Берлинская стена

      Попытка зайти домой тихо провалилась с грохотом падающей на порог связки ключей. Из глубин квартиры послышался негромкий жалобный мат, значит — я разбудил рыжика. Обидно, но ожидаемо. Путаясь в дурацкой шнуровке ботинок, чудом удержал равновесие, попутно восхищаясь собственным навыком балансировать на одной ноге. Ну, не упал же? Вот и молодец!       Из спальни донеслись тихие, шаркающие шаги босых ног, а через несколько секунд перед глазами появился сонный, чуточку помятый и такой очаровательный в своих пижамных штанах Тони. Меня бросило в ледяной пот: от его мягкости, от его уютности, а я…       — Если ты надеешься, что я поеду за документами без тебя — ты сильно ошибаешься, — хрипло буркнул он, утыкаясь носом мне в щеку. Вздохнул, постоял так пару секунд, скривился и сделал шаг назад. — Не забудь сходить в душ. Ты воняешь бухлом, и твои блестки… ну, они везде. Вряд ли с этим можно что-то сделать, зато будешь самый нарядный в эмиграционке.       И, сморщив милый веснушчатый нос, он свалил обратно в спальню, а я смотрел в спину и чувствовал себя мудаком. Мудаком, который выбрал себя.       И вроде бы это правильно: нас всю жизнь учили ставить «я» на первое место, не позволять другим прожимать и выдвигать требования, но есть в этой парадигме какое-то противоречие… сонный пьяный мозг не мог справиться со сложной обработкой данных, так что, добравшись до спальни через добрый час, я провалился в беспокойный сон, каждый раз дергаясь от легких прикосновений Антона.       Утро — нихуя не милосердное. Оно с первых же секунд пробуждения напомнило о том, как знатно я проебался и согрешил, причем начало свою кару с пронзающей черепную коробку головной боли. Я мысленно настроился на хуевый день, полный самокопания и самоуничижения, но жизнь, видимо, решила поиздеваться, и все шло как нельзя гладко: мы встретили по пути знакомых, что затащили нас в свою кофейню и угостили вкуснейшим флэтом, в миграционной службе вообще не было очередей и затыков, и все шло охренительно легко.       Издевательство. Тони еще такой ласковый стал, поддерживающий: в глаза заглядывал, водичку приносил, даже свои любимые очки отдал, потому что в них стекла темнее, а надо мной солнце издевается.       Я же сидел чернее тучи. Старался улыбаться, жаться ответно, гладить по рыжим волосам, но искусственно дистанцировался. Мой умный мальчик в душу не лез, воспринимал мое отчуждение как похмелье и недосып, и быстро отстал от меня: уткнулся в свой телефон, достал из сумки айкос и больше не инициировал диалог.       Мне было больно на него смотреть. Аномально, мучительно — будто сетчатку обжигало, и слезы наворачивались сами собой. Черные очки спасали, но… недостаточно. Как жить в реальности, где я оказался пидорасом и предателем — я пока не знал. Мысли ебали головушку, не давали ни секунды передышки, и на редкость дружелюбная берлинская реальность будто контрастировала с моим состоянием. Собственный грех ощущался… странно.       Я понимал, что сделал что-то плохое. В общепринятом смысле: будучи в отношениях, переспал с другим, даже не спросив его имени. Хах, вот второй пункт пытался как-то царапнуть, что это неприлично и вообще безнравственно, но я очень быстро пришел к выводу, что как-то похуй. Не цепляет. Не задевает ни капли: хороший секс не обязательно предполагает, что твой партнер окажется хорошим человеком. В моем случае — почти всегда не предполагает. Так что, может быть, я даже сам себя защитил от какой-то очень нездоровой хуйни, решив не знакомиться с тем красавчиком.       