когда деревья были большими

— Я думал, ты умер, — сказал Никита, помогая Шейну зайти в квартиру и забирая пакет из его рук. — Я неудачно упал, — ответил Шейн, криво улыбаясь. В тёплом помещении его сразу разморило, и он понял, насколько сильно устал за эти насыщенные дни. Никита показал ему собранный шкаф, пожал руку и отправил спать, а сам остался убирать оставшийся мусор в гостиной. Парень лежал в постели и смотрел на густой снегопад за окном — толстая белая пелена полностью скрывала и без того сонный город. Сегодня Шейн так и не позвонил родителям. Хотя, наверное, и к лучшему: он бы точно проболтался маме про Илью. Или не проболтался — кто знает, как бы она отреагировала на то, что её сына чуть не избили какие-то гопники, да ещё и непонятно за что. Шейн вспомнил про компьютер в комнате Никиты и подумал, что нужно как можно скорее зайти в Фейсбук и написать Хейдену с Роуз. Они точно обалдеют от его историй. Роуз сразу спросит, красивый ли Илья, а Хейден скажет, что его теории про русских мафиозников полностью подтвердились. Он закрыл глаза и глубже закутался в одеяло. Шейну нравилось так лежать — будто в маленькой безопасной пещере, где никто не тронет. Чисто гипотетически, он бы поставил Илью с его кастетами на охрану этой пещеры. Но эту мысль Шейн быстро вытряхнул из головы. Утром вернулись Ксения и Сергей. Старший Задоров впервые пожал Шейну руку — после того, как увидел результат их с Никитой совместной работы. Ксения обняла обоих, и от её тёплых, мягких объятий на секунду стало спокойно. Каждый раз, когда она проявляла эту материнскую нежность — такую короткую и скупую, — Шейн вспоминал свою Юну, и внутри снова поднималась истерическая тоска по дому. Но за окном стояла толстая стена снега, будто напоминая, что возвращаться пока невозможно. Никита помог ему зайти в Фейсбук, и Шейн успел переписаться с друзьями. Рассказал обо всём: и про местных учителей, и про семью Задоровых, и про хмурого отца с повадками главаря «братвы», и про его машину — нечто среднее между обычным авто и катафалком. Написал про вкусную еду с кучей хлебобулочных изделий и про то, что завтра его ждёт первая тренировка с русским тренером. — Спорим на сто баксов, что ты не вернёшься живым, — иронизировал в ответ Пайк. Холландеру очень не хотелось бы проиграть этот спор. Внезапное пробуждение от свистка Никиты уже перестало быть сюрпризом. Задорову даже не пришлось стаскивать Шейна за ноги на пол — Холландер просыпался сам и показывал это жестом, ловя довольную ухмылку Никиты. Он почистил зубы, умылся, пока маленький ангелочек на кране с ехидной улыбкой смотрел на него. Завтрак «с размахом» постепенно превращался в обычную рутину. Травяной чай и правда бодрил, и, к счастью, никаких неприятных последствий от него так и не случилось. Пока они ехали в «Кристалл», Шейн задремал. Дорога мягко убаюкивала, а ухабы время от времени резко напоминали, что класть голову на окно больше не стоит. В спортивном комплексе «Кристалл» команда встретила его неожиданно приветливо. Никаких привычных по фильмам подколов, косых взглядов или шуточек про «иммигранта» не последовало. Видимо, Никита уже успел провести работу. Михал Палыч крепко пожал его руку. — Ну что, Холландер? — прогудел он, хлопнув парня по плечу так, что тот чуть не присел, — Будем делать из тебя бойца или как? Давай, разминайся. Шейн кивнул, пытаясь быстро подобрать слова: — Да, я готов. Тренер коротко хмыкнул, но в глазах мелькнуло что-то одобрительное. Разминка началась ещё в раздевалке, а