Уже не вернуть/There's no turning back now

Мне двадцать, я помню, что было в восемнадцать —

Дешёвое пиво, чужие подъезды.

Мы так боялись с тобой расставаться,

Но, видимо, было не время, не место.

***

Майский ветер дул с востока, принося с залива запах соли и водорослей. На высоте двадцатого этажа он становился резким, почти зимним — забирался под одежду, кусал открытые участки кожи, трепал волосы. Юи сидела на самом краю крыши, свесив ноги в пустоту, и смотрела, как внизу, в лабиринтах Сибуи, зажигаются вечерние огни. Двадцать лет. Сегодня ей исполнилось двадцать. Она не отмечала. Не было ни торта, ни свечей, ни дурацких колпаков, ни пьяных друзей, орущих «С днём рождения» на три голоса. Только она, пачка дешёвых сигарет «Ларк», потёртая зажигалка с выцарапанной буквой «М» и эта крыша. Их крыша. Её и Майки. Место, о котором не знал почти никто, а те, кто знал, предпочитали забыть. Юи закурила. Дым обжёг горло, проник в лёгкие, смешался с кровью. Она задержала его на секунду дольше, чем нужно, и выдохнула — медленно, наблюдая, как ветер рвёт серую струйку в клочья. Двадцать лет. Дата круглая. Как ноль на счётчике жизни, который обнулился два года назад, стоило ему уйти. Она поднесла руку к лицу, разглядывая костяшки в тусклом свете городских огней. Зажившие. Ровные. Никаких ссадин, никакой опухоли. Только шрамы — тонкие, белые ниточки, въевшиеся в кожу навсегда. Она провела по ним большим пальцем. Кожа больше не болела. Загрубела. Заросла. Как и она сама. Волосы, те самые — обкромсанные когда-то по-пацански, криво, чуть ли не маникюрными ножницами в школьном туалете, — теперь отросли до плеч. Тяжёлое каре. Неровное, потому что стриглась она сама, без зеркала, просто убирая то, что мешало. Она заправила прядь за ухо, чувствуя, как волосы скользят по пальцам. Непривычно. Чужеродно. Словно не её. Юи повернула голову и встретилась с собственным отражением в тёмном стекле вентиляционной шахты. Из темноты на неё смотрела женщина. Не девчонка. Не тот сорванец в драной толстовке на три размера больше, что угоняла байки и хохотала в лицо смерти. Женщина. Прошедшая многое. Слишком многое для своих двадцати. Шрам под левым глазом — тонкий, косой, память о той драке в переулке Синджуку, когда парень из Мёбиуса замахнулся арматурным прутом, а Майки успел дёрнуть её за шкирку назад. Прут прошёл в сантиметре от виска, но кончик всё равно рассёк кожу. Крови было море. Майки потом сидел рядом на бордюре, зажимал рану какой-то тряпкой и молчал. Она тогда смеялась, говорила: «Будет шрам как у пирата». Он не смеялся. Просто смотрел. Ещё один шрам — на виске, скрытый под волосами. Подарок от той же банды, но в другой раз. Она закрыла собой Баджи и получила рукоятью ножа по голове. Глубокое рассечение. Крови было столько, что волосы слиплись в тёмно-красный колтун. Баджи потом три дня ходил сам не свой и даже есть перестал. Третий — на рёбрах. Тонкий, вытянутый, как след от кошачьего когтя. Нож. Давно. В самом начале, когда она только прибилась к Тосве и доказывала, что не обуза. Доказывала так рьяно, что пропустила выпад. Лезвие скользнуло по рёбрам, распороло кожу и мышцы до кости. Юи тогда не закричала. Просто прижала руку к боку и добила противника. А потом упала. Майки потом сказал: «Ещё раз так сделаешь — сам тебя прикончу». Она ответила: «Сначала догони». Он не улыбнулся. Но взгляд смягчился. Был ещё один шрам. Она не показывала его никому. На внутренней стороне бедра — тонкая белая линия, почти незаметная. Не из драки. Из той ночи, когда они с Майки трахались на полу «падика», и рядом валялся осколок разбитой бутылки. Она не заметила, как порезалась. Заметила только утром, когда кровь уже запеклась на коже. Майки тогда сказал: «Надо было сразу сказать». Она ответила: «Я не заметила». Он промолчал. Но в следующий раз расстелил на полу свою куртку. Синяки зажили. Все до единого — и те, что ставил отец в пьяном угаре, и те, что оставляли уличные драки. Костяшки заросли. Рёбра не ноют по ночам. Тело — умная машина, оно чинит себя, даже когда душа не хочет. Но шрамы остались. Как напоминание. Как карта местности, по которой она прошла босиком. Юи усмехнулась своему отражению и отвернулась. Закурила новую сигарету. Щелчок зажигалки — и снова дым, снова ветер, снова пустота. Жизнь пошла по пизде. Это даже не метафора. Это констатация факта. Квартира-студия на окраине Сибуи — десять квадратных метров вместе с санузлом. Плита на одну конфорку. Холодильник, который гудит как трактор. Продавленный футон в углу и картонная коробка, заменяющая стол. Работа в круглосуточном магазине — ночная смена, с десяти до шести. Начальник, усатый мужик Танака, первое время орал на неё за всё подряд, пока Юи однажды не уложила пьяного дебошира лицом в пол одной левой. После этого он перестал орать. Просто молча подписывал график. Денег едва хватало. Аренда. Электричество. Вода. Еда — самая дешёвая: рис, лапша в стаканчиках, онигири с просрочкой, которые разрешали забирать из магазина. Сигареты — единственная роскошь, от которой она не могла отказаться. Одежду она покупала в секонд-хенде — чёрную, серую, немаркую. Косметикой не пользовалась. Зеркалом — почти. Только иногда, проходя мимо тёмной витрины, ловила своё отражение и не узнавала. Та девчонка исчезла. Вместо неё была женщина с усталым лицом, шрамом под глазом и каре до плеч. Женщина, которая почти не улыбалась. Которая говорила мало и только по делу. Которая вздрагивала от резких звуков и всегда садилась лицом к двери. Личная жизнь? Это был анекдот. Не смешной. Был парень. Полгода назад. Обычный. Слишком обычный. Менеджер в какой-то фирме, вежливый, пахнущий гелем для душа. Он дарил цветы и говорил «ты такая красивая». А потом попытался поцеловать, и Юи сломала ему нос. На рефлексе. Просто руки помнили — если кто-то приближается слишком быстро, надо бить. Он ушёл. Кричал что-то про «ты ненормальная». Возможно, был прав. После него был ещё один — коллега со смены по имени Рё. Ничего серьёзного. Так, перепихнулись пару раз в подсобке после закрытия. Без чувств. Без обещаний. Он даже не знал её фамилии. И это было правильно. Она не спасалась антидепрессантами — она ими глушила себя. Таблетки не помогали. Юи принимала их не по рецепту — просто глотала, когда становилось совсем невыносимо. Запивала дешёвым пивом, хотя в инструкции было сказано: не смешивать с алкоголем. Ей было плевать. После таблеток наступала тупая, ватная тишина — не радость, не облегчение, просто отсутствие боли. Этого хватало. Иногда она пила их неделями, а потом забывала на месяц. Иногда, наоборот, закидывалась горстями, просто чтобы вырубиться и не видеть снов. От таблеток её тошнило. Пропадал аппетит — она и так ела мало, а теперь могла сутками сидеть на одном рисе и сигаретах. Кожа стала бледной, под глазами залегли тени. Начальник Танака однажды спросил, не больна ли она. Юи ответила: «Нет». Он не поверил, но больше не спрашивал. Однажды, в особенно паршивый вечер, она высыпала полблистера в ладонь и долго смотрела на белые кругляшки. Пять штук. Десять. Она не знала, какая доза смертельна. Просто сидела на полу и смотрела. А потом высыпала обратно. Не потому что испугалась. Просто не хотелось, чтобы её нашли в этой дыре, в луже собственной рвоты, как пьяного отца. Звонить ему и бояться? Да. Однажды она всё-таки позвонила. Год назад. Пьяная, после смены, сидя на полу в своей квартире-студии. Набрала старый номер — тот, что помнила наизусть. Не ожидала, что ответит. Думала — гудки, автоответчик, «абонент недоступен». Но он ответил. — Алло. Одно слово. Его голос. Тихий, уставший, чужой и родной одновременно. Юи замерла, прижав трубку к уху. Сердце колотилось где-то в горле. — Алло, — повторил он. И после паузы: — Юи? Он знал. Узнал. По дыханию, по молчанию, по чему-то ещё — тому, что было между ними и не исчезло даже спустя год. Она сбросила. Не смогла. Испугалась. Чего? Его голоса? Себя? Того, что если скажет хоть слово — сорвётся и прибежит к нему, в это чёртово подземелье, из которого он не выбрался? Телефон зазвонил снова. Она не ответила. Он звонил ещё и ещё — три, четыре, пять раз. А потом перестал. Юи просидела на полу до рассвета, сжимая телефон в руке. Не перезвонила. От него осталась только одна вещь. Кроме зажигалки. Толстовка — та самая, с черепом, которую подарил Баджи после больницы. Майки однажды взял её — накинул на плечи, потому что замёрз на крыше. И не вернул. Так и носил до самого конца. А перед исчезновением оставил в «падике» — сложенную, на ящике, где обычно сидел. Юи нашла её через неделю после его ухода. Толстовка пахла им. Сигаретным дымом, уличной пылью, чем-то сладковатым — наверное, дораяки, которые он таскал у Мицуи. Она не стирала её. Просто свернула и убрала под футон. Иногда доставала, прижимала к лицу и дышала. Запах выветрился через полгода. Осталась только ткань и череп на спине. Кроме толстовки и зажигалки, была ещё одна вещь. Сигарета. Не докуренная им. Та самая, которую он держал в пальцах в их последнюю ночь на крыше. Юи подобрала её наутро — окурок, смятый, с отпечатком его губ на фильтре. Она не знала, зачем сохранила. Просто сунула в пустую пачку и убрала под футон. Иногда доставала и смотрела. Не курила — боялась, что исчезнет последний след его прикосновения. Глупо. По-детски. Но это было всё, что у неё осталось. В кармане завибрировал телефон. Юи вздрогнула, выныривая из воспоминаний. На экране высветился номер, который она не стирала, но никогда не набирала сама. Отец. Она смотрела на экран секунд пять. Палец завис над кнопкой сброса. А потом что-то — усталость, наверное, или та самая пустота — заставило её ответить. — Алло. — Юи. Голос был другой. Не тот, что она помнила. Не пьяный, не заплетающийся, не агрессивный. Тихий. Уставший. Такой, будто из него выкачали весь воздух. — Ты трезвый, — сказала она. Не спросила. Констатировала. — Уже полгода. Врачи сказали — печень. Если не брошу, конец. Пришлось бросить. — Поздравляю. В трубке повисла пауза. Долгая. Такая долгая, что Юи подумала — связь оборвалась. — Юи, я не прощения прошу. Просто хочу сказать... я знаю, почему ты ушла. Знаю, что виноват. И я не жду, что ты вернёшься. Просто... может, встретимся? Раз в год. На твой день рождения. Я приготовлю ужин. Без саке. Без криков. Просто... как нормальные люди. Юи молчала. Перед глазами встала картинка: их старая квартира, кухня, разбитая лампа, которую он швырнул в стену. Её комната без замка. Синяки, которые она прятала от учителей. И его глаза — не злые, не пьяные, а потерянные. Глаза человека, который сам не понимал, как докатился до такого. — Я не приду, — сказала она тихо. В трубке повисла пауза. Долгая. Такая долгая, что Юи подумала — связь оборвалась. — Понял, — голос дрогнул, но он справился. — Тогда просто... живи, ладно? Просто живи. Мне этого хватит. Он повесил трубку первым. Юи сидела, сжимая телефон в руке, и чувствовала, как внутри что-то дрожит. Не слёзы. Не раскаяние. Просто отголосок. Эхо. Она не простила его. И не простит. Но где-то глубоко, под слоями шрамов и загрубевшей кожи, она понимала: он правда боялся за неё. Правда пытался удержать. Неумело. Жестоко. Но пытался. Как и Майки. Она сбежала от одного мужчины, который причинял боль «ради её блага», к другому. Только второй хотя бы не бил. Просто исчез.

