватил мою голову руками, потянув к себе. — Теперь исповедуйся ртом, — сказал он. — И не останавливайся, пока я не скажу. Я взял его член в рот глубоко, старательно сразу до половины. Масло смешалось со слюной, стало скользко и легко. Я двигал головой вверх-вниз, чувствуя, как его головка касается моего нёба, как он стонет сверху. Он притягивал меня за волосы, насаживая на себя всё глубже. Я давился, но терпел. Мои глаза слезились, слюна текла по подбородку, смешиваясь с маслом и вином, которое он вдруг плеснул мне на затылок. Красное вино стекало по моей спине, по его пальцам, по спинке кресла. В комнате пахло алкоголем, маслом, сексом. Я сосал его член с таким рвением, будто от этого зависело моё отпущение грехов. Я облизывал головку, заглатывал целиком, массировал языком снизу, сжимал губы у основания. Он зарычал и сильнее вжал меня в себя. — Стой, — выдохнул он, когда я уже почти не мог дышать. — Встань. Я встал на дрожащих ногах. Колени скользили в масле. Он поднялся с кресла и развернул меня спиной к себе. Одно движение и я оказался на четвереньках на ризничном ковре. Грубо. Быстро. Без нежности. Священник плеснул масло себе на член, потом мне между ягодиц. Я почувствовал холод, потом жар, а потом сразу три его пальца вошли в меня без предупреждения. И тут я закричал. Он растягивал меня широко, глубоко, поворачивая пальцы внутри. — Хватит, — сказал он, вынимая пальцы. — Теперь главное. Он вошёл сзади, а я уткнулся лицом в ковёр, выгнул спину и заскулил. Он начал двигаться сразу быстро и жёстко. Его член скользил в масле как по маслу, входил и выходил с влажными, громкими звуками. Я сжимался вокруг него специально, чтобы доставить ему больше удовольствия, и он стонал всё громче. — Моя маленькая блудница, — прошептал он, наклоняясь к моему уху. — Ты пришёл отмаливать грехи, а собрал новые. Каждый раз, когда ты сжимаешься вокруг меня, ты добавляешь себе грех похоти. — Да, — выдохнул я. — Я грешен. Я ужасно грешен. — Ты кончишь, когда я скажу, — он ускорился. — А сейчас… молись. Я молился вслух, перемежая слова с криками. Он трахал меня на ковре ризницы, среди святых сосудов и облачений. Его руки сжимали мои бёдра до синяков. Его член ходил во мне как поршень без остановки и надежды на отпущение. И когда я уже потерял счёт времени, а весь мир сузился до влажного тепла между ног и тупого удовольствия в каждой клетке тела, он сказал: — Кончай. Я густо кончил прямо на ковёр. С криком, в котором смешались имя Бога и его имя. Священник замер во мне, сжался, и я почувствовал, как его семя снова заливает меня изнутри. Мы рухнули на ковёр. Он лежал на мне, всё ещё внутри. Тяжёлый. Мокрый. Безмолвный. Потом он поднялся. Помог встать мне. Я шатался. Из меня вытекало на ковёр масло, вино, сперма и слёзы. Священник посмотрел на это всё и перекрестил меня. — Теперь, — сказал он, — твои грехи действительно отпущены. Приходи завтра. Нам нужно поговорить о семи смертных. Всех семи.