потом все выехали на лёд. Первый круг Шейн катался осторожно, привыкая к чужим конькам и большому льду. Русские ребята резали лёд мощно и уверенно — чувствовалось, что для них это родная стихия. Тренер не давал спуску: — Холландер! Не девочка, шире шаг! Колени мягче! Работай ногами, а не руками! Потом пошли упражнения. Сначала — катание с переменой направления, «змейка» между конусами на высокой скорости. Шейн пару раз чуть не упал, но быстро поймал ритм. После этого — работа с шайбой: пасы в движении, приём, обводка. Руки быстро замёрзли, дыхание сбилось, но он упорно продолжал. Самым тяжёлым оказался отрезок «два в одного» и короткие игровые эпизоды. Никита и Лысый играли жёстко, по-мужски. Один раз Шейна хорошо приложили у борта, но он поднялся, отряхнулся и поехал дальше. После тренировки тренер подозвал его к себе. — Техника у тебя неплохая, — сказал он, жуя зубочистку, — Чувствуется школа. Но скорости и мощи мало. Так просто не проскочишь. Будем работать. Через месяц ты у меня будешь летать. Понял? — Я понял… — тяжело дыша, ответил Шейн, опираясь на клюшку. Когда они с Никитой шли в раздевалку, Задоров толкнул его локтем: — Ну ты живчик, Холландер. Мы с Ромиком даже удивились. Ромик, шагавший слева от Шейна, кивнул, вытирая лоб перчаткой. — Живчик? Что такое… живчик? — спросил Шейн. Никита и Ромик одновременно заржали. Задоров привычным движением прижал Шейна к себе за плечи. — Типа неубиваемый, — объяснил он сквозь смех. Игра и тяжёлая тренировка отвлекли Шейна от тяжёлых мыслей. Настроение заметно поднялось, и жизнь в России уже не казалась такой безнадёжно депрессивной. Он начинал привыкать. Однако обратно в реальность его быстро вернул первый в этом году урок русского языка. Молодая учительница, на вид почти его ровесница, со светлыми короткими волосами и тихим голосом, объясняла тему. Пока Сокол с Никитой вполголоса обсуждали «непотребности» по поводу учительницы, Шейн честно пытался вникать. Но в голове у него быстро образовалась плотная паутина из правил и исключений. Во второй половине урока ему на стол положили вариант задания из ЕГЭ. Конечно, сам экзамен сдавать ему не нужно, но выполнить работу придётся. На вопросе «Какая характеристика соответствует предложению Б?» 1) сложносочинённое предложение 2) сложноподчинённое предложение 3) сложное предложение с сочинением и подчинением 4) простое предложение с однородными сказуемыми Шейн окончательно почувствовал себя плохо. Он упорно решал, параллельно листая учебник в поисках правил. Никита наклонился к нему и тихо толкнул локтем: — Шейн, может, помочь? — Нет… Я должен сам, — упрямо ответил Холландер. В итоге девяносто процентов ответов оказались неверными. Новая проблема на пустом месте. С остальными предметами дела обстояли лучше. Учительница английского явно была в восторге от него: усадила на первый ряд, заставила рассказывать о себе и отвечать на грамматически чудовищные вопросы одноклассников. Шейн быстро справился с заданиями и отпросился в туалет. Туалет на втором этаже был закрыт на ремонт, пришлось спускаться вниз. Сердце слегка сбилось, когда он увидел Илью. Тот сидел на низкой деревянной лавке, согнувшись в позе креветки, и грыз карандаш, читая учебник на коленях. Увидев Шейна, Илья широко улыбнулся и ткнул в его сторону карандашом: — Да ну нахуй! — Привет… — негромко сказал Шейн, протягивая руку. Рукопожатие здесь было почти обязательным. — Привет, привет. Ты здесь учишься? — Илья воткнул карандаш в свою копну кудрявых волос, — Хотя да. Очевидно. Шейн