***

Мне двадцать, я помню запреты и ссоры,

Крики отца и разбитую посуду.

Мы были детьми, но большие, как горы,

Мы верили в лучшее, верили в чудо.

***

— Юи, мать твою, ты чё творишь?! Рёв Дракена перекрыл визг шин и гудки возмущённых водителей. Мотоцикл — чёрный «Кавасаки», угнанный у какого-то придурка из Мёбиуса полчаса назад, — заложил крутой вираж и замер в сантиметре от бетонного ограждения моста. Запахло палёной резиной и бензином. Юи скинула шлем, взлохматила короткие — под мальчишку, неровно обстриженные — волосы и оскалилась в улыбке, широкой и совершенно безумной. — Расслабь булки, Кен-кун. Я контролирую. — Контролирует она, — проворчал подошедший Баджи и пихнул её в плечо так, что Юи покачнулась, чуть не уронив байк. — Ты ж без прав. И байк угнала. — Ой да ладно, он всё равно в отключке валялся. Баджи заржал. Громко, раскатисто, запрокинув голову с вечно растрёпанным пучком на затылке. Дракен закатил глаза, но улыбку спрятать не сумел. Даже вечно серьёзный Мицуя, стоявший чуть поодаль с пакетом еды из комбини, покачал головой с тихим вздохом. А Майки? Майки сидел на перевёрнутом ящике из-под пива, ковырял палочкой землю под ногами и смотрел на неё. Юи чувствовала этот взгляд кожей — тяжёлый, изучающий, проникающий под рёбра. Так смотрит хищник на ту, что не боится войти в его клетку. — Ты идиотка, — сказал он беззлобно. — Когда-нибудь разобьёшься. — А ты поймаешь, — бросила она через плечо и ушла к остальным. Эмма, стоявшая у перил с банкой кофе, только вздохнула. Долгий, страдальческий вздох, полный вселенской усталости — но уголки губ всё равно дёргались вверх, пытаясь спрятать улыбку. — Ты когда-нибудь успокоишься? — спросила она тихо. — Никогда. — Он же волнуется. — Кто? Дракен? Так я ему говорила — расслабь булки. — Ты знаешь, о ком я. Юи промолчала. Достала сигарету, закурила. Посмотрела на Майки через плечо. Он всё так же сидел на ящике, но теперь не ковырял землю. Просто смотрел на неё. Встретился взглядом — и не отвёл. В этом и была вся их связь. Не в словах. Не в прикосновениях. Во взглядах. В тишине. В понимании без слов. Эмма снова вздохнула. Но улыбку на этот раз прятать не стала. — Вы оба ненормальные, — сказала она. — Поэтому мы и сработались. Потом они пошли в «падик» — их штаб-квартиру на окраине Сибуи. Многоэтажка старой постройки, первый этаж, техническое помещение, которое они оккупировали и превратили в своё логово. Обшарпанные стены, расписанные тегами — именами банд, дурацкими рисунками, чьими-то признаниями в любви, замазанными чёрной краской. Гулкое эхо шагов. Запах сырости из подвала. Дешёвое пиво «Асахи» в жестяных банках. Сигаретный дым, слоями висящий под потолком, как туман. Там, в этом богом забытом месте, Юи чувствовала себя дома. Не в квартире с вечно пьяным отцом. Не в школе, где на неё смотрели как на белую ворону. Здесь. Среди этих психованных, драчливых, шумных парней, которые стали ей настоящей семьёй. Дракен — здоровенный блондин с татуировкой дракона на виске, вечно серьёзный, но с искрами смеха в глазах. Он был как старший брат. Мог наорать за выходку, мог отвесить подзатыльник, но если кто-то чужой пытался её тронуть — вставал стеной. Юи замечала, как он смотрит на Эмму, когда думает, что никто не видит. Мягко. Тепло. Совсем не так, как смотрел на всех остальных. И Эмма краснела, когда он оказывался рядом, начинала теребить прядь волос, прятать глаза. Все в Тосве знали, что между ними что-то есть. Все, кроме них самих, кажется. — Почему ты не скажешь ей? — спросила как-то Юи у Дракена, когда они сидели вдвоём на ступеньках «падика». — О чём ты? — О том, что ты на неё смотришь как на богиню. Дракен поперхнулся пивом. Долго откашливался, а потом буркнул: — Не твоё дело. — Ну-ну, — усмехнулась Юи. — Так и будешь тянуть, пока кто-то другой не уведёт? — Я не тяну. Просто... не время. У нас война, разборки, Томан. Не до этого. — Время никогда не будет подходящим, Кен-кун. Если ждать идеального момента, можно прождать всю жизнь. Дракен промолчал. Но взгляд его стал тяжёлым, задумчивым. Юи видела — он всё понимает. Просто боится. Здоровенный, способный завалить пятерых одной левой, он боялся подойти к хрупкой светловолосой девушке и сказать три простых слова. Это было странно. Трогательно. И очень печально. Эмма тоже ждала. Юи знала это по тому, как она замирала, когда Дракен входил в комнату. Как её голос становился чуть выше, когда она к нему обращалась. Как она находила любой повод, чтобы оказаться рядом — поправить бинты, принести кофе, спросить что-то незначительное. Два человека, влюблённых друг в друга, ходили кругами, как два спутника на одной орбите, боясь столкнуться. Однажды, поздно вечером, когда они с Эммой сидели на крыше вдвоём, Юи спросила напрямую: — Ты любишь его? Эмма не стала притворяться, что не понимает. — Люблю. — Тогда почему молчишь? — А почему он молчит? — Потому что он дурак. — Значит, и я дура, — Эмма грустно улыбнулась. — Мы оба дураки. Но когда-нибудь... когда всё закончится... может быть. Они не успели. Баджи — громкий, вечно голодный, с дурацкими шутками и добрым сердцем под слоем бравады. Он таскал ей сладости из комбини и никогда не говорил, что она «всего лишь девчонка». Мицуя — тихий, рассудительный, с вечным пакетом еды и усталым взглядом. Он пытался сохранять порядок в их хаосе, но каждый раз проигрывал. И каждый раз возвращался. Санзу — тощий, нервный, со шрамами в уголках рта, растянутых в вечную жутковатую улыбку. Он был тенью Майки — другой тенью, не такой, как Юи. Если она прикрывала его слева в драке, то Санзу был там, где нужна была грязная работа. То, о чём не говорили вслух. Он никогда не смеялся просто так, и Юи поначалу держалась от него подальше. Слишком много в нём было хаоса. Но Майки доверял ему, и этого хватало. Они не ладили с первой встречи. — Какого хрена ты всё время трёшься рядом с ним? — спросил Санзу однажды, когда Юи в очередной раз заняла место слева от Майки. — А тебе какое дело? — Такое, что ты — слабое звено. Баба в банде. Ты хоть понимаешь, что когда-нибудь он из-за тебя подставится? — Он из-за меня не подставится. Я сама кого хочешь подставлю. Санзу оскалился — жутковато, как голодный пёс, и сделал шаг вперёд. Юи шагнула навстречу. Воздух между ними накалился до предела. Ещё секунда — и они бы вцепились друг другу в глотки. — А ну разошлись, — голос Дракена разрубил напряжение. Он встал между ними, расталкивая обоих. — Санзу, отойди. Юи, остынь. Вы тут не для того, чтобы друг друга жрать. — Она первая начала, — процедил Санзу. — Я первая? — Юи возмущённо вскинулась. — Ты подошёл и начал бычить! — Заткни пасть, курица, — оскалился Санзу, делая ещё шаг вперёд. — Ты в банде всего полгода, а уже возомнила себя незаменимой. Думаешь, если Майки тебя терпит, то ты особенная? Да таких, как ты, у него пачками — сегодня есть, завтра в канаве. Юи сорвалась с места. Дракен едва успел перехватить её за плечо, но она всё равно рванулась вперёд, прожигая Санзу взглядом. — За базар ответь, шавка! Санзу дёрнулся навстречу — Дракена спасло только то, что он встал между ними, широко расставив руки. — Завалили рты оба, — Дракен говорил спокойно, но так, что спорить не хотелось. — У нас общий враг. Вот на нём и отрывайтесь. А друг друга трогать не смейте. Майки этого не потерпит. Санзу выдохнул, отступил на шаг, но ухмылка с его лица не исчезла. Юи стряхнула руку Дракена с плеча и тоже попятилась. Они смотрели друг на друга — два хищника, готовых вцепиться в глотку, но посаженных на цепь. — Ладно, — процедила она. — Но если ещё раз назовёшь курицей, я тебе твои шрамы до ушей растяну. — Попробуй, — бросил Санзу и отвернулся. Если бы не Дракен, они бы давно разорвали друг друга. Кен-кун был единственным, кто мог их разнять — вставал между ними, как скала, и расталкивал обоих, невзирая на рычание и проклятия. Майки никогда не вмешивался. Просто смотрел со стороны, и в его чёрных глазах не было ни тревоги, ни раздражения, ни желания осадить. Только лёгкий интерес и холодное понимание: эти двое разберутся сами. Или не разберутся. Но на дело пойдут вместе, плечом к плечу, потому что так надо. Потому что он так сказал. А его слово было законом — и для Юи, и для Санзу, сколько бы ненависти ни кипело между ними. Юи не знала, что у него за отношения с Санзу — какая-то старая история, какая-то особая связь, в которую он не посвящал никого. Санзу был его тенью, его цепным псом, его грязной работой. И Майки доверял ему так, как не доверял почти никому. Юи этого не понимала. Но принимала. Она никогда не спрашивала. И Санзу никогда не объяснял. Они не стали друзьями. Даже не стали терпеть друг друга. Но научились сосуществовать. Санзу ненавидел её — за то, что она была рядом с Майки, за то, что занимала место, которое он считал своим. Но уважал её преданность. Она была готова сдохнуть за Майки в любом переулке — и Санзу это видел. Это чувствовал. И именно это заставляло его сдерживать свою ненависть на коротком поводке. Юи платила ему той же монетой. Она терпеть не могла его — тощего, скользкого, с вечной ухмылкой и мёртвыми глазами. Но уважала его готовность сделать что угодно ради Майки. И знала: если придётся, они сначала разорвут глотки врагам, а уже потом — друг другу. Однажды, после особенно кровавой драки, когда они вдвоём прикрывали Майки с двух сторон — она слева, Санзу справа, — между ними случился короткий разговор. Юи сидела на бордюре, заматывая разбитые костяшки бинтом. Санзу стоял рядом, вытирая нож о штанину. Он был весь в чужой крови — мелкие брызги на лице, на руках, на рубашке. — Неплохо для бабы, — сказал он, не глядя на неё. — Заткнись, Санзу. — Я серьёзно. Ты не облажалась. Юи подняла голову. Он смотрел на неё — всё с той же жутковатой улыбкой, но во взгляде мелькнуло что-то новое. Не тепло. Не симпатия. Признание. — Ты тоже, — сказала она. — Не облажался. На этом их диалог закончился. Через минуту Санзу уже ушёл, растворился в темноте, как он всегда делал. А Юи осталась сидеть на бордюре, затягивая бинт, и думала о том, что, наверное, они с Санзу похожи больше, чем ей хотелось бы. Оба — тени Майки. Оба — его псы. Только она — слева, а он — справа.

