Что для вас называется любовью?

«есть ли у Воланда на самом деле план? или он так, импровизирует по ходу? какая у него на самом деле конечная цель?» Кривой почерк плясал по буквам между строчек с красочным описанием Булгакова. Люди в книге ловят тысячные купюры, вскакивают на кресла и давят друг друга, пытаясь схватить как можно больше. Модди искренне считал, что писать прямо ручкой на библиотечных экземплярах — кощунство и невоспитанность. Незнакомец же оставлял запись за записью, рисовал на полях маленьких чертят с кривыми рожками и комментировал каждый третий абзац.  «Воланд слишком умен, чтобы действовать без плана», — ответил тогда Модди карандашом. Подумал, стер, оставив лишь силуэт букв. Посчитал, что вряд ли автор прошлых строк увидит запись.  Ошибся. Через два дня в книге появилась новая запись и бумажная закладка с зелеными лягушками, заложенная прямо на двенадцатой главе. Стертые строки Модди были нагло обведены синей ручкой с жирными, отпечатывающимися на пальцах чернилами.  «он умен, но это не значит, что гении не действуют интуитивно. к тому же, если считать, что Волан делал это все ради того, чтобы проверить и наказать людские пороки, отомстить определённым лицам, то почему именно так? я бы сделал иначе.» Модди вывел карандашом ответ, едва не проткнув пожелтевшую от времени бумагу.  «Потому что он хотел дать людям покой. Не райские сады, не свободу, а освобождение. Это лучше. А способ уже не так важен.» «допустим, я приму этот ответ. как вы считаете, Иешуа — бог или человек?»  На Лысой горе казнят людей. Палач размахивает мокрой губкой и готовится к тому, что скоро прольется кровь; Модди залпом прочитал последние абзацы, прежде чем наконец-то оставить свою запись под чужим рисунком ангела с кривыми крыльями и дважды подчеркнутым именем «Иешуа».  «Человек. Это не философия, это факт. А вы что думаете?» «Иешуа — человек. его прототипом стал Христос, и он сам проповедует то, что плохих людей не бывает. даже Пилата за трусость он не осуждает как таковой, хотя они антиподы» — появилась надпись еще через день. Кривые каракули ручкой с трудом удается разобрать. Буквы пляшут, наваливаются друг на друга, словно в спешке. Снизу еще, отдельно: «Иешуа один из моих любимых героев в романе Мастера. вы верите в бога?» Модди в бога никогда не верил; Он и в церкви-то был в последний раз еще в детстве, на Пасху, когда его облили якобы святой водой с ног до головы и перекрестили все бабки. Кулич, который он ходил святить с родителями, так и остался тогда сухим.  Да и Иешуа он не то что бы считал очень интересным героем. «Понтий Пилат — мой фаворитный персонаж от Мастера, даже если он трусливый»,— писал Модди, стараясь вместить свою запись мизерно-мелким почерком между размашистыми буквами ручкой. — «Я не верю в бога. Как и в любовь, о которой пишет Булгаков». После этого комментарии в книге появляться перестали. Модди успел прочитать еще несколько частей, забегая в университетскую библиотеку в перерывах между второй и третьей парой, успел сдать два зачета по высшей математике и составить целый ряд теорий о том, кто пишет синей ручкой.  Студент, — рассуждал он, покачиваясь на стуле, — какой-нибудь филолог или историк, решивший вспомнить русскую классику, чтобы сдать зачет; или математик, или переводчик. Модди через неделю понял, что гадать бесполезно. «любовь Булгакова больна» — появилась через неделю новая заметка. Ручка теперь черная, с толстым стержнем и стойкими чернилами. — «Мастер сдался, пока Маргарита "продала душу дьяволу", чтобы его вернуть. это ли называется любовью?» Модди раньше книгами не увлекался настолько, чтобы залпом прочитать то, что в школе слушал сжатым пересказом от одноклассников; складывал печатные издания, подаренные родителями на праздники в надежде, что сын возьмется за голову, на пыльную полку, и называл их пылесборниками.  Руки дошли в университете, когда припекло и на экзамене по философии внезапно оказалась тема «Любовь в книжных образах», спрятанная в билете номер пятьдесят. Модди попробовал сдать, заговаривая преподавателя всяким бредом, получил направление на пересдачу и, скрипя зубами, оформил карточку в университетской библиотеке. Читать в интернете побоялся — случайно свернется нужная вкладка, случайно откроется какая-нибудь игра или страница с сериалом, и тогда до книги руки не дойдут точно.  — Зачем мне философия, я не понимаю? — взбесился он, вскидывая руки в комнате общежития. Со стола чуть не слетела старая кружка с эмблемой угольного завода, до краев наполненная дешевым пивом из продуктового магазинчика рядом. — Я айтишник! Я разрабатываю искусственный интеллект! Мне нахуй не уперлось знать о том, как любовь выглядит в книгах и почему философы решили, что человечество разучилось показывать ее правильно!  «Мастер и Маргарита» — потрепанная временем и чужими пальцами книга, спрятанная где-то в глубине пыльных полок. Всунутая глубоко, нарочно подальше от чужих глаз. Первая попавшаяся книга о любви, про которую Модди вспомнил из курса школьной литературы помимо бедной Лизы.  «Что для вас называется любовью?»  Модди стер запись снова. Подумал и обвел еще раз.  Незнакомец с черной ручкой появился в тот момент, когда Модди прочел половину. Шла восемнадцатая глава, Коровьев плакал навзрыд, вспоминая почившего под трамваем Берлиоза, заговаривал зубы его дяде, а на полях было жирно и красочно выведено два предложения: «Коровьев— икона. он лучший». Модди пролистал назад. До этого то ли не заметил, то ли не хотел вглядываться, но на страницах книги, в выборочных моментах, красовались чужие корявые буквы. Комментариев было много. В какой-то момент они стали казаться интереснее, чем сам текст книги. Модди мало интересовал сморкающийся Коровьев, казнь Иешуа и проделки Воланда, в отличие от каракуль на полях, на которые внезапно захотелось ответить.  Незнакомец спорил, чиркая жирными чернилами прямо на страницах книги; доказывал, что главный герой здесь не Воланд, а Маргарита и Мастер, которые раскрывают главные человеческие пороки и обретают покой; на кривых рисунках объяснял, почему у Сатаны именно такая свита, почему Фагот — лучший из них, и почему Бегемот бесит некоторых читателей, но они его любят только за то, что он говорящий кот. Модди разбирал каракули по буквам, торчал в библиотеке все свое свободное время и, впервые, ни капли об этом не жалел.  «любовь — это не бояться быть Понтием Пилатом, Мастером, Маргаритой и Воландом в одном лице.». «То есть главным героем в чужой жизни?». «то есть не бояться быть слабым, тупым, жестоким и трусливым. в общем, иметь в себе все человеческие пороки и при этом знать, что тебя все равно любят. а быть главным героем — это уже зависимость».  Модди тогда задумался, рассматривал дважды подчеркнутое слово «любят», но отвечать ничего не стал. Вытянул на экзамене билет номер пятьдесят и привел цитату неизвестного собеседника как аргумент преподавателю, успевшему разочароваться еще на первой попытке Модди сдать у него предмет. В зачетке стояла нетвердая четверка, написанная сначала красной, а потом и синей ручкой — поверх, для закрепления — и размашистая подпись.  «Маргарита летает голышом над Москвой. Ночью, на метле. Интересно, ей не холодно?» Модди написал это, когда сессия подошла к концу и заходить в библиотеку ему, собственно, было не нужно. Многие студенты разъехались, сдав летнюю сессию в пьяном угаре и с полной готовностью есть шашлыки до отвала, кормить комаров на ближайшей речке, больше похожей на болото, и треть оставшихся каникул провести на огороде, пытаясь справиться с разрастающимися, как твари, баклажанами. Незнакомец, нарисовавший на странице с убежавшим шахматным королем карикатуру на бегемота с револьвером в кривой лапе, тоже должен был уехать домой, куда-нибудь на огороды или заграничный отпуск на песчаном берегу моря. Хотелось это проверить. Неделя тишины. Модди нервно пешком ходил до библиотеки раз в три дня, пугал пожилую библиотекаршу своим заспанным лицом и перелистывал засаленные страницы книги, высматривая новые кривые буквы жирной ручкой.  «я тоже хочу так полетать. но мужчина не будет выглядеть так же эстетично голышом на метле, как красивая девушка», — наконец появилась надпись на вторую неделю, спрятанная на последних страницах. Под ней карикатурный рисунок человечка, сидящего на метелке с чем-то очень неприличным, болтающимся между ног. — «я буду как Адам и прикроюсь листом лопуха».  «Я тоже хочу полетать. Но не голышом, это уж слишком, даже если меня не будет видеть ни одна живая душа». Модди подумал и дописал следом, мелким почерком, спрятав подпись между строчками Булгакова: «Давай обсудим это лично?»  Ответ пришел через два дня, когда книги на полке не оказалось. Их привычное место между российской классикой и зарубежными бестселлерами было пустое, с отпечатком чьих-то пальцев на свалявшемся слоем пыли.  В зале сидело двое.  Девушка за столом в самом центре читала какой-то роман, подозрительно похожий по обложке на Лолиту, и пила кофе из автомата внизу. Дешевый, кислый и отвратительный до блевочки, покрывающийся непонятной слизью через десять минут. Она накручивала на палец длинный белый локон и крутила в пальцах заколку с цветочком.  Парень у столика возле окна рисовал на желтых страницах толстого кота с револьвером в руках, подчеркивая что-то жирной черной ручкой. Он. Точно он. Тот, кто спорил о Маргарите, кто любил Коровьева и хотел летать над Москвой, прикрывшись листом лопуха.  — Привет, — сказал Модди, присаживаясь на скрипящий стул сбоку, — что для тебя называется любовью?  Незнакомец улыбнулся и отложил ручку. На пластиковом колпачке следы зубов и трещины.  — Быть всем сразу, — ответил он, закрывая книгу, — и, возможно, спорить с кем-то о том, что она значит на самом деле.