сел рядом. Он молча рассматривал лицо Ильи: даже с заметными следами недавних побоев оно было чертовски притягательным в дневном свете, падающем из больших окон. Холландер потянулся, приподнял учебник Ильи и усмехнулся, увидев алгебру. — Тут неправильно, — сказал он и уверенно забрал карандаш из кудрявого гнезда, — Должно быть вот так. Шейн начал объяснять, показывая в тетради. Илья придвинулся ближе, внимательно следя за движением его пальца по странице. Их плечи почти соприкасались. Шейн чувствовал жар, идущий от тела Ильи, и на секунду сбился. Когда он поднял глаза, их взгляды встретились на пару долгих секунд. — Наверное, всё, — тихо закончил Шейн, возвращая карандаш. В этот момент по коридору прошла завуч. — Розанов! К директору! — крикнула она на ходу. Илья тяжело вздохнул, собрал тетради и учебник в потрёпанный рюкзак, поправил пушистый вязаный свитер. Шейн сидел и смотрел на него снизу вверх, не в силах отвести взгляд. — Спасибо за помощь, — сказал Илья. На его лице снова появились эти характерные скобочки-улыбки. Он протянул свою большую мозолистую ладонь, и канадец пожал её в ответ, кивая головой вместо «пожалуйста». Оказывается, невежливость заразна. Шейну хотелось расспросить Илью обо всём на свете. Больше всего — понять, кто он такой на самом деле, почему его вызывали к директору и откуда у него эти чёртовы кастеты. Но задерживаться было нельзя: нужно было вставать с лавочки и идти наверх по исцарапанному линолеуму. На следующей перемене Шейн нашёл Никиту в спортзале. Тот играл в баскетбол с Соколом и парнями из параллельного класса. Среди них был и Илья. Розанов пропустил передачу, уставившись на Холландера, который стоял, прислонившись к косяку широкого дверного проёма. Жёсткий медно-оранжевый мяч тяжело шлёпнулся прямо ему под ноги. — Холландер, пасуй! — крикнул Никита. Шейн нехотя оторвал взгляд от Ильи, который явно смутился, и кинул мяч Задорову. — Это Холландер. Тьфу ты… — Никита отбил мяч об пол и прицелился, — Шейн Холландер, ученик по обмену. Илья первым шагнул вперёд и протянул руку. — Илья Розанов, — сказал он. Шейн пожал его ладонь. Пальцы Ильи были тёплыми и неожиданно шершавыми. Ему показалось, что Илья слегка провёл большим пальцем по его руке, задержавшись на секунду дольше, чем нужно. Их взгляды встретились — тяжёлый, цепкий взгляд. Ни улыбки, ни слов. Просто молчаливое, плотное внимание. Илья едва заметно прикусил нижнюю губу, но в следующую секунду резко отпустил руку Шейна, заметив в коридоре между раздевалками Олесю и каких-то парней. Выражение его лица мгновенно изменилось. — Илюш! — позвала Олеся. Она смотрела на него с такой отчаянной надеждой, что становилось неловко. Илья же легко проигнорировал её, словно её вообще не существовало, и продолжил забрасывать мяч в кольцо. — Олесь, да отъебись ты уже от него, — не выдержал Никита. Сокол пихнул его локтем и покрутил пальцем у виска, но было поздно. Олеся вспыхнула. Её лицо исказилось, глаза мгновенно наполнились слезами. Она резко развернулась и почти побежала по коридору. Шейн почувствовал острую жалость. Ситуация становилась все более неловкой, но все вокруг… молчали. И это начинало раздражать. Шейн начинал строить теории о том, что они все ненавидят Олесю, и именно поэтому не помогают ей, не заступаются за неё. — Она ебет уши Илье, — говорит ядовито Задоров, бултыхая ложкой в супе с непонятным содержанием, который Шейн так и не рискнул взять на пробу. Никита почувствовал вопросительный взгляд иностранца на себе, — Он ей нравится уже много лет. Но Илье всё равно, я думаю, у него другие заботы, — Холландер кивнул, отпивая тысячу раз остывший чай, напоминающий по вкусу воду с сахаром, — Ну, или другие девчонки, — он махнул головой в сторону Розанова, сидящего неподалеку и кормящего с ложечки хихикающую девушку с пушистыми кудрями. Они тепло болтали и громко смеялись, отчего Шейну стало немного не по себе. Какое-то щемящее чувство горько ударило его в солнечное сплетение.