***

Акт третий. «Ночная исповедь». На следующую ночь я вернулся. Джинсы всё ещё пахли маслом и вином, хотя я дважды стирал их в холодной воде. Мои бёдра ныли от его пальцев, багровые и жёлтые по краям следы украшали всё мое тело. Я пришёл не к главному входу, а к боковой двери ризницы, которую он оставил незапертой. Или, может быть, я просто толкнул её и она поддалась, как поддаётся всё, что должно сломаться. Внутри горела одна свеча. Священник стоял у распятия спиной ко мне, голый по пояс. На его лопатках мерцали капли пота. Я заметил татуировку, которой не видел вчера: маленький крест на левой ягодице, чуть выше того места, где начинается бедро. Он услышал мой шаг, но не обернулся. — Раздевайся, — сказал он спокойно. — Медленно. Я хочу слышать, как падает каждая вещь. Я снял ботинки шнурок за шнурком. Джинсы спустил по бёдрам, переступая через них, как через порог. Трусы задержались на секунду, потому что тонкая полоска хлопка уже намокла на головке. Я снял и их. — Подойди, — сказал он и развернулся.— Сегодня ты будешь делать всё, что я скажу. Без вопросов и остановок. Я хочу услышать, как ты просишь каждое слово «пожалуйста» так много раз, чтобы оно потеряло смысл. Я кивнул. Горло сжалось под его ладонью. — Сначала ты помолишься, — он отпустил меня и указал на низкую скамеечку для коленопреклонений. — Встань на колени. Сложи руки. И читай «Отче наш» вслух. Только каждый раз, когда ты доходишь до «хлеб наш насущный», ты будешь брать мой член в рот и держать его там до конца фразы. Я опустился на колени. Дерево больно впилось в кости. — Отче наш, Иже еси на небесех! — начал я громко. — Да святится имя Твоё… Священник шагнул ко мне. Его член оказался перед моим лицом. Я взял его в рот, когда дошёл до «хлеб наш насущный». Головка упёрлась в нёбо. Я держал, не дыша, считая секунды. — …даждь нам днесь, — промычал я с его членом во рту. Он убрал руку с моего затылка, позволяя выдохнуть. Я продолжил: — И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим… Снова его член оказался у меня во рту. Глубже, чем в первый раз. Я почувствовал, как он касается глотки. Мои глаза защипало. — …и не введи нас во искушение, — прошептал я, вынимая его член с мокрым звуком, — но избави нас от лукаваго. Он засмеялся тихо и низко. — Ты пропустил «якоже на небеси и на земли». Начни сначала. Я начал. Снова. И снова. На четвёртый раз я уже не мог выговорить ни слова без его члена во рту. Слюна текла по подбородку, смешиваясь со слезами. Мои колени онемели. Мои губы распухли. А он стоял надо мной, поглаживая меня по голове, как собаку, которая наконец выучила команду. — Хорошо, — сказал он, когда я закончил молитву в седьмой раз. — Теперь поднимись. Я встал, мои ноги дрожали. Член стоял так, что казалось, кожа вот-вот лопнет. Я смотрел на его тёмные круги под глазами, на расслабленную улыбку, на вену на его члене, которая пульсировала в такт сердцу. — Ложись на стол, — он кивнул в сторону длинного деревянного стола, на котором обычно раскладывали облачения. Я лёг спиной на холодное дерево, мои ноги свесились вниз. Потом взял бутылку святого масла, плеснул себе на пальцы и ввёл их в меня без предупреждения. Два. Потом три. Потом четыре. Я застонал, выгибаясь на столе. Он водил пальцами внутри, массируя, растягивая, нащупывая ту самую точку и давя на неё с такой силой, что у меня темнело в глазах. — Сегодня, — сказал он, вынимая пальцы и поднося их к моему лицу — блестящие, масляные, пахнущие мной, — ты будешь наверху. Он помог мне сесть, потом лёг на стол вместо меня. Его член стоял вертикально, упираясь в собственный живот. Я навис над ним, не зная, что делать. — Садись медленно, — сказал он. — На меня. Я хочу видеть твоё лицо, когда ты будешь меня брать. Я опустился, давил вниз, чувствуя, как он входит в меня по сантиметру. Это было глубже, чем когда он трахал меня сзади. Возможно даже полнее. Я сидел на нём, чувствуя, как его член упирается куда-то в самое основание живота. Потом я начал двигаться. Вверх. Вниз. Медленно. Я смотрел ему в тёмные, расширенные, с вертикальными зрачками, глаза , как у кошки в ночи. Он улыбался. — Быстрее, — прошептал он. Потолок ризницы кружился надо мной, свечи плясали, тени бегали по стенам. — Остановись, — сказал он вдруг. Я замер. Член пульсировал внутри меня. Я чувствовал, как он бьётся в такт сердцу. Моему или его? Уже не понять. — Теперь повернись, — скомандовал он. — Не вынимая. Повернись ко мне спиной. Я чувсьвовал, как его член проворачивается внутри меня и проходит полный круг. Теперь я сидел к нему спиной, опираясь руками на его колени. Он положил ладони мне на талию и начал двигаться сам снизу вверх, резко, глубоко. Я чувствовал каждый толчок в позвоночнике, в горле, в кончиках пальцев. — Ты хочешь кончить? — спросил он шёпотом. — Да, — выдохнул я. — Пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. — Тогда проси. Громче. — Пожалуйста, отец, — закричал я в потолок. — Пожалуйста, позволь мне кончить! Я сделаю всё, что ты скажешь! Я буду молиться тебе каждый день! Я буду твоей шлюхой! Твоей маленькой алтарной шлюхой! Пожалуйста! Он зарычал и ускорился до предела. Стол ходил ходуном, свеча упала, но не погасла. Масло на полу загорелось маленьким синим огоньком. Мы трахались в пламени, среди святых сосудов и запаха горящего ладана. — Кончай, — сказал он. — и ты свободен, — прошептал он в мои волосы. — На сегодня. Я не хотел быть свободным. Я хотел остаться навсегда в этой ризнице, на этом столе, с этим членом внутри и этим мужчиной, который пах грехом и святостью одновременно. Но он встал, поднял меня, вытер как делал это вчера, одел и поцеловал в лоб сухо, как папа римский целует прихожан. — Завтра в полночь, — сказал он. — Принеси чёрную свечу и сними все кресты, что на тебе есть. Завтра мы будем говорить на другом языке. Я кивнул и вышел. В кармане джинсов лежали его чётки. Я украл их, когда он отворачивался. Бусинки я сжимал всю дорогу домой, чувствуя, как его семя высыхает на моих бёдрах под тканью.

