Normal

Прослушивание проходило в седьмой студии Национального центра исполнительских искусств — огромном помещении с зеркальными стенами и деревянным полом, пахнущим лаком и потом. Проект, ради которого собрались танцоры со всей страны, носил громкое название «Искры» и обещал участникам не только денежный приз, но и шанс поработать с лучшими хореографами индустрии. Для Чимина, уже несколько лет тренировавшегося в BigHit, это была возможность доказать — в первую очередь самому себе, — что он чего-то стоит как танцор. Не как айдол-трейни, не как будущая звезда, а как артист, который умеет говорить телом. Он вошёл в студию с той особой грацией, которая была его визитной карточкой — плавной, чуть ленивой, но полной скрытой силы. На нём была свободная белая футболка и чёрные тренировочные штаны, волосы небрежно падали на глаза. Он оглядел конкурентов — около тридцати человек, многие из которых уже разминались у станков, тянули мышцы, повторяли связки. Кого-то он знал по совместным тренировкам, кого-то видел впервые. Но его внимание сразу привлекла одна фигура. Девушка стояла в дальнем углу зала, отдельно от остальных, и медленно, почти медитативно разминала запястья. Она была невысокой — едва ли доставала Чимину до плеча, — но сложена с той изящной пропорциональностью, которая заставляет взгляд задерживаться. Волосы — светлые, почти платиновые, явно крашеные, но ей шло — были собраны в тугой высокий хвост, открывающий тонкую шею и маленькие, аккуратные уши. Черты лица — мягкие, но чёткие, как на старинных китайских гравюрах: высокие скулы, изящный нос, губы, изогнутые луком Купидона. И глаза — тёмные, глубокие, совершенно невозмутимые. Она не смотрела ни на кого. Она была полностью сосредоточена на себе, на своём теле, на предстоящем испытании. Чимин поймал себя на том, что пялится. Отвёл взгляд. Снова посмотрел. Она всё так же стояла, разминая теперь плечи, и её движения были такими плавными, что казалось, будто воздух вокруг неё становится гуще. — Эй, Чимин-а, ты завис, — толкнул его локтем знакомый танцор, пробегая мимо. — Не завис, — буркнул Чимин, но щёки предательски потеплели. Началось прослушивание. Хореограф, суровый мужчина лет сорока по имени Кан Дохён, известный своей беспощадностью, показывал связку — сложную, с резкими сменами ритма, элементами contemporary и хип-хопа. Танцоры повторяли за ним, и зал наполнился ритмичным стуком ног и тяжёлым дыханием. Чимин двигался на автомате — его тело давно привыкло схватывать хореографию на лету, — но краем глаза он неотрывно следил за блондинкой. Она танцевала иначе, чем все. Не просто технично — техничных здесь было много. Она танцевала так, словно музыка была не снаружи, а внутри неё. Каждое движение было точным, но при этом живым, дышащим. Её тело гнулось и распрямлялось с какой-то запредельной гибкостью, а лицо оставалось сосредоточенным и спокойным — ни тени улыбки, ни капли самодовольства. Только работа. Чистая, честная, великолепная работа. Чимин понял, что пропустил переход, только когда чуть не врезался в соседа. Он чертыхнулся и заставил себя сосредоточиться на хореографе. Но мысль уже засела занозой: кто она? Откуда? И почему он никогда не видел её раньше? После прослушивания, когда все участники, измотанные и взмокшие, потянулись к выходу, Чимин решил действовать. Он пригладил волосы, нацепил самую обаятельную из своих улыбок — ту самую, от которой, по словам хёнов, таяли сердца даже у сотрудниц охраны, — и направился к ней. Она как раз собирала сумку, стоя на коленях у зеркальной стены. Её движения были всё такими же