Он ещё раз посмотрел на Илью — на его уставшее лицо, усеянное свежими ссадинами и двумя пожелтевшими синяками, на золотые кудри, торчащие во все стороны, и на эту детскую, озорную улыбку, которая словно разрезала всю эту тьму. Илья был как большой камень — будто прожил уже несколько жизней, но остался нетронутым внутри. — Холландер. Идти. На биология, — пародируя робота, сказал Никита, подхватывая поднос с тарелками и унося его в мойку. После уроков они немного разминулись. У Шейна было время переодеться, пока Никита курил с Соколом и девчонками за школой. — Эй, ты домой? — спросил Розанов, падая рядом на скамейку и завязывая шнурки на ботинках. — Да, — чуть сглотнув, ответил Шейн и повторил для уверенности: — Да. А ты? — Да, — Илья расплылся в улыбке и чуть раздвинул ноги, так что его опасно горячее бедро прижалось к бедру Шейна, — В школе тебя любят. Такая симпатичная мордашка, — он медленно рассматривал лицо Холландера, задерживая взгляд на губах. — Я бы проводил тебя. Для безопасности, конечно. Шейн улыбнулся. «Такая симпатичная мордашка». Дома обязательно проверит это выражение в словаре — на всякий случай. — Никита не будет против? — спросил он. В этот момент их вдвоём окружили трое высоких лысых парней. Тяжёлые подошвы военных берцев встали прямо на корешок рюкзака Шейна. — Голубки, — презрительно выпалил один. Причём тут голуби? — мелькнуло у Шейна в голове. Он почувствовал, как Илья мгновенно отстранился. Напряжение повисло в воздухе тяжёлое, густое. Шейн искренне надеялся, что не получит пизды прямо в школе. Хотя, судя по всему, в этой стране и такое было вполне реально. — Илюх, ты чё, пидор что ли? — оскалился, судя по всему, главный, — Ты чё с этим хуём вообще сидишь? Шейн часто моргал, переводя взгляд с Розанова на его «друзей». Теплота и мягкость мгновенно исчезли с лица Ильи. Холландера грубо схватили за край куртки и резко выдернули из круга. — Вот ты где! — выпалил Никита, всё ещё с яркой улыбкой, но уже заметно напряжённый. — Пацаны, — он по очереди пожал всем руки, даже Илье, которого сегодня видел уже не раз. — Мой дружочек потерялся, мы уходим. Гамарджоба! Гамарджоба? — Блять, — выдохнул Никита, резко прижимая Шейна к себе и шепча почти в ухо: — Это гребаные скины. Как ты вообще их нашёл, Холландер? На пять минут оставить нельзя, сука. — Скины? — растерянно переспросил канадец. Дома Холландера ждала целая лекция. Никита развалился на кухонном стуле, крутя в руках бутылку колы, и начал вещать: — Слушай сюда внимательно, Джастин Бибер. Скины — это не просто лысые придурки в берцах. Это организованная хуйня. У них своя идеология, свои тусы, свои правила. Ненавидят всех нерусских, особенно «чёрных», кавказцев, азиатов… и таких, как ты — иностранцев. Для них ты — ходячая мишень. Гопники — те попроще, им похер на политику, им главное нажраться, отобрать бабки и поебать кому-нибудь мозг. Но и те, и другие могут запросто тебя завалить просто потому, что «не местный» или «рожа не понравилась». Никита сделал глоток и ткнул пальцем в сторону Шейна: — Ты не