***

Что такое любовь, когда тебе 18?

Малиновые розы с закрытым шелковым платьем

Соленые поцелуи, пропущенные от бати

Я не знаю, — мне 20

***

В восемнадцать Юи думала, что любовь — это когда сердце колотится как бешеное. Когда ты готова сдохнуть за человека в любом переулке. Когда его имя выцарапано на зажигалке, а его место слева от тебя — священно. Она не знала других примеров. У неё не было матери — та ушла, когда Юи было пять. Отец — пьяный, крикливый, то любящий, то страшный. Её вселенная была соткана из драк, сигарет, дешёвого пива и Майки. Что такое любовь, когда тебе восемнадцать? Солёные поцелуи с привкусом крови. Пропущенные от бати, которые она сбрасывала, потому что боялась услышать его голос. Малиновые розы, которые ей никто никогда не дарил. Однажды, ещё в восемнадцать, она увидела на улице пару. Девушка в шёлковом платье цвета малины, парень в костюме, букет роз в её руках. Они смеялись, держались за руки, садились в дорогую машину. Юи стояла у входа в комбини с банкой дешёвого пива и смотрела. Не с завистью — с любопытством. Как на инопланетян. — Чего застыла? — Майки подошёл сзади, сунул руки в карманы. — Смотрю. Красивые. Он проследил за её взглядом, пожал плечами. — Это не наша жизнь. — Я знаю, — сказала Юи. — Просто интересно, каково это — когда тебе дарят розы. Майки промолчал. Но через неделю притащил ей розу. Одну. Не малиновую — красную, почти чёрную, с помятыми лепестками. То ли украл, то ли подобрал у кого-то на улице. — Держи, — буркнул он, не глядя в глаза. Юи засмеялась. Но розу взяла. Засушила между страниц старого блокнота. И хранила до сих пор, хотя лепестки давно рассыпались в труху. Отец не всегда был чудовищем. В детстве Юи помнила его другим — трезвым, весёлым, с сильными руками, которые подбрасывали её к потолку. Мама тогда ещё не ушла. Они жили втроём в крошечной квартирке на окраине, и по вечерам пахло жареной рыбой и стиральным порошком. Потом что-то сломалось. Сокращение на работе. Долги. Мать ушла. Отец остался один. Сначала пиво по вечерам. Потом саке. Потом что-то покрепче. Была зима. Юи собиралась на собрание Тосвы — важное, Майки сказал быть всем. Она сидела в прихожей на корточках и заматывала костяшки бинтом — тщательно, туго, чтобы не соскальзывали в драке. Отец был на кухне. Она слышала, как он гремит бутылками. — Опять к своим ублюдкам?! — голос донёсся из кухни, хриплый, злой. — Думаешь, я не знаю, куда ты каждый вечер шляешься?! Юи не ответила. — Я с тобой разговариваю! — он попытался подняться. Бутылка покатилась по полу. Он был слишком пьян, чтобы встать быстро, но достаточно зол, чтобы попытаться. Она затянула последний узел. Схватила конверсы. Левый готов. Правый. Отец уже поднялся. Шаги — тяжёлые, нетвёрдые — приближались. — Вернись, я сказал! Эти твои ёбыри, они тебя кинут! Поняла?! Кинут пузатую, а я потом тебя еле тащи на шее! Думаешь, ты им нужна?! Думаешь, этот твой белобрысый будет с тобой нянчиться?! Да он тебя использует и выбросит! Юи завязала последний шнурок и вскинулась. Отец был уже почти рядом — рука потянулась к ней, чтобы схватить за шиворот. Ещё секунда — и он бы вцепился. Она вылетела из квартиры за мгновение до этого. — ШЛЮХА! — заорал он вслед. — Вся в мать! Такая же шалава подзаборная! Вернись, или можешь вообще не возвращаться! Юи не обернулась. Бежала вниз по лестнице, прижимая к груди драный рюкзак. В нём было всё, что нужно: сменная толстовка, бинты, сигареты. — Пузатую, значит? — прошептала она себе под нос. — Ну-ну. И побежала к «падику». Где была своей. Где был Майки. Драка за дракой. Ночь за ночью. Юи теряла счёт. Они сливались в один бесконечный поток — свист арматуры, хруст костей, крики, топот ног по асфальту, запах крови и пота. Она не помнила лиц противников — только движения, только удары, только страх, который давно превратился в привычку. Она была там, где был он. Всегда. Не как обуза. Не как девушка, которую надо защищать. Как боец. Как тень. Как зажигалка, что всегда оказывалась в его пальцах, когда нужен был огонь. Драка с Мёбиусом в переулке Синджуку. Их было слишком много. Юи дралась сразу с тремя — уклонялась, била, уклонялась снова. А потом краем глаза заметила движение слева. Парень с арматурным прутом заходил сбоку, метя Майки в голову. Майки не видел — он добивал их главаря. Юи не думала. Просто бросилась наперерез. Прут обрушился вниз. Она успела оттолкнуть Майки, но сама уйти не успела. Металл рассёк воздух и прошёлся по левой стороне лица. Адская боль взорвалась под кожей, кровь залила глаз. Юи не закричала. Просто развернулась и ударила нападавшего в челюсть. Раз, другой. Парень рухнул. Она упала следом. — Юи! Майки оказался рядом мгновенно. Подхватил её под плечи, уложил на асфальт, зажал рану какой-то тряпкой. Его пальцы были в крови — её крови. Глаза — чёрные провалы, в которых плескалась ярость пополам с ужасом. — Жива? — голос дрогнул. — А ты как думаешь? — прохрипела она, пытаясь улыбнуться. — Думаю, жива. Ты живучая. — Как таракан. — Тараканы не курят. — Этот курит. Дай сигарету. Он не дал. Вместо этого прижал тряпку к ране сильнее и тихо сказал: — Ещё раз так сделаешь — сам тебя прикончу. — Сначала догони. Баджи потом три дня ходил сам не свой. Бледный. Молчаливый. Даже есть перестал. Через неделю притащил ей новую толстовку — чёрную, с белым черепом на спине. «Носи, психованная». Второй шрам появился через месяц. Драка с Вальгаллой на заброшенном складе. Юи закрыла собой Баджи — в этот раз он был целью. Нож, целившийся ему в живот, она отвела в сторону, но лезвие всё равно скользнуло по её рёбрам. Глубоко. До кости. Она не упала. Добила нападавшего ударом в горло и только потом рухнула на колени, зажимая бок рукой. — Юи! — Баджи подхватил её. — Ты чё?! Зачем?! — Затем, что ты тупой и не смотришь по сторонам. Кто-то же должен... Кровь текла между пальцами, горячая, липкая. Где-то рядом ещё шла драка — крики, удары, звон. А здесь, в углу, Баджи держал её на руках, бледный как полотно. — Не смей, — шептал он. — Не смей, слышишь? Я тебе только толстовку подарил. Не смей её кровью заливать. — Уже залила, — усмехнулась Юи. — Прости. Майки появился внезапно. Растолкал всех, упал рядом на колени. Посмотрел на рану. Его лицо было страшным — белым, застывшим, как маска. — Я же говорил, — сказал он глухо. — Ещё раз — и я тебя сам... — Прикончишь, — договорила Юи. — Помню. Но ты сначала догони. И потеряла сознание. На этот раз швы накладывали дольше. Врач сказал — повреждены нервные окончания. Будет ныть к перемене погоды. На всю жизнь. — Переживу, — сказала Юи. И пережила.