спокойными и точными: бутылка с водой, полотенце, сменная обувь. — Привет, — сказал он, останавливаясь рядом и чуть наклоняясь к ней. — Я Чимин. Ты потрясающе танцуешь. Я таких, как ты, ещё не встречал. Она подняла голову, и её тёмные глаза встретились с его. В них не было ни интереса, ни смущения — только лёгкое, едва заметное недоумение, словно она не понимала, зачем этот незнакомый парень тратит её время. — Слушай, я тут подумал, — продолжал Чимин, нимало не смущаясь, — может, после репетиции сходим куда-нибудь? Кофе, ужин? Я знаю отличное место недалеко отсюда, там подают… Она не дала ему договорить. Медленно, демонстративно закатила глаза — жест, полный такого вселенского безразличия, что Чимин осёкся на полуслове. Затем она выпрямилась, закинула сумку на плечо и произнесла на чистом, почти без акцента английском: — I don't speak Korean. И ушла. Просто развернулась и вышла из зала, оставив его стоять с открытым ртом и наполовину произнесённой фразой о доставке рамёна. Чимин моргнул. Потом ещё раз. «I don't speak Korean». Иностранка. Что ж, это объясняло её внешность — светлые волосы, тонкие черты. Он даже почти утешился этим: не то чтобы она его отшила, просто она буквально не поняла, что он сказал. Да, точно. Языковой барьер. Ничего личного. Он бы так и продолжал себя утешать, если бы двадцать минут спустя, выходя из здания, не увидел её снова. Она стояла на ступеньках перед входом и оживлённо болтала с одной из корейских танцовщиц — высокой девушкой по имени Соён, которую Чимин знал по прошлым проектам. Они смеялись. Они говорили. На корейском. — ...и тогда я сказала хореографу, что связка слишком быстрая, а он такой: «Ты просто не стараешься», — говорила блондинка, и её корейский звучал почти безупречно. Почти: некоторые окончания она путала, а пару слов произнесла с забавным акцентом, но в целом — она свободно изъяснялась. Свободно и очень живо, совсем не так, как та ледяная статуя, что закатила глаза в студии. Чимин застыл за углом, чувствуя, как внутри поднимается смесь восхищения, досады и какого-то совершенно нового, острого интереса. Она его обманула. Просто взяла и соврала в лицо, чтобы от него отделаться. «I don't speak Korean». Наглая, бессовестная, великолепная ложь. Он должен был обидеться. Возможно, даже разозлиться. Но вместо этого он стоял и смотрел, как она смеётся, заправляя за ухо выбившуюся платиновую прядь, и чувствовал, как где-то под рёбрами разгорается пламя. Она была не просто красива. Она была... другой. Неприступной. Дерзкой. Умной. И она только что сделала из него дурака, даже не заметив этого. Что ж. Игра началась. Следующие несколько дней Чимин посвятил тому, что его хёны позже назвали «сталкерским безумием», а он сам — «стратегическим сбором информации». Он не был одержим. Нет. Просто очень, очень заинтересован. Первым делом он выяснил её имя. Это оказалось несложно — список участников проекта «Искры» висел на доске объявлений в холле. Напротив фотографии, с которой на него смотрели всё те же невозмутимые тёмные глаза, значилось: «Ан Джиа» (An Jia). Рядом — приписка мелким шрифтом: «Китайская Народная Республика». Китаянка. Ну конечно. Этим объяснялись и черты лица, и лёгкий акцент, который он заметил в её речи. Дальше — больше. Чимин был общительным человеком, и у него имелись знакомые в самых разных кругах. Через пару дней он знал о ней уже больше, чем о некоторых своих коллегах по трейни-команде. Ан Джиа, или просто Джиа, как называли её близкие, приехала в Сеул два года назад по программе культурного обмена. Ей был двадцать один год — на год