***

Акт четвёртый. «Чёрная свеча». На следующую ночь я пришёл с чёрной свечой. Я купил её в лавке за кладбищем. Она была толстой, липкой на ощупь, пахнущая миррой и чем-то гнилым. Продавщица с одним глазом посмотрела на меня и усмехнулась беззубым ртом: — К отцу на ночную исповедь? Передавай привет. Я сжёг все кресты, включая маленький нательный, что висел на шее с детства, и большой деревянный, что лежал под подушкой. Кожа под ними чесалась, будто сходила старая кожа змеи. В ризнице было темно. Ни одной свечи, кроме той, что я нёс в руке. Священник сидел в кресле голый, с раздвинутыми ногами, с членом, который уже подрагивал в ожидании. На столике стояло распятие, повёрнутое к стене. Рядом лежала бутылка чёрного масла, похожего на дёготь, и серебряный кропило, которым обычно кропят святой водой. — Ты принёс? — спросил он, не поднимая головы. Я поднял свечу, чтобы чёрный воск заблестел в темноте как смола. — Зажги её, — сказал он. — И поставь на алтарь. Сегодня он будет нашим брачным ложем. Я зажёг свечу. Пламя было не жёлтым, а холодным синим, почти не греющим. Я поставил её на край алтарного стола, и тени заметались по стенам как пьяные демоны. Священник подошёл ко мне сзади. Я чувствовал его дыхание на шее. — Раздевайся, — сказал он. — И читай «Ave Maria» наоборот. Я начал расстёгивать рубашку, пуговица за пуговицей. — Maria, Ave, gratia plena, Dominus tecum, — прошептал я задом наперёд, чувствуя, как слова переворачиваются на языке в нечто чужое и скользкое. Рубашка упала на пол. Я расстегнул джинсы, стянул их вместе с трусами одним движением. — Benedicta tu in mulieribus, — продолжил я. — Et benedictus fructus ventris tui, Amen. Я стоял перед ним голый, с горящей чёрной свечой за спиной. Он обошёл меня вокруг, рассматривая, как лошадь перед покупкой. Потом взял свечу прямо за горящий фитиль. Я вскрикнул, ожидая, что он обожжётся, но его пальцы не покраснели и даже не задымились. Он просто держал огонь в руке как игрушку. — Ты знаешь, — сказал он, — что чёрные свечи делают из воска, в который замешано сало утопленников? Они не горят, а тают. И когда они тают внутри тебя, они выжигают всё, что осталось от крещения. Он плюнул на свечу. Синее пламя зашипело и погасло. В ризнице стало темно, как в утробе. Я чувствовал только его руку на своей талии. — Ложись на алтарь. Лицом вниз. Мрамор холодил щёку, грудь и соски. Я почувствовал, как его палец сухой, без масла на этот раз, скользнул внутрь, а за ним сразу второй и третий. Он растягивал меня в темноте, не говоря ни слова. На сухую. Я слышал только его дыхание и потрескивание догорающего фитиля. — Сейчас, — сказал он, вынимая пальцы. — Ты получишь то, о чём просил. Я услышал, как он вылизывает свечу. Это был влажный, шумный звук. Его язык проходил вдоль чёрного воска, делая его скользким и влажным. Потом я почувствовал холод у входа. Головка свечи круглая, гладкая, твёрдая была приставдена к моему анусу. — Расслабься, — прошептал он. — Или будет больно. Свеча начала входить. Она была толще его члена, почти как четыре пальца сразу. Холодная, твёрдая, неестественная. Я заскулил, когда она вошла на половину. Чёрный воск царапал внутренности, оставляя невидимые следы. Он давил дальше медленно и неумолимо. Я чувствовал, как стенки расширяются, как каждый миллиметр свечи проходит сквозь меня, касаясь того, чего касаться не должна. — Половина, — сказал он. — Ещё половина. Он втолкнул свечу до конца. Основание упиралось прямо в мой вход, а другой конец — тот, что горел синим пламенем до того, как он погасил его плевком, — упирался куда-то