***

Эмма погибла в четверг. Юи запомнила этот день навсегда — не потому что хотела, а потому что он впечатался в память раскалённым клеймом. Было солнечно, почти по-летнему тепло. Они сидели в «падике» — Эмма, Дракен, Баджи, Мицуя. Ждали Майки, который задерживался где-то с Санзу. Эмма смеялась какой-то шутке Баджи, Дракен смотрел на неё тем самым взглядом — мягким, тёплым, который он прятал от всех, но не от Юи. Она видела. Все видели. Потом Эмма сказала, что пойдёт в комбини за кофе. — Я с тобой, — Дракен дёрнулся было встать, но Эмма махнула рукой. — Тут пять минут. Я быстро. — Точно? — Точно, Кен-кун. Не будь наседкой. Она ушла, улыбаясь. Дверь «падика» закрылась за ней с тихим скрипом. Больше они её живой не видели. Мотоцикл вылетел из-за угла на бешеной скорости. Вражеская банда — не Мёбиус, не Вальгалла, какие-то отморозки, которые решили ударить не в лоб, а исподтишка. Они знали, кто такая Эмма. Знали, что она сестра Майки. И целились именно в неё. Удар был такой силы, что тело отбросило на несколько метров. Юи услышала крик. Не сразу поняла, что кричит она сама. Рядом бежал Дракен — она никогда не видела, чтобы он бежал так быстро. Белое лицо. Остановившиеся глаза. Он рухнул на колени рядом с телом Эммы, подхватил её на руки, что-то шептал — Юи не слышала слов, только интонацию, страшную, ломаную, как будто он сам умирал вместе с ней. Эмма ещё дышала, когда приехала скорая. Ещё держалась, когда её грузили на носилки. Дракен ехал в больницу вместе с ней, держал за руку, не отпускал ни на секунду. Юи видела его лицо в тот момент — и не могла забыть. Это было лицо человека, который теряет всё. Она умерла в реанимации. Врачи сказали — внутреннее кровотечение, травмы, несовместимые с жизнью. Дракен стоял в коридоре, прислонившись к стене, и молчал. Не плакал. Не кричал. Просто стоял и смотрел в одну точку. Санзу, который примчался в больницу вместе с Майки, попытался что-то сказать — Дракен даже не обернулся. Казалось, он не слышит ничего. Майки приехал слишком поздно. Эммы уже не было. Юи никогда не видела его таким — застывшим, мёртвым, будто из него вынули всё живое. Он не плакал. Не кричал. Просто стоял в больничном коридоре и смотрел на закрытую дверь реанимации. Санзу стоял рядом — его тень, его пёс, его правая рука. Они молчали. И в этом молчании было что-то такое, от чего Юи стало страшно. Именно тогда, кажется, начался его путь в Бонтен. В тот момент, когда он понял: Тосва не может защитить тех, кого он любит. Нужно что-то большее. Что-то страшное. Что-то, с чем он пойдёт до конца, не оглядываясь. После похорон Дракен изменился. Замкнулся. Перестал смеяться. Перестал быть тем старшим братом, которого все знали. Он стал тенью самого себя. Юи пыталась поговорить с ним однажды, спустя пару недель, когда они случайно остались вдвоём. — Кен-кун... — Не надо, — оборвал он. Голос был чужим — глухим, пустым. — Я знаю, что ты хочешь сказать. Не говори. — Ты не виноват. — Я должен был пойти с ней. — Она сама отказалась. — Я должен был настоять. Я должен был... — он осёкся. Сжал кулаки так, что побелели костяшки. Юи замолчала. Она понимала: слова не помогут. Никакие слова не вернут Эмму. Никакие слова не снимут вину, которую Дракен взвалил на себя. И она не могла его спасти — так же, как не могла спасти Майки. Эмму похоронили в тихий солнечный день. Было много цветов. Много людей из Тосвы. Баджи стоял с красными глазами, Мицуя молчал, Санзу был где-то в стороне — он никогда не показывал эмоций, но Юи видела, как он сжимает и разжимает кулаки. А Дракен стоял у могилы и смотрел на свежий холм земли. Он не проронил ни слезинки. Но Юи знала: внутри него что-то умерло. Что-то, что уже никогда не воскреснет. И она помнила вздохи Эммы. Все те долгие, страдальческие вздохи, которые когда-то казались просто усталостью. Теперь Юи понимала: это была с корбь. Заранее. По себе. По Дракену. По всем им. Через три дня после похорон Юи нашла Дракена на крыше их многоэтажки. Он сидел на том самом месте, где когда-то Эмма вздыхала, пряча улыбку, и курил. Вернее, пытался курить — сигарета в его пальцах давно погасла, но он, кажется, этого не замечал. Просто сидел и смотрел в пустоту. Юи подошла бесшумно — привычка, въевшаяся за годы в Тосве. Встала рядом. Молчала. — Я знаю, кто это был, — сказала она наконец. Дракен не пошевелился. — Я тоже. — И? — Что «и»? — его голос был глухим, как из бочки. — Майки сказал не лезть. Сказал, что разберётся сам. Что Санзу... — Плевать, что сказал Майки, — перебила Юи. — Я спрашиваю тебя. Не лидера Тосвы. Тебя, Кен-кун. Ты хочешь отомстить? Дракен медленно повернул голову. В его глазах — впервые за много дней — мелькнуло что-то живое. Тёмное. Страшное. То, что пугало даже видавших виды бойцов. — Хочу, — сказал он. — Тогда пошли. — Юи... — Я её любила, — сказала она жёстко. — Не так, как ты. Но она была мне сестрой. Она вздыхала, когда я творила херню, и прятала улыбку. Она говорила со мной о будущем. Она верила, что когда-нибудь всё будет хорошо. И эти ублюдки её убили. Если Майки не может — или не хочет — я сделаю это сама. С тобой или без тебя. Дракен долго смотрел на неё. А потом встал — одним движением, как будто сбросил с плеч невидимый груз. — С тобой. Они не стали никому говорить. Просто вышли из «падика» поздно вечером — Дракен в тёмной толстовке с капюшоном, Юи в своей обычной, с черепом на спине, которую не снимала уже неделю. У неё в кармане лежали бинты и кастет. У него — ничего. Он собирался драться голыми руками. Тех ублюдков нашли в заброшенном гараже на окраине. Их было четверо. Тот, что сидел за рулём мотоцикла, и трое его дружков, которые стояли на шухере. Они праздновали — пили дешёвое саке, ржали, хлопали друг друга по плечам. Для них Эмма была просто галочкой в списке. Просто «сестра лидера Тосвы». Они не думали о том, что убили человека. Девушку. Чью-то любовь. Дракен вошёл первым. Юи никогда не видела такой драки. Это была не стычка за территорию, не разборка двух шаек. Это была казнь. Дракен не орал, не матерился, не угрожал. Он просто шёл вперёд, и каждый, кто попадался ему под руку, падал. Хруст костей. Кровь на бетоне. Те четверо даже не успели понять, что происходит. Тот, что был за рулём, попытался сбежать — Юи перехватила его у выхода. Один удар в колено, второй — в челюсть. Он рухнул. — Этот — твой, — сказала она, отступая. Дракен подошёл. Водитель мотоцикла лежал на грязном полу и смотрел на него снизу вверх. В глазах — ужас. Он что-то лепетал, просил прощения, говорил, что «это был не я, это случайно, мы не хотели». Дракен слушал молча. А потом опустился на колени рядом с ним. — Ты знаешь, как её звали? — спросил он тихо. — Ч-что? — Её звали Эмма. Ей было семнадцать. Она любила клубничный дайфуку и боялась грозы. Она никогда никого не ударила в своей жизни. Она улыбалась, когда думала, что никто не видит. Ты не знал этого, когда давил на газ? Мужик захлебнулся словами. — Вот и я думаю, что не знал, — сказал Дракен. — Тебе было плевать. Ты даже не запомнил её лица. Он ударил. Раз. Другой. Третий. Юи стояла у двери и смотрела. Она не отворачивалась. Не пыталась его остановить. Знала: это нужно ему. Это нужно ей. Это нужно Эмме. Когда всё закончилось, они вышли из гаража вдвоём. Дракен был весь в крови — чужой. Его костяшки превратились в кровавое месиво. Он тяжело дышал, но в глазах впервые за долгое время появилось что-то, похожее на покой. Юи молча протянула ему бинт. Он взял. — Ты как? — спросила она. — Живой. Вроде. — Это не вернёт её. — Я знаю. Они постояли молча, глядя на звёзды. Где-то вдалеке выла сирена — может, кто-то услышал шум и вызвал полицию. Может, нет. Им было плевать. — Я должен был пойти с ней, — сказал Дракен. — Я должен был настоять. — Ты уже говорил. — Я буду говорить это каждый день. До конца жизни. Юи ничего не ответила. Да и что тут скажешь? Слова не помогали. Только месть — грязная, кровавая, бессмысленная — принесла хоть какое-то облегчение. Временное. Как обезболивающее, которое перестаёт действовать через пару часов. Она обняла его — молча, без слов. Дракен замер на секунду, а потом обнял в ответ. Они стояли так посреди пустой улицы — двое из Тосвы, потерявшие слишком много и не нашедшие утешения. — Спасибо, — сказал он тихо. — Не за что. — Ты пошла со мной. Не побоялась. — Я никогда не боялась, Кен-кун. Ты же знаешь. — Знаю. Ты психованная. — Как и ты. Он почти улыбнулся. Почти. Они возвращались в «падик» молча. Шли дворами, прячась в тенях — двое, с ног до головы перепачканные чужой и своей кровью. Дракен держал правую руку на отлёте — кажется, выбил пару пальцев. У Юи саднили костяшки, разбитые о чью-то челюсть, и ныло ребро — кто-то из тех ублюдков успел достать её арматурным прутом, прежде чем она вырубила его ударом в висок. Она хромала — подвернула ногу, когда уходила от удара. Но всё это было ерундой. Фоновым шумом. Главное — внутри стало чуть тише. Совсем чуть-чуть. Они не ожидали, что в «падике» кто-то будет. Дверь распахнулась, и они замерли на пороге. Внутри горел свет — тусклая лампочка под потолком, которую они вечно забывали выключать. На перевёрнутых ящиках сидели все. Майки — в своём обычном углу, на том самом ящике, где всегда сидел. Санзу — рядом с ним, как тень. Баджи — на корточках у стены, нервно крутя в пальцах незажжённую сигарету. Мицуя — стоя, прислонившись к стене, со сложенными на груди руками. Они ждали. Повисла тишина — тяжёлая, вязкая, как кровь на бетоне. Юи видела, как взгляд Майки скользнул по их лицам, по разбитым костяшкам Дракена, по её окровавленной толстовке, по свежему порезу на скуле. Он всё понял. По тому, как дрогнули его ресницы. По тому, как Санзу чуть подался вперёд, разглядывая их. По тому, как Баджи выронил сигарету. Они все поняли. — Вы совсем охренели? — голос Майки был тихим, но в нём звенела сталь. — Я сказал — не лезть. Я сказал — я разберусь. — Ты сказал, — ответила Юи, глядя ему прямо в глаза. — А мы не послушали. — Я, блядь, вижу. Майки встал. Медленно. Движения были плавными, как у хищника перед броском. Санзу поднялся следом — его тень, его пёс, готовый вцепиться в глотку по первому слову. — Ты понимаешь, что вы наделали? — Майки сделал шаг вперёд. — Эти ублюдки были частью сети. Их кто-то крышевал. Теперь их найдут. Найдут свидетелей. Найдут вас. И начнётся война. Не стычка — война. Из-за того, что вы двое решили поиграть в героев! — Это не игра! — голос Дракена сорвался на крик. — Они убили Эмму! Твою сестру, Майки! Твою! А ты, сука, сидишь тут и говоришь про какие-то сети, про какую-то войну! Тебе вообще не плевать?! — Мне не плевать! — впервые на памяти Юи Майки повысил голос. Его кулак впечатался в стену рядом с головой Дракена. Бетон пошёл трещинами. — Мне не плевать, Кен! Я не сплю третью блядскую ночь! Я не могу закрыть глаза, потому что вижу её лицо! Но я лидер, и я должен думать о том, что будет дальше! О вас! О Тосве! О том, чтобы не потерять ещё кого-то! — Ты уже потерял, — тихо сказала Юи. Майки повернулся к ней. Чёрные глаза горели — яростью, болью, чем-то ещё, чему она не знала названия. — Что ты сказала? — Ты уже потерял, — повторила она. — Не Эмму. Нас. Ты сидишь тут и строишь планы, а мы истекаем кровью. Ты думаешь о будущем, а мы — о мести. Ты лидер, Майки. Но мы не солдаты. Мы те, кто любил её. И мы имели право. — Ты не имела права! — он шагнул к ней вплотную. — Ты не имела права рисковать собой! — Почему?! Потому что я твоя?! Слова повисли в воздухе. Все замерли. Баджи переводил взгляд с одного на другого, Мицуя напрягся, готовый вмешаться. Санзу смотрел — его глаза блестели в полумраке, и на лице застыло странное выражение: не злость, не одобрение, просто внимание. Майки смотрел на Юи и молчал. Его кулаки сжимались и разжимались. Желваки ходили под кожей. Она видела — он хочет что-то сказать, но не может. Или не хочет при всех. — Вы идиоты, — сказал он наконец. Голос был уставшим. Очень уставшим. — Вы оба идиоты. — Мы знаем, — ответил Дракен. Тишина. Долгая. Тяжёлая. А потом Санзу молча поднялся и вышел. Никто не спросил куда. Никто не окликнул. Через десять минут он вернулся с пакетом — звякнули бутылки. Дешёвое пиво «Асахи», как в старые времена. Он обвёл взглядом собравшихся, остановился на Юи. Их глаза встретились. Санзу вытащил одну банку, открыл — щелчок эхом разнёсся по «падику» — и протянул ей. Первую. Юи замерла. Она посмотрела на банку, потом на свои руки — все в крови, сбитые костяшки, грязь под ногтями. Потом на Санзу. Тот стоял, протягивая ей пиво, и на его жутковатом лице не было ни насмешки, ни угрозы. Только спокойное, холодное признание. Не забота — они оба знали, что Санзу не умеет заботиться. Это было одобрение. Принятие. Он увидел, что она сделала ради Майки — пусть даже вопреки приказу. И этого было достаточно. Юи взяла банку. Их пальцы соприкоснулись — на секунду, не дольше. — Держи ещё, — бросил он, протягивая вторую Дракену. Потом остальные — Баджи, Мицуя, Майки. Санзу раздал пиво всем и сел на своё место — справа от Майки. Они пили молча. Без тостов. Без слов. Каждый думал о своём. Баджи смотрел в пол, Мицуя — в потолок. Дракен сидел, привалившись спиной к стене, и закрыл глаза. Майки держал банку, но не пил — просто смотрел на неё, будто видел там что-то, чего не видели остальные. Юи сидела напротив Санзу и думала о том, что ненависть — странная штука. Они готовы были разорвать друг другу глотки ещё неделю назад. А теперь он открыл ей банку пива. Первую. Как равной. — Больше так не делай, — сказал Майки тихо, не глядя на неё. — Не могу обещать. — Я знаю. Поэтому и говорю. Он поднял глаза. Чёрные. Бездонные. В них ещё плескалась ярость, но уже приглушённая, уставшая. Юи встретила его взгляд и не отвела. — Я не могу тебя потерять, — сказал он. — Ты понимаешь? — Понимаю. — Тогда не рискуй. — А ты не исчезай. Он ничего не ответил. Но что-то в его лице изменилось — едва уловимо, почти незаметно. Что-то, что Юи заметила и запомнила. А через несколько месяцев он исчез. Но в тот вечер они сидели вместе — все, кроме Эммы. Пили дешёвое пиво, курили, молчали. И впервые за долгое время «падик» снова стал похож на дом. На место, где можно дышать. Где можно быть собой. Где можно истекать кровью — и знать, что рядом кто-то подлатает раны. Даже если этот кто-то — твой враг. Даже если он только что открыл тебе банку пива и назвал курицей. В Тосве было так. В Тосве было по-другому.