младше его. Она училась на факультете современного танца в Корейском национальном университете искусств — том самом, куда Чимин когда-то мечтал поступить, но не сложилось из-за плотного графика тренировок. Она снимала маленькую квартиру-студию в районе Хондэ и подрабатывала репетитором по китайскому языку. Но самым интересным из всего, что он узнал, было имя её лучшего друга. Су Минхао. Китаец, как и она. Трейни в одной из крупных компаний — Чимин не был уверен, в какой именно, но имя было смутно знакомым. Джиа звала его просто «Хао», и, судя по всему, они были невероятно близки — почти как брат и сестра. Имея эту информацию, Чимин приступил ко второму этапу своей «стратегии». Он начал появляться там, где бывала она. Первый раз это вышло почти случайно — ну, почти. Он узнал, что Джиа каждое утро завтракает в маленькой кофейне недалеко от университета, и «совершенно случайно» оказался там же, заказав американо и круассан. Когда она вошла — в свободном свитере, с рюкзаком на одном плече и всё с тем же сосредоточенным выражением лица, — он помахал ей рукой: — Доброе утро! Она остановилась, прищурилась и, узнав его, коротко кивнула. Прошла к стойке и заказала зелёный чай. Даже не обернулась в его сторону. На следующий день он «случайно» оказался в том же книжном магазине, где она просматривала учебники по истории искусств. Он подошёл, держа в руках случайно схваченную с полки книгу о современной хореографии, и как бы невзначай заметил: — О, ты тоже здесь? Как тесен мир. Джиа подняла глаза, и на её лице на мгновение промелькнуло что-то похожее на раздражение, но она быстро его подавила. — Тесен, — сказала она по-корейски и ушла в другой отдел. Чимин улыбнулся ей вслед. Она заговорила с ним по-корейски. Прогресс. Третий этап был самым амбициозным. Чимин, никогда особо не блиставший в изучении языков, скачал приложение для изучения китайского и за три дня выучил несколько базовых фраз. Он практиковался перед зеркалом, заставляя Чонгука проверять произношение (Чонгук китайского не знал, но с энтузиазмом поддакивал). И когда на очередной репетиции «Искр» Джиа проходила мимо, он повернулся к ней и сказал, старательно выговаривая тоны: — Ни цзиньтянь хэнь хаокань. (Ты сегодня очень красивая.) Она замерла. Медленно обернулась. Её брови поползли вверх. — Что ты сказал? — Я сказал, что ты сегодня очень красивая, — повторил он, на этот раз по-корейски, и улыбнулся. — На китайском. Я выучил. На мгновение ему показалось, что в её глазах мелькнуло что-то — удивление, может быть, даже тень интереса. Но оно исчезло так же быстро, как появилось. — Твои тоны ужасны, — сказала она ровно. — Ты только что сказал, что я сегодня очень «лошадиная». «Хаокань» и «хао кань» — разные вещи. И ушла, оставив Чимина с пылающими ушами и Чонгука, который ржал в углу, держась за живот. Но он не сдавался. Узнав про Су Минхао, Чимин навёл справки и выяснил, что тот тренируется в Pledis Entertainment — компании, известной своими сильными танцорами. Он даже пару раз видел его на общих мероприятиях для трейни: высокий, с острыми чертами лица и спокойным, оценивающим взглядом. Они не были знакомы, но Чимин запомнил его — такие лица не забываются. Однажды, оказавшись в том же районе, что и общежитие трейни Pledis, Чимин заметил Джиа и Минхао, выходящих из кафе. Они шли рядом, и Джиа что-то оживлённо рассказывала ему по-китайски, размахивая руками и смеясь. Смеясь! Она смеялась — легко, свободно, запрокидывая голову и придерживая волосы, которые выбились из хвоста. Чимин никогда не видел её такой. С ним она была ледяной