дома, Холландер. Увидел лысых в бомберах и высоких берцах — сразу разворачивайся и вали в другую сторону. Не смотри в глаза, не улыбайся, не пытайся быть вежливым. Задорову лучше не знать, что Шейн уже косвенно знаком с одной из субкультур. — И не общайся с Ильей, — в конце добавил Никита, доставляя вибрирующий телефон из заднего кармана. Шейн нахмурился, и Задоров закатил глаза, — Он сам с ними. Или я не знаю. Блять, просто послушай меня, если хочешь дожить до июня. Шейн не мог поверить, что Илья такой. Во всяком случае, все его поступки говорили об обратном. Хотя, может, он просто пытался втереться в доверие, а потом сдать его своим. Но и в это верилось с трудом. Розанов громко хлопнул старой деревянной дверью с облезлой белой краской. Пока скидывал ботинки, тяжело дыша от накатившей злости, он смотрел на эту гребаную дверь. Руки так и не дошли до банки с краской. Да и денег, честно говоря, тоже не было. Он мечтал проскочить мимо отцовской комнаты — бывшей гостиной — закрывая ладонью глаза, но это было бесполезно. Отец уже валялся на старом советском диване, крепко прижавшись красной толстой щекой к ковру, который висел на стене ещё с прошлого века. Когда Илюша был совсем маленьким и спал в этой комнате, он часами рассматривал узоры на ковре и представлял, как они двигаются, словно живые. Теперь же пьяный отец тыкался своей слюнявой мордой в тот самый пыльный цветок, размазывая слюни по тёмно-зелёным лепесткам. Розанов-младший тихо собрал пустые бутылки с пола, стараясь не издать ни звука, чтобы не разбудить отца и не вляпаться в очередной скандал. Едва касаясь пола, он вынес стекло на кухню и плотно закрыл дверь. На столе его встретила сковородка с застывшим жиром и присохшими кусками то ли мяса, то ли колбасы. Холодный ветер из распахнутой форточки трепал волосы и разносил пепел из переполненной пепельницы по подоконнику. Илья молча убрал со стола, замочил сковороду — авось отец когда-нибудь протрезвеет и вымоет. Уныло опустившись на табурет, он достал из кармана рубашки сигарету и закурил. Едкий дым сразу въелся в золотистые кудри и одежду. За окном, залепленным малярным скотчем и ватой, мороз вывел на стёклах красивые, но холодные зимние узоры. По дороге домой он долго думал о Шейне Холландере. И сам пугался этих мыслей. Этот новенький занимал почти всё пространство в голове. Россыпь веснушек на его лице, на которые садились снежинки, казалась Илье маленьким островком спокойствия — таким, в котором хотелось остаться навсегда. Холландер не был таким, как все. Он постоянно тусовался с Задоровым, наверняка рос в похожих условиях, но при этом оставался… другим. Он предложил Илье помощь с уроками. Даже Света, Светочка, никогда такого не делала — всегда говорила, что Розанов должен сам разбираться. В этом, конечно, был смысл. Но иногда очень хотелось простого, человеческого объяснения. Илья на скорую руку разогрел себе еду, громыхая тарелками, и, естественно, разбудил отца. Пока тот чахнул в туалете, Розанов-младший отчистил сковороду и быстро поел. — Здорова, — хрипло сказал отец, неловко переминаясь после вчерашнего. Илья уже давно не верил в это смущение — оно проходило после первой же бутылки. — Привет, — сухо ответил сын, домывая посуду. Он резко обошёл отца и быстрым шагом направился в свою комнату — переодеться в более удобную одежду для боёв. О боях без правил он узнал год назад именно от скинов. Многие из них были постоянными зрителями, а его тренер — вообще один из них. Деньги были не самые лёгкие, но быстрые