***

Их не связывали слова. Не связывали прикосновения на виду у всех. Никаких сопливых признаний, никаких «я — твой, ты— моя и точка». Только взгляды. Только молчаливое «я с тобой». Только её спина, прикрывающая его слева. Однажды они стояли на мосту после очередной стычки. Ночь была холодная, ветреная. У Юи болели костяшки. У Майки была рассечена бровь. Они курили одну сигарету на двоих, передавая её из рук в руки, и молчали. — Знаешь, — сказала вдруг Юи, — я тут подумала... — Опасно, — фыркнул он. — Заткнись. Я серьёзно. Что для тебя любовь? Майки повернул голову. Чёрные глаза смотрели изучающе. — А ты как думаешь? — Я не знаю. Мне восемнадцать. Откуда мне знать? — Мне тоже. — Но ты же чувствуешь что-то? Ко мне? Долгая пауза. Ветер. Гул машин внизу. — Чувствую, — сказал он наконец. — Только это не похоже на то, что в фильмах. — А на что похоже? — На драку. На адреналин. На то, что я знаю: если ты рядом, моя спина прикрыта. — Это и есть любовь? — Не знаю. Может, для нас — да. В ту ночь они впервые поцеловались. Не на мосту — позже, на крыше, когда остальные разошлись. Это вышло само собой: он повернулся к ней, она — к нему, и расстояние между ними исчезло. У него были солёные губы — от крови из рассечённой брови. У неё — горькие от табака. Никакой романтики. Никаких малиновых роз. Только холодный бетон, только ветер в ушах, только его руки на её талии — крепкие, шершавые от бинтов. — Ты моя, — сказал он, отстранившись. Не так как в фильмах, не как признание — как факт. — Я знаю. — И я тебя погублю. — Я знаю. — Ты идиотка. — Ты повторяешься. Он не улыбнулся, но уголки губ дрогнули. Почти неуловимо. Только она умела читать эти перемены. Первый раз случился не на крыше. Не после драки. Не под звёздами. Всё вышло проще, грязнее и честнее. Они остались в «падике» вдвоём. Майки сидел на перевёрнутом ящике, Юи стояла у стены, курила. А потом между ними что-то щёлкнуло. Не романтическое напряжение — другое. Животное. Голодное. То, что копилось месяцами и наконец прорвалось. — Иди сюда, — сказал он тихо. Юи затушила сигарету о стену. Подошла. Он смотрел на неё снизу вверх, и в чёрных глазах было что-то, чего она раньше не видела. Не нежность. Не страсть. Голод. — Ты уверена? — спросил он. — А ты? — Я — да. — Тогда не спрашивай. Он рывком поднялся, прижал её к стене. Холодный бетон впился в лопатки. Его пальцы скользнули под её толстовку — грубо, без предисловий, так, как они держали друг друга в драке. И это было правильно. Это было по-ихнему. Потом был пол «падика» — жёсткий, грязный, с разводами от пролитого пива. Им было плевать. Её ногти впивались в его спину, оставляя следы поверх старых шрамов. Его дыхание обжигало шею. Никаких слов. Никаких обещаний. Только рваный ритм, только хриплые стоны, которые она не могла сдержать, только его пальцы на её запястьях, прижимающие её к полу. Они не предохранялись. Ни разу. Не потому что забывали — им было всё равно. В их мире не было места мыслям о будущем, о детях, о последствиях. Они жили здесь и сейчас, на адреналине и инстинктах. После они лежали на куче каких-то старых курток, набросанных в углу. Юи курила, глядя в потолок. Майки лежал рядом, закинув руку за голову. — Это что-то меняет? — спросила она. — Нет. — Хорошо. Потому что менять ничего не хотелось. Она не хотела становиться «девушкой». Не хотела нежных поцелуев и свиданий. Она хотела быть рядом — на равных, в драке и в тишине. И секс ничего не изменил. Только добавил ещё один способ быть ближе. После первого раза это стало повторяться. Без графика, без обязательств. Просто когда оба чувствовали эту потребность — в разрядке, в тепле, в том, чтобы забыться на полчаса и ни о чём не думать. Иногда после драк. Злые, на адреналине, они набрасывались друг на друга прямо в «падике», пока остальные ещё не вернулись. Его руки, ещё дрожащие после боя, сжимали её бёдра до синяков. Её губы, разбитые в драке, оставляли кровавые следы на его плечах. Иногда — тихо, почти нежно, хотя она ненавидела это слово. На крыше, под утро, когда небо только начинало сереть. Он двигался медленно, глядя ей в глаза, и в эти моменты она чувствовала себя голой в самом страшном смысле — без брони, без защиты, без масок. И это пугало сильнее, чем любая драка. Однажды Дракен почти застукал их. Зашёл в «падик» без предупреждения — Юи едва успела натянуть толстовку, Майки даже не пошевелился. Просто сидел на ящике с каменным лицом, а она стояла у стены с растрёпанными волосами и горящими щеками. Дракен посмотрел на них, хмыкнул и вышел, ничего не сказав. На следующий день принёс ей кофе. Без комментариев. — Он знает? — спросила Юи у Майки. — Конечно. — И что? — Ничего. Ему плевать. И правда — плевать. В Тосве вообще мало кому было дело до того, кто с кем спит. Главное — в бою прикрывай. Всё остальное — личное. Последний раз случился за неделю до его исчезновения. Юи не знала, что он последний, — тогда казалось, что всё как обычно. Но теперь, прокручивая в памяти, она замечала странности. Он был другим. Молчаливее обычного. Его движения были резче, будто он торопился. Будто запоминал её руками. В ту ночь они были на крыше. Он не отпускал её долго — лежал рядом, прижимал к себе, уткнувшись лицом в её волосы. Юи чувствовала его дыхание на шее, его пальцы, всё ещё сжимающие её плечо. — Ты чего? — спросила она. — Ничего. — Пиздёж. — Может быть. Она повернулась к нему. В чёрных глазах плескалось что-то тёмное. То, что она видела и раньше, но предпочитала не замечать. — Майки... — Не надо, — оборвал он. — Не спрашивай. Она не спросила. Просто прижалась губами к его виску, к старому шраму над бровью. И лежала так, пока не рассвело. Через неделю он пропал. Потом они лежали на бетоне, глядя в небо, и Юи вдруг сказала: — Знаешь, а я ведь когда-то верила. В сказки. В хэппи-энды. В то, что можно просто взять и уехать куда-нибудь далеко. — Куда? — Не знаю. В Чили, например. Купить домик у океана. Пить пиво у камина с понедельника по выходные. — У камина? В Чили? Там жарко. — Значит, без камина. Просто сидеть на веранде и смотреть на закат. Майки долго молчал. А потом сказал: — Я не могу тебе этого дать. — Я знаю. — Я не тот, с кем строят домик у океана. — Я знаю, Майки. Я всё знаю. — Тогда почему ты здесь? — Потому что мне не нужен домик. Мне нужен ты. Он повернул голову и посмотрел на неё. Долго. Очень долго. — Ты странная, — сказал он наконец. — Сам такой. И они засмеялись — тихо, надтреснуто, но искренне. Впервые за долгое время.