статуей; с Хао она была живой, тёплой, настоящей. Он почувствовал укол ревности — острый и совершенно иррациональный. Минхао не был её парнем, Чимин знал это точно. Но он был тем, кому она доверяла. Тем, с кем она была собой. И Чимин отчаянно, до боли хотел оказаться на его месте. В тот вечер он снова пришёл в кофейню, где она обычно завтракала, но теперь уже вечером — он знал, что по средам она заходит сюда после репетиции. Она сидела за столиком у окна, перед ней стояла чашка уже остывшего чая, а в руках был телефон. Он подошёл и сел напротив без приглашения. — Джиа, — сказал он, и на этот раз в его голосе не было ни напускной дерзости, ни наигранной лёгкости. Только серьёзность. Она подняла глаза. Узнала его. Вздохнула. — Что на этот раз? Ты выучил «спокойной ночи» на кантонском? Или разузнал, какой марки мой стиральный порошок? — Я знаю про Хао, — сказал он. Она замерла. Лёгкая насмешка, только что игравшая на её губах, исчезла. — Что ты знаешь? — Что он твой лучший друг. Что он трейни в Pledis. Что вы из одного города в Китае. Что ты зовёшь его просто Хао, и он, наверное, единственный человек в Сеуле, с которым ты не притворяешься, что не говоришь по-корейски. Она отложила телефон и медленно выпрямилась. Её глаза, тёмные и глубокие, теперь смотрели на него с холодной, расчётливой враждебностью. — Ты следил за мной, — сказала она. Это был не вопрос. — Я… — Чимин запнулся. — Я просто хотел узнать о тебе побольше. Ты мне интересна. Очень. И ты не даёшь мне шанса. Что мне оставалось? — Не следить за мной, — отрезала она. — Это очевидный вариант. — Я не следил. Я просто… был там же, где и ты. Иногда. — Это называется «следить», Пак Чимин. — Она встала. — Послушай. Ты талантливый танцор. Ты красивый. У тебя наверняка куча поклонниц. Но я здесь не для того, чтобы быть чьим-то романтическим интересом. Я здесь, чтобы танцевать. И всё, что ты делаешь — эти «случайные» встречи, этот китайский, это расследование про Хао, — это не мило. Это пугает. Чимин сидел, ошеломлённый. Он ожидал раздражения. Может быть, сарказма. Но не этого — не холодного, спокойного осуждения, от которого у него внутри всё сжалось. — Джиа, я не хотел… — Я знаю, что ты не хотел, — перебила она. — Но ты сделал. И я прошу тебя — по-хорошему прошу — остановись. Найди себе кого-нибудь другого. Кого-нибудь, кто оценит твои подкаты. А я не оценю. Она закинула сумку на плечо и пошла к выходу. У двери обернулась. — И да, твой китайский действительно ужасен. Запишись на курсы. Дверь за ней закрылась, звякнув колокольчиком. Чимин остался сидеть за столиком, глядя на её нетронутый чай и чувствуя себя так, будто его сначала окунули в кипяток, а потом в ледяную воду. Она была права. Конечно, она была права. Он перешёл черту. Его увлечение, начавшееся как игра, как вызов, превратилось во что-то тёмное и нездоровое. Он стал одержим — не ею, а идеей завоевать её. И в погоне за этой идеей он забыл о самом главном: о том, что она — живой человек, а не трофей. Он сидел в пустой кофейне, пока бариста не начала многозначительно поглядывать на часы. Потом встал, заплатил за оба напитка и вышел в ночь. На улице моросил мелкий дождь. Чимин подставил лицо каплям и глубоко вздохнул. Он не собирался сдаваться. Но он собирался измениться. Стать лучше. Стать тем, кого она, возможно, когда-нибудь сможет уважать. А для этого нужно было начать с малого: перестать быть мудаком. Где-то в районе Хондэ, в маленькой квартире-студии, Джиа сидела на подоконнике с чашкой зелёного чая и смотрела на дождь. Её телефон завибрировал — сообщение от Хао. «Как прошёл