и очень нужные. Долговые расписки отца уже втыкались ножами в дверь, а от голода сводило живот. Пару месяцев без нормального света и горячей воды чётко дали понять: выживать придётся самому. Первые деньги после боя пахли свободой. Новой одеждой, нормальной едой и первым шагом к закрытию долгов. А ещё они пахли кровью, залившей капу, и хрустом собственных рёбер. — Встать! — орали деньги, — Розанов, быстро поднимайся, сука! Деньги застряли между сломанных рёбер. Деньги обнимали его перед сном. Деньги утирали слёзы, когда он видел, как мать застёгивает куртку своему новому ребёнку от другого мужчины. Деньги щипали нос от запаха водки и жгли грудь после каждой стопки. И даже сейчас эти деньги одели его в тёплую зимнюю куртку и новый спортивный костюм. И скоро они покрасят его дверь, накроют стол и заплатят за отопление. Он вышел немного пораньше, хотел пройти мимо подъезда Задоровых в надежде увидеть Шейна. Вдруг ему сегодня снова нужно будет идти в магазин. Но Холландер и Задоров были заняты на тренировке в «Кристалле». Шейн улучшал свои показатели, восхищая Ромика и Никиту и разжигая задор других игроков. — Жаль, тебя нельзя поставить с нами на игру в воскресенье, — выдал «Лысый» Ромик, снимая шлем и проводя широкой ладонью по мокрым от пота густым волосам. Шейн ухмыльнулся. Без всякого лукавства ему было приятно это маленькое, но такое важное признание от сокомандника. — Почему нельзя-то? — вдруг подал голос кто-то сзади. Михал Палыч как раз проходил мимо и остановился, услышав разговор. Тренер сунул привычную зубочистку в угол рта и прищурился, оглядывая Шейна с ног до головы. — А действительно, почему? — прогудел он, — Я тут уже переговорил с руководством. Попробую поставить Холландера в заявку. Сначала, может, в третьё звено или на лавку, но если будет продолжать так же вкалывать — выпустим. Свежая кровь нам не помешает. Хоть кто-то играть будет, а не титьки мять на льду, да, Любимов? Рома закатил глаза и молча натянул шлем обратно на голову. В раздевалке раздался сдержанный смешок — команда медленно, но верно начинала принимать канадца. Уже не было тех косых взглядов и дебильных шуточек. Теперь Шейна чаще хлопали по плечу, звали в общую кучу после удачного упражнения и даже подкалывали — по-своему, но беззлобно. В этот момент Россия казалась чуть менее холодной и враждебной. В школе дела тоже постепенно налаживались. Шейна даже уговорили поучаствовать в ежегодном зимнем балу. — Нам катастрофически не хватает мальчиков, — низенькая Маша в огромных очках сложила ладони в умоляющем жесте и уговаривала его на чистейшем английском, — Пожалуйста, Шейн! Нужно выступить в парном вальсе. Холландер танцевал так себе, но Маша быстро добавила: «Там всё равно никто нормально не умеет», и это токсичное сравнение почему-то придало ему уверенности. Никита, услышав новость, заржал на всю столовую так, что подавился компотом. Соколу пришлось колотить его по спине, чтобы тот не захлебнулся. — Ты ещё не понимаешь, во что вписался, — хохотал Задоров, вытирая слёзы, — Это будет пиздец, брат. Отказываться было уже поздно — первая репетиция назначена на сегодня, сразу после уроков. Пока Шейн сидел с Машей и разбирал домашку по русскому, Никита курил на улице с пацанами. Холодный ветер трепал дым. — Сегодня точно в катку валим, — сказал Никита Соколу, глубоко затягиваясь, — А Шейн у нас, блять, на бальные танцы. — Чё за бальные танцы? — с искренним интересом спросил подошедший Илья. Задоров с Соколом переглянулись и прыснули со смеху. — Машка уговорила его на эту ебальную зимнюю историю, — давясь смехом, объяснил Никита, — Теперь наш канадец танцует вальс. Он тут же изобразил вальс прямо на школьном крыльце, обхватив рукой невидимую партнёршу. Пацаны заржали ещё громче. Маша заметно дрожала, когда Илья подловил её у кабинета литературы. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и смотрел на неё тяжёлым, цепким взглядом. — Я тоже хочу танцевать вальс, — спокойно сказал он, гипнотизируя взглядом коридор в поисках Шейна. — Х-хорошо… — чуть запнувшись, ответила девушка, — После уроков в актовом зале. Илья убрал руку со стены, давая Маше возможность прошмыгнуть мимо. Она тут же убежала к подругам, почти припустив рысью. — Илья! — его имя ещё никогда не звучало так радостно. — Шейн, — ответил Розанов, и на его лице сама собой появилась мягкая улыбка. Голос прозвучал неожиданно тепло, — Я слышал, ты танцуешь для бала. Холландер заметно покраснел и потёр шею рукой. — Да… Я случайно согласился. Никита сказал, что это будет не очень весело. — Я тоже буду танцевать, — Илья поправил лямку рюкзака и слегка подмигнул, — Так что нам с тобой точно будет весело. В актовом зале было холодно и пыльно. Старый паркет жалобно скрипел под ногами, тяжёлые бархатные шторы едва пропускали тусклый зимний свет. Из стареньких колонок тихо звучал вальс Штрауса — немного заезженный, но всё ещё сохранявший свою торжественную красоту. Людмила Сергеевна, строгая женщина лет пятидесяти, хлопала в ладоши, пытаясь навести хоть какой-то порядок среди хаотично перемещающихся пар. — Выше голову! Плечи расправить! Это вальс, а не похоронная процессия, я вас умоляю! Выяснилось, что большинство девочек сегодня готовились к какому-то исследовательскому конкурсу, и в итоге Илья и Шейн остались без пары. Розанов на секунду испытал острую горечь разочарования — ещё одна возможность провести время рядом с Холландером чуть не ускользнула. — Илья и… — Людмила Сергеевна взмахнула рукой, подыскивая имя. — Шейн, — тихо подсказала Маша, стоявшая рядом. — Шейн. Пока репетируйте вместе. Они переглянулись. По спине Шейна пробежала горячая волна, словно кто-то высыпал ему за шиворот горсть раскалённых камней. Илья сделал шаг вперёд, чуть игриво улыбнулся и протянул ладонь. — Могу ли я украсть вас на мгновение? — спросил он низким голосом, с лёгкой, почти неуловимой хрипотцой. Краснощёкий Шейн быстро кивнул. Илья одним уверенным движением притянул его ближе к себе. Рука осторожно легла на талию Холландера. Шейна легла в ладонь Ильи. Их пальцы соприкоснулись, сухая, шершавая кожа против чуть холодной канадской. — Раз-два-три, раз-два-три! — командовала Людмила Сергеевна, — Легче, мальчики, легче! Илья вёл уверенно, почти жёстко. Шейн старался не отставать, но пару раз всё-таки наступил ему на ногу. Вместо раздражения Илья только тихо усмехнулся и чуть сильнее сжал пальцы на его талии, словно помогая удержать равновесие. — Не напрягайся так, —шёпотом сказал он, когда они сделали очередной поворот, — Я тебя держу. Они кружились в полутёмном зале. Дыхание Ильи иногда обжигало висок, а его потные руки то и дело выскальзывали из их замка рук, чтобы Розанов мог вытереть пот о штанину. У Шейна безумно билось сердце, а в голове взрывались то ли петарды, то ли сосуды. Внезапно в актовом зале было уже не холодно, а даже очень жарко. Тяжёлый запах парфюма и сигарет, такой узнаваемый, словно дымкой сжимал его талию ещё сильнее. И каждый шаг, сопровождаемый одобрительным кивком и не сползающей улыбкой с лица