А вот Тони был хорошим. Светлым, поддерживающим, улыбчивым, ласковым и совершенно не заебывающим. С ним было комфортно и в быту, и в решении бесконечных миграционных проблем, и в обычные спокойные вечера, когда мы оба, совершенно затраханные непростой и негламурной работой, растекались по нашему матрасу, и все, на что были способны, это просто передавать друг другу пачку чипсов.       Такого человека хотелось видеть рядом долго, очень долго, навсегда. И знать, что можешь на него положиться в любой момент: и в радости, и в беде. Вообще, это были мои первые осознанные отношения, даже если начались почти незаметно. И я любил, ценил и уважал Тони. Во всяком случае, был в этом уверен.       Но секс… как-то задвинул это в себе. Заткнул, попытался проигнорировать. Проще говоря — пытался сам себя наебать. Но два пассива в одной постели — ситуация патовая.       И вот, наверное, меня сорвало. И осознать эту реальность не получалось.       Я искренне считал, что уже наебался и пришел в состояние покоя. Что одноразовые и не очень связи, в которые я почти без разбора вступал лет в восемнадцать-двадцать, уже должны были дать понимание, что самое важное в члене — человек, приделанный к его другому концу.       Там, где можно найти поддержку, преданность и понимание, не всегда найдется нужный уровень страсти или взаимной вовлеченности. Сейчас мне кажется, что в одной реальности хороший, качественный, регулярный секс и полное взаимопонимание, принятие и вообще что-то «здоровое» — не пересекаются. Идут эти две крайне важные категории в параллели, и не хотят никак сливаться в единую линию. Выбор без выбора.       У Тони все идеально: и его личность, и красота, и какая-то неидентифицируемая особенность, что заставляет меня раз за разом залипать на нем. Не знаю, любовь, или как правильно назвать это чувство, но с ним было удивительно хорошо. Так, что хотелось домой, в объятия рухнуть и прижаться, зарыться носом в шею, подставить коротко стриженный затылок под тонкие пальцы и даже задремать. Покой, который окутывал рядом с рыжиком — стоил того, чтобы отдать даже любимый мизинец.       И наебывать самого себя получалось несколько лет. Если не заглушить, то проигнорировать.       А потом голод начал расти, и как ебучий дементор тянуть из меня силы. Его вроде как удавалось унять: подрочить, поиграться с Тони, посмотреть какую-то задорную порнуху или объездить любимый дилдо, но… я не сразу разобрался в себе. Не сразу смог вычленить и придать форму странному чувству, что разрасталось в душе черной дырой: рыжик меня может, и хотел, но не хотел.       В нем просто не было нужного мне уровня страсти и жажды — он предпочитал сам подставиться, выгнуться, раскрыться. Томный и сладкий, мягкий, шелковый — он охуенный, но просто не мог мне дать необходимое. И даже не знал об этом. Да я и сам не знал… или знал? Не верил? Пытался самому себе казаться лучшим человеком?       Тони умеет любить. А мне нужно было, чтобы меня ебали.       Чтобы драли, как оголодавшую суку, чтобы я чувствовал чужое желание кожей, загривком, да блять шестым чувством. Чтобы от мужика несло неконтролируемым животным желанием, удерживаемым только нормами морали и принципом согласия. Чтобы я на себе ощущал чужой взгляд — поплывший, жгучий, очень настойчивый. Такой, которому не хочется сопротивляться, невозможно отказать.       Я искал это ощущение, изнывал без него, мучился так сильно, что в итоге сорвался с цепи самоконтроля и был готов рухнуть на колени перед любым, кто даст мне нужную подпитку. И проебал момент, когда это можно было еще остановить. Наверное, проигнорировал, ведясь на чужой напор и прямое приглашение, откровенное желание. Я так хотел этому поддаться, так пиздецки желал ощутить, что мужик хочет меня, что не смог отказаться. Просто не смог.       Теперь я себя сожру за это.