день? Тот парень всё ещё тебя донимает?» Она напечатала ответ: «Да. Но, кажется, я наконец до него достучалась. Надеюсь». «Ты слишком добрая», — пришёл ответ Хао. «Я бы ему врезал». Джиа улыбнулась. «Ты бы не стал. Ты слишком занят подготовкой к дебюту». «Всё равно. Если он ещё раз тебя побеспокоит, скажи мне». Она написала «Ок» и отложила телефон. Дождь за окном усилился. Где-то там, в мокрых улицах Сеула, шёл домой парень с пылающими ушами и разбитым сердцем. И она не знала, почему — возможно, из-за дождя, возможно, из-за чая, — но ей было его почти жаль. Почти. План созрел у Чимина глубокой ночью, когда он ворочался в постели, перебирая в голове все возможные способы подобраться к Ан Джие, не вызывая у неё желания вызвать полицию. После того разговора в кофейне он чувствовал себя так, будто его окатили ледяной водой, а потом зачем-то ещё и добили сковородкой. Она была права. Он перегнул палку. Его поведение действительно выглядело пугающе, и теперь, прокручивая в памяти каждую их встречу, он видел себя её глазами: навязчивый, самоуверенный тип, который не понимает слова «нет». Мерзко. Противно. Неудивительно, что она закатывала глаза при одном его появлении. Но была одна проблема: он не мог выкинуть её из головы. Пытался. Честно пытался. Загружал себя тренировками до изнеможения, ходил на все вечеринки, куда звали хёны, даже сходил на свидание вслепую, которое устроил ему Хосок («Она милая, Чимин-а, ты отвлечёшься»). Свидание прошло ужасно — не потому что девушка была плоха, а потому что она не была Джией. Не смотрела на него с ледяным безразличием, не закатывала глаза, не говорила «твои тоны ужасны». Ему не хватало именно этого — её колючести, её неприступности, её странного, резкого обаяния. И тогда его осенило. Если она не хочет видеть его как романтического преследователя, может быть, она согласится видеть его в другом качестве? Например, как друга? Или, ещё лучше, как помощника друга, который вообще не имеет к ней никакого романтического интереса и просто хочет учить китайский? План был идеален в своей простоте и абсолютно безумен в своей реализации. Оставалось только найти друга. Чонгук обнаружился в общежитии, на диване в гостиной, где он играл в приставку и с упоением расстреливал зомби. Чимин плюхнулся рядом и некоторое время молча наблюдал за игрой, собираясь с мыслями. — Гук-а, — начал он наконец. — М-м? — Чонгук не отрывался от экрана. — Ты когда-нибудь хотел выучить китайский? Пауза. Чонгук поставил игру на паузу и повернулся к хёну с выражением глубочайшего недоумения на лице. — Чего? — Китайский. Язык. Ты хотел бы его выучить? — Хён, ты заболел? У тебя температура? — Чонгук приложил ладонь ко лбу Чимина. — Вроде нормальная. Зачем мне китайский? У нас в группе Намджун-хён уже говорит на английском, а для китайского рынка есть субтитры. — А если я скажу, что это очень, очень важно для меня лично? — Чимин включил свой самый проникновенный взгляд, тот самый, которым он выпрашивал у менеджеров выходные. — Не как для коллеги по группе. Как для твоего любимого хёна, который всегда делился с тобой рамёном и прикрывал тебя перед тренером по вокалу. Чонгук прищурился. Он знал этот взгляд. Этот взгляд не сулил ничего хорошего. — Это связано с той девушкой? — спросил он. — С китаянкой, про которую ты все уши прожужжал? Которая закатила глаза и сказала, что ты говоришь «лошадиная»? — Она не просто китаянка, она... — Чимин осёкся. — Да. Связано с ней. Она преподаёт китайский. Частные уроки. И если я приду к ней как ученик — не как парень, который к ней клеится, а как