me and my man.

Сынмину всегда казалось, что любовь предназначена другим. Тем, кто легко смеётся, не отводит взгляд и не думает слишком много перед каждым сказанным словом. Не тем, у кого голова постоянно забита мыслями о прошедшем дне. Не тем, кто стесняется собственного отражения – особенно когда ловит его в чужом пристальном взгляде. Больше всего Сынмин ненавидел зрительный контакт. Чужие глаза отвлекали, заставляли чувствовать себя раздетым до костей, будто кто-то мог увидеть в нём всё то, что он так тщательно прятал. Казалось бы, люди видели всю уязвимость и низкую самооценку будто она была им предоставлена на блюдечке. Он и сам не понимал, откуда взялся этот страх. Когда Сынмин был маленьким, его часто называли «трусишка», или «напуганный». Дело было в его выработанной с годами привычке: держать свои глаза широко раскрытыми. К сожалению, в будущем его прозвище обрело новый смысл, когда в средней школе его стало окружать все больше и больше людей, а прятаться за мамину юбку стало чем-то позорным и детским. Именно так и чувствовал себя Сынмин, стоило ему на секунду подумать о возможности завести друзей, сделать первый шаг. Напуганным. Будто подойди он к кому-то и пророни хоть звук – люди сразу начнут осуждать, смеяться над ним. Потому Сынмин и молчал. Жить проще, когда защищён от неожиданных событий.  Самым свободным Сынмин почувствовал себя в день окончания школы. Казалось бы, вместе с последним звонком закончился и целый этап его жизни, наполненный неловкостью, тревогой и бесконечными попытками оставаться невидимым.  Но счастье оказалось недолгим. Наступил сентябрь, а вместе с ним – студенческая жизнь, новые аудитории и десятки незнакомых лиц. Сынмин ненавидел перемены. Намного легче выходить в общество, когда каждый день видишь одних и тех же людей, знаешь их привычки и заранее представляешь, чего от них ожидать. Незнакомцы же пугали его своей непредсказуемостью. Сынмин любил устраивать в своей голове маленькие споры. Сидя на уроках и от скуки подслушивая разговоры одноклассников, он внимательно анализировал каждого из них, а потом пытался угадать, какой будет следующая реплика. Стоит отметить, чаще всего у него получалось. Неожиданные события утомляли, а стабильность дарила чувство безопасности. Нравилось сидеть на одном и том же месте, за одной и той же партой, видеть одни и те же спины и знать, что сзади сидят те же самые люди. Со временем запомнились их привычки, интонации при ответе на вопрос учителя, манера смеяться над шутками, которые Сынмин никогда не находил смешными. Даже то, как они держат ручку во время контрольных: кто-то крутил между пальцев, кто-то грыз колпачок, а кто-то надоедливо тыкал кончиком по парте. Порой ему казалось, что наблюдать за людьми у него получается гораздо лучше, чем разговаривать с ними. Пожалуй, именно поэтому школьные годы Сынмина прошли так спокойно. Он не был счастлив все эти годы, но и несчастным себя не чувствовал. Тот факт, что его почти никто не замечал, в каком-то смысле сыграл ему на руку. Никто не задавал лишних вопросов, не пытался заглянуть ему под кожу и не требовал от него быть кем-то другим. Поэтому Сынмин просто продолжал жить в собственном мире – тихом, аккуратно выстроенном и понятном только ему одному. Мире, куда до этого момента никто не пытался войти. И, если честно, он был уверен, что так будет всегда.