***

             Я должен сбежать.       Необходимо деться куда-то и спасти Тони от себя. Стереть следы моей грязи с идеальной молочной кожи, которой я пачкаю его при малейшем прикосновении. Я и есть грязь, во мне не осталось и следа от того человека, которого он знал, и только мое исчезновение может все исправить. Тони заслуживает лучшего. Он заслуживает честности.       Я лишаю его выбора своим присутствием.       Рыжик узнает. Точно узнает. Почувствует фантомные чужие следы, запах, поймет по моему изменному состоянию, раскусит. Или встретит того чувака, да. И тот ему все расскажет, все. Как я скулил под ним, как насаживался, не признался, и теперь позорным червем извиваюсь в желчи, каждый день задыхаясь под лавиной собственной лжи.       Я должен исчезнуть. В другой город. Или район. Не попадаться ему на глаза.       Он просто не осознает, с каким дерьмом живет. Даже не догадывается: улыбается, привычно, тянется за прикосновениями, сам целует и обжигает теплым дыханием коченеющую в ужасе шею. Мне хочется кричать, чтобы не трогал, не смел приближаться, не пачкался об меня. Тони просто не знает, и поэтому ему нормально. Поэтому я все еще не встретил в его взгляде презрение и отвращение.       Я должен защитить его от себя. Он возненавидит все, что связано со мной, ему будет больно и противно. Как ему отмыться? От той грязи, что следует за мной? Она грязными пятнами мажет идеально вымытый пол. Скрипучий. Каждый звук врезается в голову отравляющим напоминанием.       Сбежать. Туда, где он меня никогда не найдет, чтобы не попадаться ему на глаза. Он не должен мучиться от того, что каждый свой день проводит с дерьмом. Не должен страдать, никогда.       Я все это заслужил. Каждый всплеск колючего тока по коже, что повышает пульс и температуру тела, каждый спазм в желудке, каждый напряженный нерв. Я заслужил, потому что я сука и предатель. Потому что обманул, пошел на поводу у своих желаний и изранил Тони, даже если он этого еще не знает. Узнает. Разобьется.       Он хрупкий, там, глубоко внутри. Ранимый — я видел, как он переживает острые моменты. И взгляд его сейчас такой… полный сострадания: он переживает за меня. Просто потому, что пока не знает, какая я тварь. Я — предатель.       Мне надо сбежать.

***

      Рутина стала моим личным палачом: если днем, работая в кофейне, я был постоянно окружен людьми, общением и шумом, что отлично отвлекало от разъебывающих голову мыслей, то вечерняя смена на фасовке — оставляла наедине с персональными демонами, и спастись от них не было ни малейшего шанса.       Флэт уайт, американо, раф, матча-латте… я сука, я тварь, я предатель. «Оу, Джеффри, рад видеть! Тебе как всегда?..» — я мразь, я его не заслуживаю, мне надо сбежать.       По вечерам, промерзая до костей на фасовке замороженной рыбы, я переставал чувствовать пальцы и лицо, несмотря на перчатки, шапку и шарф. Это давало некое облегчение, позволяя сфокусироваться на болезненных ощущениях в теле. Ненадолго. Потом снова иглами под кожу, током нервной острой боли в зубах и деснах, мелкой дрожью в пальцах, накатывающей асфиксией и неспособностью сосредоточиться ни на чем, кроме бесконечного шума в голове.       Дни слились в рваный моток мыслей и страхов: мне не было покоя ни дома, ни на работе, ни среди людей, ни, тем более, наедине с самим собой. Тони пытался спрашивать, уточнять, заботиться, но я понимал, что единственное хорошее, что могу сделать для него — отстраниться.       Я не знаю, сколько прошло дней с той злоебучей тусовки. Сколько демонов выгрызли клочки моей души за это время, сколько гнева и боли я проносил в сердце. Тело не справлялось: я перестал есть, и сам не заметил этого, пока любимые шорты не отказались держаться на бедрах без ремня.       