ученик, который хочет учиться, — может быть, она даст мне шанс. Но одному идти... после всего, что было... она меня выгонит. А с тобой — другое дело. Мы просто два парня, которые хотят выучить китайский. — Мы? — Чонгук округлил глаза. — Ты хочешь, чтобы я тоже учил китайский? Ради твоей девушки? — Она не моя девушка. Пока. — Хён... — Чонгук-а. — Чимин схватил его за руки. — Я никогда ни о чём тебя не просил. Ну, кроме того раза, когда просил притвориться, что это ты съел последний кусок пиццы Джина. И того раза, когда просил записать мою партию, потому что я забыл слова. И того раза... — Ладно, ладно, хватит! — Чонгук вырвал руки. — Я понял. Ты много о чём меня просил. Но китайский? Это же сложно. — Я буду делать за тебя уборку в комнате. Месяц. — Два месяца. — Месяц и я куплю тебе те кроссовки, которые ты хотел. Чонгук задумался. На его лице отразилась внутренняя борьба между здравым смыслом и искушением. — И ты перестанешь плакать в подушку по ночам, — добавил Чимин. — Потому что я слышу. И мне грустно. — Я не плачу в подушку! — Плачешь. Тихо, но я слышу. Тебе грустно, что твой хён страдает. Помоги хёну, Гук-а. Ради нашей дружбы. Ради кроссовок. Ради всего святого. Чонгук вздохнул — долгим, страдальческим вздохом человека, который знает, что его снова втягивают в авантюру, но уже смирился с этой участью. — Хорошо, — сказал он. — Я запишусь на твой дурацкий китайский. Но если она меня заставит петь китайские песни, ты будешь петь со мной дуэтом. — Клянусь! — Чимин просиял. — Гук-а, ты лучший. Я тебя обожаю. Дай я тебя обниму. — Не надо... Но было поздно. Чимин уже стиснул его в объятиях. Первое занятие было назначено на субботу. Джиа, к удивлению Чимина, согласилась взять новых учеников — Чонгук написал ей с невинным вопросом о частных уроках, и она, не подозревая, что за этим стоит, ответила «да». Адрес был тот же: маленькая квартира-студия в Хондэ, которую Чимин уже знал, хотя никогда не был внутри. Они подошли к двери в назначенное время. Чимин нервничал. Он поправил волосы, одёрнул рубашку, проверил дыхание. — Ты выглядишь как на первом свидании, — заметил Чонгук. — Заткнись. — Серьёзно, хён, успокойся. Ты вспотел. — Я не вспотел. Это просто... жарко. — На улице пятнадцать градусов. Чимин проигнорировал его и нажал на звонок. Дверь открылась — но на пороге стояла не Джиа. Это был парень. Высокий, с острыми, выразительными чертами лица, тёмными волосами и спокойным, изучающим взглядом. Чимин сразу узнал его: Су Минхао. Лучший друг Джии. Трейни из Pledis. — Вы, должно быть, новые ученики, — сказал Хао на корейском, который звучал почти безупречно. Его взгляд скользнул по Чимину, и на мгновение в нём мелькнуло что-то похожее на узнавание. — Проходите. Квартира Джии оказалась крошечной, но уютной. Везде чувствовался её характер: на стенах висели репродукции китайской живописи — бамбук, горы, туман, — а на книжных полках вперемешку стояли учебники по юриспруденции, корейская классика и китайские романы. В углу громоздился синтезатор, рядом лежала флейта. Пахло чем-то цветочным и чуть-чуть — чаем. У окна, выходившего на шумную улицу Хондэ, стоял низкий столик с подушками вместо стульев — видимо, учебная зона. Но Чимин почти не замечал всего этого. Его взгляд был прикован к фигуре, сидящей за столиком. Джиа ждала их, скрестив ноги и облокотившись на низкий столик. На ней был домашний свитер — просторный, тёплый, с вышитыми на рукавах золотыми драконами, которые извивались среди облаков. Волосы были распущены — платиновые, мягкие, падающие на плечи. Без обычного тугого хвоста она выглядела