***

Мне двадцать, и жизнь покатилась по склону,

А помнишь, как верили в добрые сказки?

Теперь я одна на балконе-вагоне

Курю и смываю остатки окраски.

***

Это было дурацкое время. Время, когда она ещё верила, что можно удержать его, просто глядя на фотографии. В восемнадцать Юи сидела в «падике» с дешёвым пивом и листала его Instagram. Майки почти не постил — редкие фото: вот он с Дракеном на фоне мотоциклов, вот его рука с зажигалкой, вот закат над Сибуей. Никаких подписей. Никаких эмоций. Но она всё равно пролайкивала каждое фото. Каждое. Как дура. С фейкового аккаунта, без аватарки, без имени. — Ты чего там делаешь? — спросил Баджи, заглядывая в экран. — Ничего, — она заблокировала телефон. — Лайкаешь его фото? — Баджи заржал. — Ты ж с ним каждый день видишься! — Отвали. Но она продолжала. Заходила каждый вечер. Смотрела на его редкие посты. Изучала каждую деталь. Боялась подписаться — вдруг заметит? Вдруг спросит, что это за левый аккаунт? Вдруг поймёт, что она настолько влюблена, что следит за ним в соцсетях, хотя он спит с ней в одной комнате? Это было смешно. Глупо. По-детски. Но это было её. Их. То, что она никому не рассказывала. Однажды она увидела в его подписках какую-то девушку. Красивую. С идеальными волосами. С фотографиями из дорогих ресторанов. В дорогих платьях, с букетами цветов — не чета помятой розе, которую Майки когда-то притащил Юи. Эта девушка была из другого мира. Из того, где дарят малиновые розы и шёлковые платья, где не бьют костяшки о чужие челюсти и не пьют дешёвое пиво в обшарпанных «падиках». Юи пролайкала все её фото. Все до единого. Каждое. Сначала из ревности — глупой, детской, прожигающей изнутри. Потом — из какого-то мрачного любопытства. Что в ней такого? Почему Майки на неё подписан? Они встречались? Спали? Или она просто чья-то знакомая? Юи не спала всю ночь, разглядывая эти фотографии. А под утро написала ей. Зло. Ревниво. Глупо. Что-то вроде: «Ты кто такая и почему он на тебя подписан?» Она ожидала агрессии в ответ, может, игнора. Но девушка ответила. Сначала удивлённо, потом — с интересом. Слово за слово — и через неделю они встретились в баре. Девушка оказалась просто знакомой, подругой кого-то из Тосвы. К Майки она не имела никакого отношения — просто была на какой-то вечеринке, где все на всех подписывались. Но Юи уже было всё равно. Они напились вместе — две дуры, одна ревнует к призраку, вторая вообще не понимает, что происходит. Юи впервые за долгое время чувствовала себя не бойцом, не пацаном, а просто девчонкой, которая ревнует. Которая хочет то ли ударить, то ли... что-то ещё. Она сама не поняла, как это вышло. Они сидели близко — слишком близко. Разговор перешёл в шёпот. А потом та девушка вдруг подалась вперёд и поцеловала её. Юи не оттолкнула. Это было странно. Не как с Майки — никакой грубости, никакого голода. Мягко. Почти нежно. Девушка пахла какими-то цветочными духами, а не сигаретным дымом. У неё были тонкие пальцы и лёгкие прикосновения. Её губы были сладкими от коктейля — не солёными от крови, не горькими от табака. Чужие губы. Чужой вкус. Чужое всё. Юи закрыла глаза и позволила себе это — всего на минуту. Просто чтобы почувствовать что-то кроме злости. Кроме боли. Кроме него. Но ничего не вышло. Даже когда чужие руки скользнули по её плечам, даже когда чужое дыхание коснулось шеи — она чувствовала только пустоту. И Майки. Он был там, в голове, в сердце, под кожей. Он стоял между ней и любой другой. Он занял всё пространство, не оставив места ни для кого. Девушка отстранилась первой. Посмотрела на неё — долго, изучающе. А потом тихо сказала: — Ты влюблена в него до беспамятства, да? — Да, — ответила Юи. — Тогда зачем ты здесь? — Не знаю. Просто... не знаю. На следующий день она удалила фейковый аккаунт. И переписку с той девушкой. И больше никогда не заходила в Instagram. Это осталось там — в восемнадцати. Вместе с дешёвым пивом, чужими подъездами и верой в сказки. Вместе с дурацким, пьяным поцелуем с незнакомкой, которая оказалась ни в чём не виновата.

Спасаться антидепрессантом

Звонить ему и бояться

Пролайкать все его фото, но так и не подписаться

Нагнать на бывшую тёлку, а позже с ней пососаться

Я не знаю, — мне 20

***

Всё случилось быстро. Сначала Майки перестал отвечать на звонки. Юи не придала значения — он часто пропадал на пару дней. Она писала ему короткие сообщения: «Ты где?», «Всё норм?», «Дракен орёт, что ты пропускаешь сбор». Ответов не было, но сообщения доставлялись. Значит, телефон работал. Значит, он просто занят. Потом пропал Дракен. На звонки отвечал сухо, чужим голосом: «Всё нормально, просто дела». Потом исчез Баджи. Просто не пришёл на встречу. И ещё раз. И ещё. Мицуя был последним. Пришёл в «падик» один, без обычного пакета с едой, без тёплой улыбки. Сел на перевёрнутый ящик — тот самый, где обычно сидел Майки — и долго молчал. — Юи, — сказал он наконец. — Ты лучше не спрашивай. — Не спрашивать о чём? — Ни о чём. Она не стала. Просто села рядом, достала сигарету, закурила. Предложила ему. Он взял. Их пальцы дрожали — у него от напряжения, у неё от злости. — Это из-за Бонтена? — спросила она тихо. Мицуя вздрогнул. Посмотрел на неё с удивлением и чем-то, похожим на страх. — Откуда ты... — Слухи ходят. Майки в Бонтен. Так? Он не ответил. Но молчание было красноречивее любых слов. Бонтен. Организация, которую Майки создал сам. Не его втянули — он был основателем. Юи знала это, догадывалась по обрывкам разговоров, по тому, как менялся его взгляд после встреч с какими-то людьми в дорогих костюмах. Он строил машину. Холодную. Беспощадную. А она отказывалась это замечать. Санзу, говорят, стал его правой рукой. Зачищал хвосты, устранял несогласных, делал ту грязную работу, которую Майки больше не хотел пачкать руки. Может, он и помог Майки уйти. Может, это он убедил его, что так будет лучше. В тот вечер, последний вечер в «падике», она сидела одна. Курила одну за другой, смотрела на обшарпанные стены и пыталась понять, в какой момент всё пошло не так. Не поняла. Может, он всегда к этому шёл. Может, тот внутренний демон, которого она видела в его глазах, наконец вырвался наружу. Может, власть и деньги оказались сильнее, чем их связь. Чем их «я за тобой куда угодно». Может, она просто была наивной дурой. К утру в пачке не осталось ни одной сигареты. Юи встала, размяла затёкшие ноги и вышла из «падика». Больше она туда не возвращалась. Началась другая жизнь.

***

Мне двадцать, а ты где-то там, в подземелье,

Где нет ни крестов, ни дверей, ни окошек.

Мы выросли, кажется, за две недели

Из маленьких серых бродячих кошек.

