Мутный

— Да что ж ты за сволочь-то такая, тебе хоть что-то в жизни интересно, кроме твоего компьютера? Посмотри, как ты пишешь, у тебя ошибки элементарные! Тетрадь с громким стуком приземляется на стол, а мать вылетает из комнаты, с оглушительным стуком захлопывая дверь. Женя с ненавистью вглядывается в уродливо смятые листки бумаги. «Абьюзерша» На кухне слышится успокаивающий голос отца. Ну конечно. На Женю-то ему плевать, только на эту истеричку обращает внимание. Лучше б за хлебом ушел шестнадцать лет назад. Женя порывисто вскакивает, опрокидывая стул, хватает мобильник. В коридоре лезет в отцовский кошелек, почти не глядя, хватает пару купюр. В магазине под вечер набивается много людей, газировка успевает нагреться в руке, прежде чем вонючий дед в начале очереди пересчитает свои копейки. У бабушки в Швеции, наверное, не так. Старики там, конечно же, хорошо одеты и приятно пахнут, не то что здесь. «Здесь» Женя ненавидит. Угрюмые лица, мерзкая погода, дороги эти отвратительные. Часы вибрируют и высвечивают материно «ты где». «Не твое дело». Телефон на беззвучный, и рысью, переходящей в бег, — в сквер. Миша сидит на привычной скамейке, высокий парень в капюшоне передает ему книгу, затравленно оглядывается и поспешно уходит. Друг оборачивается, машет Жене рукой, подзывая. — Умеешь ты отпугнуть мажорным видом. У Миши хриплый от курения голос, чумазое лицо и вечно не доходящая до глаз улыбка. Пока он прячет книгу под толстовку, Женя не может отвести взгляд от впалого живота и желтых пятен на ребрах. — Чего кислый такой? Опять мать сучится? — Да заебала, — грубое слово царапает горло, хочется то ли смущенно сглотнуть его, то ли выплеснуть из себя все известные ругательства. — Уткнутся в свой зомбоящик после работы, а обо мне вспоминают только когда уроки нужно проверять. Я им как обезьянка ученая, стыдно перед их пафосными друзьями, что сын не гений, а достается мне. Лучше б уж не рожали тогда. Миша откидывается на спинку скамейки, чуть оборачивая голову, молчит. Его мать не интересуют уроки, в хорошие дни она не замечает его, в плохие… — А отец… да я не помню, когда с ним в последний разговаривал, да и тогда чуть со скуки не помер! — Наболевшее вырывается из горла с криком, — сколько раз я просил, чтоб меня к бабушке в Швецию отправили, там и люди нормальные, и уроки самим себе выбирать можно, не то что здесь. — И жить ты будешь в шведской семье, — Миша хохочет над собственной идиотской шуткой. Женя давит порыв злости, хочется его ударить, но на скуле друга уже и так есть ссадина, окруженная синеющей припухлостью. Что б он понимал вообще. — Долбоеб, — сквозь зубы. Смех резко затихает, пару секунд Миша разглядывает Женю, словно впервые видит. — Ну лиши их родительских прав, скажи, отец тебя домогался, а мать на камеру снимала, можешь порвать себя для достоверности. Женя давится вдохом, распахивает в ужасе глаза. Произнесенные слова снова и снова пощечинами бьют его. Голос друга такой спокойный и равнодушный, совсем неуместный для шутки. Липкое молчание душит несколько минут, прежде чем слова скрежетом покидают горло. — А просто побои… — Ну или так, — опять эта безглазая улыбка. В классе говорят, что отец Миши — цыган, у них бархатные, печальные глаза. У Миши глаза змеи, нечитаемые и опасные. — А ты… сможешь мне помочь? Думаю, пары синяков для полиции должно хватить? — Мечту о Швеции будто потрогали грязными руками, но мысль о рождественских домиках, добрых сказочных старушках и хороших, правильных людях не дает опустить руки. Миша издает звук, похожий одновременно на всхлип и смешок, и качает головой, похлопывая по книге под толстовкой. — Не, у меня сейчас в Люберцы доставка, у мамки завтра дэрэ, закажу ей роллы, пусть порадуется. Ты уж как-нибудь сам давай. Женя кивает, не решаясь спорить. Его ждет дорога домой, разочарованное молчание мамы и переписывание ненавистной домашки. В корешке книги очередного классика в сторону Люберец ехали три бумажных конвертика с мутно-белыми кристаллами. В школу Миша больше не вернется.