моложе, мягче, как-то... уютнее. Но глаза оставались теми же — тёмными, цепкими, всё замечающими. Когда Чимин вошёл, их взгляды встретились. На мгновение в её глазах промелькнуло узнавание, затем — усталое, почти обречённое выражение. Она перевела взгляд на Хао и сказала — тихо, по-китайски, явно думая, что новоприбывшие не поймут: — Всё-таки не успокоился. (还是没消停。) Хао, стоявший у двери, тихо хмыкнул. Он ответил ей на том же языке, небрежно, словно они обсуждали погоду: — Может, просто дашь ему шанс? (也许就给他个机会?) — Это ненормально, — отрезала Джиа, качая головой. — Он записался на китайский. Привёл друга. Как будто я не пойму, что это предлог. Хао пожал плечами, и на его губах заиграла лёгкая, почти незаметная улыбка. — Пойду поставлю чай. И он ушёл на крошечную кухню, оставив Чимина и Чонгука стоять у двери. Чимин чувствовал, как горят уши. Он понял ровно половину из того, что она сказала — китайский он учил усердно, но до свободного владения было далеко. Однако слово «ненормально» он разобрал отчётливо. — Присаживайтесь, — сказала Джиа по-корейски, и голос её был деловым, лишённым всяких эмоций. — Урок начнём, когда Хао принесёт чай. Чонгук, который ничего не понял из предшествующего диалога и вообще чувствовал себя немного не в своей тарелке, послушно сел на одну из подушек. Чимин сел рядом — достаточно близко, чтобы видеть её лицо, и достаточно далеко, чтобы не казаться навязчивым. Он старался. Честно старался. Хао вернулся через минуту с подносом: четыре чашки, заварочный чайник, от которого поднимался тонкий ароматный пар. Он поставил поднос на стол и сел рядом с Джией — не слишком близко, но так естественно, словно делал это тысячу раз. Чимин заметил, как Джиа чуть расслабилась в его присутствии. Хао был её якорем, её безопасной зоной. Урок начался. Джиа оказалась хорошим преподавателем — строгим, но терпеливым. Она объясняла тоны, заставляла повторять, поправляла произношение, и с каждым её «нет, не так, язык выше» Чимин чувствовал странную смесь унижения и восторга. Она обращалась к нему — напрямую, хоть и сухо. Она смотрела на него — пусть и с прищуром. Это было больше, чем он получал за все предыдущие недели. Чонгук, кстати, оказался на удивление способным учеником. Его произношение было чистым, а память — отличной. Джиа даже пару раз похвалила его, отчего Чонгук зарделся, а Чимин ощутил лёгкий укол ревности. — Ты схватываешь быстрее, чем твой друг, — заметила Джиа, кивая Чонгуку. — Он просто больше практикуется, — пробормотал Чимин. — Практика — это хорошо, — сказала Джиа. — Может, и тебе стоит больше практиковаться. В языке. А не в слежке. Чонгук подавился чаем. Хао, сидевший с книгой в углу, издал звук, подозрительно похожий на смешок. Чимин стиснул зубы и заставил себя улыбнуться. — Я учту, сонсэнним. Джиа чуть приподняла бровь — «сонсэнним» было вежливым обращением к учителю, и от Чимина она такого явно не ожидала. Но ничего не сказала. Просто продолжила урок. Так начались их «недели китайского». Каждую субботу Чимин и Чонгук приходили в квартиру Джии. Иногда к ним присоединялся Хао — он был там почти всегда, словно молчаливый страж, следящий за порядком. Иногда он уходил на тренировки, но перед этим обязательно заваривал чай и бросал на Чимина долгий, оценивающий взгляд, который говорил: «Я за тобой слежу». Чимин не обижался. Он понимал: Хао защищает подругу. И, возможно, именно благодаря его присутствию Джиа вообще согласилась на эти уроки. Шли дни, превращаясь в недели. Субботние уроки стали рутиной, но рутиной, которую Чимин ждал с нетерпением. Он выучил ещё