Очень хочется продезинфицировать голову. Изнутри.       И все тело. Кожу содрать и залить все антисептиком, чтобы чистый, новый, воссозданный я смог просто раствориться и исчезнуть, никогда больше не прикасаясь к свету моего Рыжика.       Красное вино выглядит как лучший дезинфектор. Две бутылки за семь евро — двойная удача, тем более, это испанское. Тони как раз уехал к родителям с ночевкой, а значит я могу… что угодно делать, в принципе. Не то чтобы он накладывал на меня какие-то ограничения, но, очевидно, моя голова готова взорваться, когда рыжее веснушчатое чудо находится в шаговой доступности.       Молюсь о шансе на передышку. И о том, что алкоголь позволит отключить лишние голоса, осуждающе рассказывающие мне, какая я тварь. Знаю, помню, не сопротивляюсь, но, мать вашу, заткнитесь хоть на пять минут!       В квартире прохладно и совсем тихо. Обычно у нас не затыкается какая-то фоновая музыка, видосики на ютубе, или просто бубнит, периодически взрываясь триггерными звуками, чей-то ТикТок. Без него тихо и в помещении, и в голове, но я с порога врезаюсь в коробку с доставкой, которую никто не распечатал.       Что-то опять заказал Тони. Учитывая его предпочтения — очередные секс игрушки, которые он, кажется, просто коллекционирует. Потому что даже если каждый день пробовать новые, то ебаться потребуется месяца три без остановки. Не замечал за ним такой гиперсексуальности. Конечно, иногда я заставал его за играми со своей красивой задницей: любовался, дрочил, присоединялся и изредка даже сам трахал его, но секс не был какой-то часто взаимной историей в нашей паре — мы предпочитали каждый сам по себе.       Даже не пытаюсь распаковать посылку, зная, что какая-то очередная, в буквальном смысле, хуйня, будет мной положена не в то место, а Тони будет паниковать и ругаться с курьерами, типа ему что-то не привезли. Так что пусть сам разбирается, а меня это ебать не должно. В прямом и переносном смысле.       У меня есть парочку своих, и, честно говоря, даже не помню, когда ими пользовался. Потому что три недели, чертовых три недели, я не хотел жить и жрать, не то что дрочить.       Горячий душ, аромат очередного шампуня, уход за собой и фантазии о вине возвращают желание жить. В голове уже тридцать минут тишина — благословение, не иначе. А еще можно по квартире пройти босыми мокрыми ногами и не надо сразу вытирать пол. Потом, это все потом. Мне нужно выгрызть у судьбы эти мгновения тихой безопасности, пока я не двинулся мозгами окончательно.       Музыка на телефоне, колонка, старый трек из прошлой жизни, до эмиграции, и будто бы все нормально.       Зависаю у шкафа, и ловлю себя на мысли, что не хочется надевать привычные пижамные штаны в клетку. День какой-то особенный, точнее, вечер: спокойный, будто… не было ничего. Будто жизнь вошла в привычную колею, и все ужасы трех недель скрыты за заботливой ширмой в сознании. Может, потому что я один, а Тони, мой прекрасный рыжий мальчик — далеко, и мозг не пытается сам себя изнасиловать?       Тянусь к гипюровому черному платью — давняя покупка, так и не нашедшая повода. Еще в детстве я доставал из шкафа платья мамы, когда оставался один вечером после школы, и мне безумно хотелось их примерить, принарядиться и покрутиться перед зеркалом, и выглядеть так красиво, так необычно! Интуитивно я подозревал, что это должно быть странно: мальчики ходят в джинсах и шортах, а в платьях — только девочки.       Странно, но не «неправильно», никогда не «неправильно».       