***

Через год после его ухода Юи случайно прошла мимо их старого «падика». Из любопытства. Или из мазохизма. Многоэтажка всё так же стояла на окраине Сибуи, но техническое помещение было заколочено. На двери висел ржавый замок. Стены, когда-то расписанные тегами Тосвы, закрасили серой краской — неровно, кое-как, но надписи исчезли. Ни следа. Ни памяти. Как будто их и не было. Юи стояла перед заколоченной дверью и курила. Кто-то из жильцов вызвал полицию — боялся, что она закладчица. Она ушла до приезда патруля. Больше не возвращалась. Однажды в метро она увидела Дракена. Он изменился — короткая стрижка, простая одежда, никаких татуировок на виду. Работал в автомастерской. Они встретились глазами. Он узнал её — Юи видела это по тому, как дрогнули его губы. Но он не подошёл. Просто кивнул — сухо, коротко — и вышел на следующей станции. Она не окликнула. Позже она узнала от кого-то из общих знакомых: Дракен отошёл от дел. Совсем. Никаких банд, никаких разборок. Жил тихо. Говорили, у него появилась девушка — не из их круга, обычная. Юи не знала, правда ли это. Но ей хотелось верить, что хотя бы у него получилось вырваться. Баджи пропал первым. Ещё до того, как Майки окончательно исчез. Говорили, он уехал на север — куда-то в горы, к родственникам. Говорили, спился. Говорили, подался в какую-то мелкую банду и погиб в разборке. Никто не знал точно. Юи пыталась искать его — через старые контакты, через соцсети, — но безуспешно. Баджи растворился, как будто его никогда не было. Иногда ей снился его смех — громкий, раскатистый. И его дурацкая привычка таскать сладости из комбини. Не все дожили до двадцати. Кого-то убили в разборке — рядового бойца, которого она почти не знала, но помнила в лицо. Кто-то сел в тюрьму. Кто-то передознулся. Санзу, по слухам, потерял кого-то из своих — то ли друга, то ли брата. Подробностей Юи не знала. Да и не хотела знать. Просто иногда листала старые фото в телефоне и понимала: половины этих людей больше нет. Ни в её жизни. Ни в жизни вообще. Мицую она встретила однажды в комбини. Он стоял у полки с онигири — выбирал, как раньше, когда приносил им еду в «падик». Юи замерла. Он обернулся, увидел её — и впервые за долгое время кто-то из стаи не отвёл взгляд. — Привет, — сказал он тихо. — Привет. Они вышли на улицу. Курили молча, глядя на проезжающие машины. Мицуя рассказал, что открыл своё дело — что-то связанное с ремонтом. Женился. Жена ждала ребёнка. Он говорил тихо, спокойно, но в глазах была та же боль, что и у неё. Боль, которую не заглушить ни семьёй, ни работой. — Ты как? — спросил он. — Нормально. Он не поверил. Но не стал допрашивать. Просто пожал плечами и сказал: — Если что — звони. У тебя есть мой номер. Она кивнула. Но не позвонила. Ни разу.

***

В ту ночь зарядил дождь. Мелкий, противный, он барабанил по стеклу круглосуточного магазина, где Юи сидела за кассой уже пятую смену подряд. Танака уехал к тёще и оставил её одну на весь уик-энд — она не возражала. Чем больше работаешь, тем меньше думаешь. Тем меньше помнишь. В три часа ночи зашёл мужик. Стеклянная дверь звякнула, впуская запах дождя, мокрой одежды и чего-то кислого — то ли перегара, то ли мочи, то ли всего сразу. Он был старый, лет пятидесяти, в грязной куртке, с щетиной на впалых щеках. Руки тряслись. Он долго шарил по карманам, выгребал мелочь, пытался что-то купить. Монетки падали на пол, закатывались под стеллажи. Юи смотрела на него — и видела отца. Не буквально. Просто тот же запах. Те же трясущиеся пальцы. Тот же потерянный взгляд. — Сколько? — пробормотал он. — Восемьсот йен. Он высыпал мелочь на прилавок. Монетки раскатились. Он полез под прилавок, встал на колени. Юи смотрела, как он копошится у её ног, и чувствовала... ничего. Совсем ничего. Пустоту. Как будто внутри неё выжгли все эмоции, оставив только пепел. — Оставьте, — сказала она. — Я сама. — Спасибо, дочка, — прошамкал мужик и ушёл в дождь. «Дочка». Она не была ему дочкой. Но слово застряло в голове, крутилось там до конца смены. Дочка. Чья? Пьяного отца, который кричал ей вслед «шлюха»? Майки, который оставил её с зажигалкой и словом «жди»? Этого мокрого мужика из ночного магазина? Она ничья. Уже два года ничья. Однажды, через месяц после его исчезновения, у неё была задержка. Две недели. Юи сидела на полу в ванной с тестом на беременность в дрожащих пальцах и смотрела на одну полоску. Одну. Она не была пузатой. Отец ошибся. Или, наоборот, оказался прав — только теперь это не имело значения. Она выбросила тест в мусорку. Закурила. Руки дрожали. Она не знала, что чувствует — облегчение или горе. Наверное, и то, и другое. Наверное, ничего. Через месяц она пошла к врачу — старому гинекологу в дешёвой клинике, который даже не спросил, есть ли у неё страховка. Сдала анализы. Воспаление. Хроническое. Запущенное. Врач сказал: «Если не лечить, могут быть проблемы. С деторождением в том числе». Юи выслушала молча. Взяла рецепт на антибиотики. Не купила. Не потому что не было денег — просто не видела смысла. Дети? Смешно. С кем? С менеджером, которому она сломала нос? С коллегой из подсобки? С призраком Майки? Нет. Никаких детей. Никакого будущего. Только сигареты, антидепрессанты и ночные смены. Иногда она стояла под душем и разглядывала себя. Не из тщеславия — из какого-то мрачного любопытства. Шрам под глазом. Шрам на виске. Шрам на рёбрах. Шрам на бедре. И новые — не от драк, от быта. Ожог от плиты. Порез от консервной банки. Синяки от того, что она споткнулась о порог и врезалась в стену. Её тело становилось картой — но не побед, а просто прожитых дней. Тусклых. Одинаковых. Бессмысленных. От сигарет у неё начали желтеть зубы. Она замечала это в зеркале, но не придавала значения. Какая разница? Она не улыбалась. Ей не перед кем было улыбаться. Иногда, просыпаясь утром с привкусом пепла во рту, она думала: может, бросить? И закуривала новую. Бросить — значит остаться вообще без ничего. А так у неё хотя бы есть сигареты. Ей приснилось, что она в Бонтене. Стоит рядом с Майки в какой-то комнате без окон. На нём дорогой костюм, на шее татуировка. Санзу где-то рядом. В комнате пахнет кровью. На полу кто-то лежит. Она не видит лица, но знает: этот человек мёртв. И она тоже причастна. Тоже держала оружие. Тоже... — Ты справилась, — говорит Майки, и его голос — чужой, металлический. — Я знал, что ты сможешь. Юи смотрит на свои руки. Они в крови. Она просыпается в холодном поту. Футон мокрый. В комнате темно. Холодильник гудит. За стеной поэт орёт свои стихи. Юи садится, закуривает. Она не знает, что страшнее: что он ушёл без неё, или что мог бы взять с собой. Иногда она подходила к зеркалу. Не чтобы поправить волосы — ей было плевать. Просто встать и посмотреть. Долго. Не мигая. Из зеркала смотрела чужая женщина. У неё было лицо Юи — шрам под глазом, неровное каре, тёмные круги от недосыпа. Но взгляд был пустой. Как у рыбы. Как у тех, кто уже не ждёт ничего хорошего. — Ты кто? — спросила она однажды вслух. Отражение не ответило. Юи поднесла руку к стеклу. Их пальцы соприкоснулись через холодную поверхность. Где-то там, за стеклом, жила другая она. Та, что в восемнадцать угоняла мотоциклы и верила, что её поймают. Та, что ещё не была сломана. Юи отдёрнула руку. Разбить зеркало? Нет. Слишком много шума. Она просто выключила свет и легла на футон.