Ильи, сводил Шейна с ума. Розанов считал каждую веснушку на лице, и боялся сделать лишнее движение, боялся надавить, словно в его руках не канадский хоккеист, а сухие цветы. На одном из особенно плавных поворотов Илья слегка наклонил голову. Их лица оказались совсем близко. На секунду всё замерло. Шейн почувствовал, как участился пульс, а Илья — как дрогнули пальцы на его талии. Ни поцелуя, ни каких-то слов. Просто это короткое, почти болезненное мгновение близости, после которого оба одновременно отвели взгляд. — Хорошо! — наконец крикнула Людмила Сергеевна, — На сегодня хватит. Розанов, неожиданно хорошо ведёшь. Холландер, больше доверяй партнёру, не будь таким деревянным! Шейн кивнул, чувствуя, как горят щёки. Отпускать руку Ильи почему-то не хотелось. Тот тоже не спешил: его пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно, прежде чем разжаться. — Следующая репетиция состоится, — Людмила Сергеевна начала сообщать какую-то очевидно важную информацию, но Холландер и Розанов жили ещё в том самом моменте, в движении и в общем учащающемся пульсе. Когда они наконец вышли из актового зала в полутёмный коридор, тишина вокруг казалась особенно густой. Снег за окнами падал медленно и бесшумно, приглушая все звуки школы. — Ты сейчас пойдёшь домой? — тихо спросил Илья, засовывая руки в карманы куртки. Шейн молча кивнул. Дар речи куда-то пропал. — Можно я провожу тебя наконец? — Илья спросил это почти буднично, но в голосе проскользнула едва заметная хрипотца. У Холландера в груди неприятно и сладко заныло. Этот чёртов Илья спрашивал разрешения проводить его до дома, который находился буквально в двух шагах от его собственного. Шейн почти ничего не знал о нём — только обрывки слухов, синяки на лице и то странное, ничем не обоснованное чувство безопасности, которое он испытывал рядом с ним. Рациональная часть мозга кричала, что это глупо. А другая — та, что сейчас отвечала за сердцебиение, — просто хотела сказать «да». — Я позвоню Никите, — наконец выдавил он. Пока Шейн говорил с Задоровым, Илья стоял рядом и спокойно закручивал вокруг шеи свой старый чёрный шарф. Он слушал, как Холландер сладко врёт своему другу и ухмылялся. Когда тот закончил разговор, Розанов слегка наклонил голову: — Хорошо врёшь. Почти поверил. Они вышли на улицу. Мороз сразу ударил в лицо, но идти рядом с Ильёй было неожиданно тепло. Снег скрипел под их ботинками, фонари тускло освещали пустой двор. Илья шёл чуть ближе, чем обычно, иногда их плечи случайно соприкасались. Ни один не решался заговорить первым. Шейн краем глаза ловил профиль Ильи — разбитую губу, которая уже почти зажила, золотистые кудри, выбивающиеся из-под шапки, и спокойное, немного усталое выражение лица. А Илья время от времени бросал короткие и осторожные взгляды в ответ. На улице уже стояла плотная зимняя темнота. Только жёлтые прямоугольники окон многоэтажек тускло освещали заснеженные дворы, да редкие фонари отбрасывали длинные дрожащие тени на утоптанный снег. Мороз щипал лицо, а каждый выдох превращался в густое белое облачко. Шейн вдруг остановился и указал пальцем куда-то за крыши домов. Там, едва заметный в разрыве между панельками, тускло поблёскивал золотой купольный крест. — Что там? — Илья прищурился, пытаясь разглядеть здание сквозь морозную дымку. — Церковь, — ответил Розанов, и вытер варежкой лицо, смахивая с ресниц налипший снег, и посмотрел в ту сторону дольше обычного. В его голосе проскользнуло что-то непривычно мягкое, — Мы можем сходить туда, если хочешь.