глубоко внутри, в самое дно. Я чувствовал себя полным, набитым и растянутым до блядского предела. — Не двигайся, — сказал он. — Сейчас воск начнёт таять. Я не понимал, что он имеет в виду. Свеча была холодной. Но вдруг я почувствовал тепло. Нет, это был адский жар внутри. Нестерпимый. Воск плавился. Не снаружи, а изнутри. Горячая чёрная жидкость начала растекаться по моим внутренностям, капать, заполнять каждый изгиб. Я закричал не от боли, а от того, что боль и удовольствие смешались в одно липкое, жгучее чувство. Священник начал двигать свечой. Входить и выходить. С каждым движением расплавленный воск вытекал наружу ёрными, горячими каплями, которые стекали по моим яйцам, бёдрам. По алтарю. Он трахал меня огромной грешной свечой! Грубо, глубоко, ритмично. И я кончал от этого без прикосновения к члену. Просто от расплавленного воска внутри, от твёрдой свечи, которая входила в меня как поршень, выталкивая наружу моё собственное возбуждение. — Ты кончаешь, — сказал он спокойно. — Ты кончаешь от того, что священник трахает тебя церковной утварью. Как называется такой грех, моё дитя? — Сквернословие, — прохрипел я. — Нечистота. Осквернение святынь. — Неправильно. Это называется любовь. Вот такая с чёрной свечой в заднице и молитвой наоборот. Он резко вытащил свечу. Я закричал и из меня вытекло всё от расплавленного воска до его слюны. Я лежал на алтаре, грязный, пустой, дрожащий. — А теперь, — сказал он, — вторая часть исповеди. Он перевернул меня на спину. Задрал мои ноги к потолку, согнул в коленях так, что я оказался сложен пополам, как молитвенник. Потом взял ту самую свечу и приставил её к своему члену вертикально, головкой вниз. — Ты увидишь сейчас то, что видят только мёртвые, — сказал он и начал насаживать свой член на свечу. Я смотрел с ужасом и возбуждением, как его головка раздвигает остатки воска, как он вгоняет свечу в себя всю, до самого основания. Член пульсировал вокруг чёрного стержня, становясь твёрже, багровее, больше. А потом он вошёл в меня. Членом, насаженным на неё. — Чувствуешь? — прошептал он, начиная двигаться. — Теперь нас связывает общая свеча. Она во мне. Она в тебе. Мы одна грешная цепь. Я чувствовал, что его член был горячим, явно горячее, чем обычно. И внутри него я чувствовал твёрдый стержень свечи, который терся о мои стенки с каждым толчком. Он трахал меня, и свеча трахала нас обоих одновременно, изнутри, как змея, которая пожирает собственный хвост. — Молись, — прохрипел он, ускоряясь. — Молись, маленький демон. Проси у меня отпущения. Я молился. Я выл. Я царапал его спину, оставляя кровавые полосы. Его член бил в ту самую точку, где воск застывал горячими каплями и свеча касалась того места, о котором не говорят даже в самых грязных исповедальнях. — Сейчас, — зарычал он. — Сейчас я отпущу тебе все грехи сразу. Он кончил внутрь меня и вместе с его спермой из члена выскользнула вся свеча целиком, чёрная и влажная, но уже не твёрдая. Она выпала на алтарь с мокрым шлепком и растаяла в луже воска, масла, крови и семени. — Завтра, — сказал он, глядя на огонь, — ты придёшь с петлёй. Мы повесим тебя на колокольне. И я буду трахать тебя, пока ты не начнёшь задыхаться. Я кивнул и уже знал, что завтра приду с верёвкой, а послезавтра с гвоздями, и возмодно через неделю с собой, разорванным на части, смоченным в святой воде и зажаренным на медленном огне его безразличия. Я никогда не желал оказаться в объятиях служителя Господа. Но теперь я знал: другого рая для меня нет. Только этот алтарь, эти руки, и только этот священный член — с чёрной свечой или без неё.