***

Это случилось три месяца назад. Она вышла из магазина после смены, уставшая, злая. Какой-то парень на улице что-то крикнул ей вслед — пошлое, сальное. Просто так, от скуки. Юи сломала ему челюсть. Не в переносном смысле. Буквально. Развернулась, ударила — один раз, чётко. Парень рухнул. Его друзья заорали. Юи стояла над ним и тяжело дышала. Костяшки саднило — она не заматывала их уже два года, отвыкла. Потом была полиция. Участок. Парень не стал писать заявление — испугался, что над ним будут смеяться. Юи отпустили. Она вернулась домой и села на футон, глядя на свои руки. Ей понравилось. Вот что было страшно. Не то, что она ударила. А то, что на секунду — на одну короткую, ослепительную секунду — она почувствовала себя живой. Однажды она встретила Санзу. Случайно. На улице, поздно вечером. Он шёл в дорогом костюме, с телефоном у уха, и почти прошёл мимо. Но остановился. Узнал. — Жива, — сказал он. Не спросил. Констатировал. — Как видишь. Пауза. Он смотрел на неё — всё с той же жуткой ухмылкой, но во взгляде мелькнуло что-то новое. Не жалость. Скорее, понимание. — Он знает, что ты ждёшь. — Я не жду. — Врёшь. Ты ждёшь уже два года. И он это знает. Юи сжала зубы. — Зачем ты мне это говоришь? — Чтобы ты понимала: если он не придёт, это не потому, что забыл. А потому, что не может. Или потому, что не хочет тебя в это втягивать. — Уже втянул. Два года назад. Санзу молча смотрел на неё. А потом развернулся и пошёл прочь, бросив через плечо: — Не сдохни, курица. Ты ему ещё пригодишься. Юи смотрела ему вслед и думала: вот он, человек, который знает о Майки больше, чем она. Который рядом с ним каждый день. И он не скажет больше ни слова. Иногда, в самые паршивые ночи, Юи пыталась вспомнить его запах. Не абстрактно — конкретно. Как пахла его кожа под ухом. Его волосы. Его дыхание. В те редкие моменты, когда она спала с кем-то — коллега со смены, случайный парень из бара, — она закрывала глаза и представляла другие руки. Другие губы. Другие движения — более резкие, более знакомые. Это помогало ненадолго. А потом становилось только хуже. Потому что ни один из них не держал её так. Ни один не знал, что ей нужно, без слов. Ни один не оставлял синяков на запястьях, которые она потом разглядывала с каким-то болезненным удовольствием. С Майки было по-другому. С ним она чувствовала себя живой. С ним она чувствовала вообще. Без него — просто существовала. Через полгода после его ухода она написала ему письмо. На бумаге, от руки — корявым почерком, с помарками. «Я тебя ненавижу. Я тебя жду. Где ты. Зачем ты ушёл. Почему не взял меня. Мне страшно. Мне больно. Я никому не нужна, кроме тебя». Она перечитала письмо раз, другой, а потом сожгла над пепельницей. Смотрела, как бумага скручивается в чёрные лепестки, и чувствовала себя полной дурой. Его старый номер больше не отвечал. Сначала — короткие гудки. Потом — «абонент недоступен». Потом — «номер не существует». Юи проверяла каждый месяц, просто чтобы знать. И однажды, через полтора года, на том конце ответил чужой голос. Какой-то мужчина. Сказал: «Вы ошиблись». Она извинилась и сбросила. Номер перекупили. Всё. Конец. Даже эта ниточка оборвалась. Чёрный «Кавасаки» — тот самый, который она угнала у парня из Мёбиуса, — Майки забрал себе. Он стоял у «падика» почти всегда, и Юи иногда сидела на нём, когда ждала остальных. После его исчезновения мотоцикл пропал. Никто не знал, куда. Может, Майки уехал на нём в ту ночь. Может, Санзу отогнал. Может, его просто украли. Но когда Юи проходила мимо мест, где они когда-то гоняли, ей всё ещё слышался рёв его двигателя. Юи никогда не знала точно, что связывало Майки и Санзу. Знала только, что это началось давно — ещё до Тосвы, ещё до всего. Какая-то детская история. Какая-то клятва. Санзу был не просто подчинённым — он был частью Майки. Той частью, которая могла делать то, на что сам Майки не решался. И Майки никогда не осуждал его. Даже когда Санзу переходил черту. Иногда она думала: а что, если пойти за ним? Не ждать на крыше, не гипнотизировать телефон. Просто встать и пойти. Найти Бонтен. Найти Санзу. Найти его. Сказать: «Я здесь. Я готова. Возьми меня». Она знала — он бы взял. Потому что она была его левым флангом. Его тенью. Его зажигалкой. Но она не шла. Не потому что боялась. А потому что не знала, захочет ли он её видеть. Вдруг он ушёл не чтобы уберечь, а чтобы забыть? Вдруг он не отвечал на звонки не из страха за неё, а потому что она ему надоела? Вдруг Санзу был прав — такие, как она, у него пачками? Эта мысль разъедала хуже антидепрессантов. Хуже сигарет. Хуже всего. Где-то через год она заметила, что еда перестала иметь вкус. Рис, лапша, онигири с просрочкой — всё стало одинаковым. Как картон. Как пепел. Она ела, потому что надо было есть, а не потому что хотелось. Иногда забывала поесть весь день и вспоминала только к вечеру, когда начинала кружиться голова. Раньше, в восемнадцать, у неё были наушники — дешёвые, с плохим звуком, но она таскала их всюду. Врубала что-то громкое перед дракой. Или что-то тихое, когда они с Майки сидели на крыше. Теперь наушники лежали в коробке под футоном. Она не доставала их уже год. Музыка перестала вызывать эмоции — только раздражение. В тишине было спокойнее. Она знала, сколько ступенек от её квартиры до крыши. Сто сорок семь. Знала, сколько шагов от двери подъезда до магазина. Тысяча двести тридцать. Знала, сколько затяжек в одной сигарете — двенадцать, если не торопиться. Она считала всё подряд. Это помогало не думать. Цифры были безопасными. Однажды, лёжа в постели с коллегой Рё, она закрыла глаза и едва не назвала его Майки. Имя застряло на языке, она прикусила губу до крови и промолчала. Рё ничего не заметил. А Юи потом лежала без сна до утра и думала: что с ней не так? Почему она не может просто жить? Она попыталась вспомнить, когда в последний раз смеялась по-настоящему. Не усмехалась криво, а хохотала — до слёз, до боли в животе. Наверное, ещё в восемнадцать. Наверное, когда Баджи упал с мотоцикла в лужу. Воспоминания стёрлись. Осталось только ощущение — где-то глубоко, под слоями шрамов и антидепрессантов. Что когда-то она была счастлива. Самое страшное — она начала забывать его голос. Не слова, не интонации — тембр. Как он звучал, когда говорил «ты идиотка». Как смеялся — коротко, скупо. Как дышал, когда лежал рядом. Она пыталась вспомнить — и не могла. Иногда доставала телефон и смотрела на старые аудиосообщения. Не включала — боялась, что если включит, то голос окончательно исчезнет. Иногда, в самые паршивые ночи, она представляла, как он умирает. Вот его машина взрывается. Вот его тело падает с моста. Вот Санзу не успевает прикрыть его спину. Она гнала эти мысли, но они возвращались. Потому что если он мёртв, то всё понятно. Тогда можно перестать ждать. Но она не знала, жив он или мёртв. И это было хуже всего. На следующий день после его ухода она сделала татуировку. В дешёвом салоне на окраине, где не спрашивали документы. Маленькую букву «М» на внутренней стороне запястья — там, где бьётся пульс. Мастер спросил: «Парень?» Она ответила: «Нет. Просто буква». Было больно. Кожа воспалилась, загноилась, пришлось мазать мазью. Но татуировка осталась. И когда она смотрела на неё, ей казалось, что он всё ещё здесь. Под кожей. В крови. За неделю до двадцатилетия ей приснился Майки. Не как раньше — не в их общем прошлом. Он стоял на крыше, спиной к ней, в дорогом костюме, и смотрел вниз. Она подошла, тронула его за плечо. Он обернулся — и у него было её лицо. Шрам под глазом, пустой взгляд, неровное каре. Она проснулась в холодном поту и не могла заснуть до утра. Иногда она набирала в телефоне «домик в Чили у океана» и смотрела на фотографии. Белые стены, синие ставни, пальмы. Смешно. Глупо. Они никогда бы туда не поехали. Но она всё равно смотрела. Представляла, как он сидит на веранде и пьёт пиво. Как он говорит: «У камина жарко». А она отвечает: «Заткнись, Манджиро».

***

Мне двадцать, и я затянулась последней —

В кармане зажигалка с твоей гравировкой.

Мы стали с тобой самой страшной легендой

С открытой, но самой больной концовкой.

***

Юи сидела на краю крыши, свесив ноги в двадцатиэтажную пропасть, и смотрела на зажигалку в дрожащих пальцах. Она чиркнула колёсиком. Огонёк вспыхнул и погас на ветру. Чиркнула снова. Снова погас. Зажигалка доживала последние дни — газовая камера почти опустела. Юи машинально откинула крышечку до упора, проверяя, не забился ли фитиль. И замерла. На внутренней стороне крышки, там, куда никогда не попадал взгляд, были выцарапаны крошечные иероглифы. Она поднесла зажигалку ближе к глазам. Жди. Одно слово. Его почерк. Юи смотрела на это слово, и мир вокруг замер. Два года. Он оставил ей послание. Не просто бросил зажигалку. Оставил слово. Дал надежду. А она просто носила её в кармане, прикуривала и не знала. Два года не знала. Из горла вырвался звук — не смех, не всхлип. Юи прижала ладонь ко рту. По лицу потекло что-то горячее. Она не плакала два года — с похорон Эммы. А теперь слёзы текли по щекам, смешиваясь с ветром. — Я ждала, — прошептала она в пустоту. — Я ждала, Манджиро. Два года. Где ты? Сидя на крыше, она вдруг подумала: а что, если отец был прав? Не в том, как он это говорил. А по сути. Майки её кинул. Оставил одну. Исчез. «Кинут пузатую, а я потом тащи тебя на шее». Она не была пузатой. Но её кинули. И тащить было некому. На крыше было холодно. Май, а холодно. Юи сидела в одной толстовке и не чувствовала пальцев на ногах. Она вообще мало что чувствовала в последнее время. Холод, боль, усталость — всё слилось в один ровный гул. Может, поэтому она не боялась. Падать — не страшно. Страшно было ждать. Страшно было просыпаться каждое утро и понимать, что ничего не изменилось. Никто не поздравил её с днём рождения. Кроме отца. Никто не написал, не позвонил, не пришёл. Дракен, Баджи, Мицуя — все, кто когда-то был её семьёй, теперь делали вид, что её не существует. Может, им было стыдно. Может, они просто забыли. Она сидела на крыше одна и думала: двадцать лет. Она прожила двадцать лет. Из них два — настоящих. Те, что были с ним. И остальные — просто черновик. В кармане завибрировал телефон. Она не посмотрела. И вдруг — запах. Не могло быть — прошло два года, ветер, высота. Но на секунду ей показалось, что он рядом. Что его ладонь касается её затылка. Что его дыхание греет ей шею. — Ты обещал поймать, — прошептала она. Где-то внизу загудел мотоциклетный двигатель. Юи замерла. — Прикурить дай. Голос. Тихий. Хриплый. Тот самый. Или ей показалось? Юи сглотнула. Медленно, очень медленно она начала поворачивать голову... и остановилась. Потому что если она обернётся и там никого нет — она не выдержит. Если обернётся и увидит его — она не выдержит тоже. Перед тем как откинуться назад, она подумала: интересно, он бы узнал её сейчас? Эту женщину с потухшим взглядом, с неровным каре, с синяками под глазами и таблетками в крови? Или прошёл бы мимо, как Дракен в метро, — сухо кивнул и отвёл взгляд? Ей хотелось, чтобы он увидел. Чтобы понял, во что она превратилась. Чтобы знал: это он сделал. Не отец. Не Тосва. Не Мёбиус. Он. Своим исчезновением. Своим «жди». Она ждала. Два года. И вот результат. Она чиркнула зажигалкой. Огонёк вспыхнул — крошечный, дрожащий. — Чёртов ветер, — прошептала она. — Никак не прикурить. Шаги приблизились. Или это просто стук сердца? Юи не стала проверять. Просто зажмурилась — крепко, до цветных кругов под веками — и откинулась назад. В пустоту. В ночь. В неон. Ветер засвистел в ушах. Зажигалка выпала из пальцев. И двадцать лет полетели вниз вместе с ней. А на крыше — или это только показалось? — кто-то выдохнул: — Поймал. И тишина. Только ветер. Только гул мотоцикла внизу. Только зажигалка с иероглифом «жди», одиноко лежащая на бетонном парапете. Рядом с ней — вторая. Точно такая же. С выцарапанной буквой «Ю». Две зажигалки. Две буквы. Два человека, которые два года носили имена друг друга в карманах и не могли забыть. Ветер подхватил пепел с парапета и унёс в ночь. Где-то внизу, в лабиринте улиц, снова взревел мотоциклетный двигатель. И стих. Конец.