Ни в десять лет, когда изучив все доступные платья, юбки и сарафаны, я с папиной рулеткой измерял высоту каждой пары каблуков, впервые примерил самые высокие шпильки и чувствовал себя просто охренительно. Но, ожидаемо, сразу же разбил колено об угол табуретки. Ни в двенадцать, когда решился надеть темно-зеленое, бархатное, откровенно безвкусное мамино платье, и впервые ощутил себя… красивым? Привлекательным?       В четырнадцать я уже более придирчиво выбирал вещи из маминого гардероба, ходил на секонды и втихаря таскал в раздевалку не только пацанские худи и джинсовки, но и тонкие, скользящие по телу платья. Это ощущалось как… я. Конечно, такую формулировку я придумал гораздо позднее, уже здесь, в Берлине, когда спокойной мог накрасить глаза, надеть колготки и не рисковать огрести по морде. Но в это образе я был будто бы «дома». Будто нашел, наконец-то, то, что давно искал.       Платье скользит по телу, и я любуюсь собой в отражении, скользя ладонями по талии. Идеально. Я словно шел десять километров в узких резиновых ботинках на три размера меньше, и наконец-то сменил их на любимые мягкие тапочки: правильно, комфортно, все на своих местах.       Мне хорошо.       И бутылка красного в руке появляется как по волшебству, и цветочно-кисловатый вкус на языке, и сигарета — ну обещал же не курить дома, вот такой я плохиш — все идеально правильно. Для меня. Только для меня.       Почему я так редко думаю о себе?       Потому что каждый раз это приводит к какой-то беде.       Тоже верно, но… заткнись.       Музыку погромче — не настолько, чтобы получить пиздюлей от соседей, но достаточно, чтобы заглушить голоса в голове, которые внезапно решили напомнить о себе. Негромко, навязчиво и раздражающе: как комар в спальне слишком душной ночью, которого даже прихлопнуть — лень. Вот и звенит, звенит, бесит и тревожит неспокойную голову. А так хорошо все начиналось…       Я им всем не дам. Мыслям, в смысле. Заставлю их заткнуться, потому что я — главный. Пау-пау, ебучие мысли! Здесь Стэн, а значит нет места мозгоебле, есть только музыка, охренительно сидящее платье, в котором я выгляжу просто как соска, и дурацкие популярные песенки середины десятых, когда все было легко и безопасно. Здесь только Стэн, и никакого Стаса — никто больше не рискует получить по морде за то, что хочется вертеть задницей в кружевах.       Это Стас был ссыклом, не мог принимать свою натуру, а Стэн! Он другой. То есть я. Я другой — да. Я смелый, принимающий себя, и…       Стас-пидорас.       Сдерживаю изо всех сил порыв расхуярить бутылку о стену. Берлин — не место для лишнего драматизма. Не дома — тут соседи, тут очень много внимания и слишком проактивных граждан, всегда готовых пожаловаться на твое дрянное поведение. Бить посуду нельзя, кричать матом нельзя, громко музыку включать — тоже нельзя, зато быть собой — можно. Как же странно.       Окна распахиваю, чтобы курить и не получить пизды от Тони за запах сигарет в доме. Я в клетке. Все время в клетке: подстраивайся, подстраивайся, или тебе прилетит. Под чужие правила, чужие ожидания, чужие требования. Когда я потерялся? Почему МОИ желания — стали предвестниками провала в ебучую бездну самоистязания?       Вино в руке — не спасение, обидно. Хотя вкусное, и пьется так хорошо, что половина бутылки уже во мне. Звенящие комары мыслей все еще кружат вокруг меня, а я кружу под музыку. Надо себя снять на видео, да. Просто на память: какой я могу быть, когда такой идеально-пьяный, идеально-истерзанный, идеальный в платье. И кружево подчеркивает бедра, а если раздвинуть ноги, то… мне нравится осознавать, что я мужчина, и на мне надето именно это. Никогда не чувствовал себя женщиной, не хотел ею быть, но в платьях я на своем месте. Дома. Именно в длинных, обтягивающих, скользящих по коже, подчеркивающих тощую талию и рельефные плечи.       Мне чего-то не хватает. Не только пары глотков, но и туфель, конечно же. Они одни, но любимые, высокие и неудобные настолько, что давят даже в локтях. Но я иду в них как дива, синхронизируя шаги с мелодией, танцуя, артистично выламывая туловище в дверном проеме в такт музыке, чувствуя дискомфорт в ногах и блаженный кайф в голове.       В зеркале — снова я. И в этот раз красивый.       Руки на бедрах, по ткани, по коже. По плоскому животу в кружеве, к напряженным соскам, к шее, и короткими ногтями прочертить белесые следы. Хочу себя. Хочу, чтобы меня хотели. Чтобы юбку задрали, нагнули, вдавили ладонь в лопатки и грубо раздвинули ноги. Чтобы колени болели от жесткого пола и трения, а лицом — в кровать, и задыхаться, пока растягивают, смазывают, вставляют. Когда мучительно-сладко, томительно-жарко, немного больно, но надо, охуеть, как необходимо.       Голод, неутолимый, ненасыщаемый, захватывает все мое тело. Не внезапно — очень даже ожидаемо. Каблуки бесят, не держат, и я откидываю их в сторону, босиком направляясь к кровати. Там есть… не пища, не насыщение, не секс, нет. Там есть игрушка, которая сейчас может помочь справиться, подкинуть удовольствие как перекус в бесконечном ожидании основного блюда, содрать с кожи этот раздражающий, томительный зуд. Временно, но можно закрыть глаза, можно представить, можно провалиться.       Хорошо, что руки две, потому что отпускать бутылку вина я принципиально не хочу. А любимый розовый мальчик на присоске в одно движение крепится на стенку на нужном уровне. Ну надо же, насколько часто я сам себя ебу, что даже не приходится примеряться?       Смазка находится там же, рядом, и я сползаю на колени, щедро вымазывая дилдак в ней. Красивый. Я — красивый. На мне охуенное платье, у меня потрясная задница, и если я закрою глаза, то в голове обязательно появится тот самый мужик, который будет хотеть, как надо. И драть как надо.       Когда вино успело закончиться? Обидно. А в голове блаженный шум… ладно, может, и не обидно. Может, так и надо. Тем более, вторая бутылка есть.       Хотел бы, я чтобы вино слизывали с тела. Кусали кожу через кружевную ткань, оставляли отметины и следы. Чтобы задрали юбку, как сейчас, стянули белье со вздернутой задницы, как сейчас, и также медленно, мучительно-сладко натягивали на член… не искусственный, как сейчас, а настоящий. Чтобы жарко, пошло, липко и контролируя каждое движение. Я хочу больно, но не слишком сильно, чтобы мне каждым толчком напоминали, где я и на каком месте.       Киберкожа не сравнится с настоящей, но ощущение игрушки, заполняющей изнутри, питает внутренних демонов, или кто там во мне восторженно орет? Мне не хватает сильных руки на талии и горле, не хватает грубого мужского хвата, но я насаживаюсь на дилдо до соприкосновения задницы со стеной, и это чертовски хорошо, охуительно много, невыносимо мало.       Тони, Тони… он не даст. Не даст этого ощущения, не даст этого распирания, не даст необходимого напора. Он такой же как я — потребитель, и все его игрушки — тому доказательство.       И пока я трахаю себя, я не ощущаю сытости, я не получу то, что мне надо, но хотя бы в эту минуту, пока слишком большой для меня, и оттого охренеть какой любимый, ненастоящий член проникает в меня, распирает, давит и дразнит — я могу не думать о рыжике, не думать о сегодня и завтра, а просто ебать себя об дилдак. И проваливаться в свой низменный кайф, где я все еще в охуительном платье, со спущенными трусами, на коленях, у стены, и во мне уже достаточного алкоголя, чтобы стонать на всю комнату — не стыдно.