несколько фраз на китайском — уже без «лошадиных» ошибок. Научился правильно произносить её имя: Ань Цзя, с мягким, восходящим тоном на «Цзя». Узнал, что драконы на её свитере — это ручная вышивка, подарок бабушки. Узнал, что она любит пуэр больше, чем зелёный чай, и что по вечерам, когда никто не слышит, она играет на флейте. Он не спрашивал её об этих вещах напрямую — просто наблюдал. Слушал. Впитывал. И с каждым днём его одержимость, бывшая поначалу поверхностной и эгоистичной, превращалась во что-то более глубокое. Он больше не хотел просто «завоевать» её. Он хотел знать её. Понимать. Быть тем, кому она сможет доверять. Джиа, со своей стороны, оставалась неизменной: колючей, саркастичной, закрытой. Но Чимин начал замечать трещины в её броне. Иногда, когда он правильно отвечал на вопрос или удачно шутил на китайском, уголки её губ чуть подрагивали — не улыбка, но намёк на неё. Иногда она забывала добавить язвительный комментарий и просто кивала. Иногда — совсем редко — она смотрела на него не с раздражением, а с задумчивостью. Хао тоже изменился. Если поначалу он был откровенно враждебен (насколько вообще может быть враждебен человек, который вежливо подаёт чай), то теперь он скорее наблюдал с интересом. Однажды, когда Джиа вышла в другую комнату за учебником, он наклонился к Чимину и тихо сказал: — Ты ей нравишься. Она просто не признаёт. — С чего ты взял? — так же тихо ответил Чимин. — Она не выгнала тебя. Поверь, это уже achievement. Чимин хотел спросить, что значит «achievement» в понимании Хао, но вернулась Джиа, и разговор оборвался. Помимо субботних уроков, они виделись на тренировках. Проект «Искры» подходил к финальной стадии, и репетиции становились всё интенсивнее. Чимин и Джиа танцевали в параллельных группах, но иногда их расписания пересекались. В такие дни он старался не подходить к ней первым, не маячить перед глазами, не давать поводов для раздражения. Просто работал. Танцевал. И ловил себя на том, что она иногда смотрит — быстро, украдкой, словно проверяя, здесь ли он. Однажды вечером, после особенно изматывающей репетиции, когда остальные танцоры уже разбрелись, Джиа подошла к нему сама. — Чимин, — сказала она, и в её голосе не было ни сарказма, ни холода. Просто усталость. — Можно тебя на минуту? Он кивнул, стараясь скрыть волнение. Они вышли в коридор. Джиа прислонилась к стене и скрестила руки на груди — её любимая защитная поза. — Твоё поведение, — начала она, глядя куда-то в пол, — это ненормально. Ты ведь понимаешь это? Чимин вздохнул. Он знал, что этот разговор рано или поздно случится. — Понимаю, — сказал он тихо. — Тогда почему ты не останавливаешься? Ты записался на китайский, притащил друга, ходишь ко мне домой каждую неделю, ты выучил эти дурацкие тоны, ты... — она запнулась, подбирая слово, — ты повсюду. И я не знаю, что с тобой делать. Чимин посмотрел на неё — на её усталое лицо, на тени под глазами, на губы, плотно сжатые, словно она боялась сказать лишнее. — Я не могу отстать, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, почти сдавленно. — Я пытался. Правда пытался. Я говорил себе: «Она не хочет тебя видеть, уважай это». Я ходил на свидания с другими. Я загружал себя тренировками. Я делал всё, что мог. Но ты... ты слишком сильно засела в моей голове. И дело не в том, что ты красивая. Таких много. Дело в том, что когда ты смотришь на меня — даже когда закатываешь глаза, — я чувствую что-то, чего не чувствовал никогда. Ты настоящая. Ты не притворяешься. Ты говоришь мне правду, даже когда она неприятна. И я... я просто хочу быть рядом. Не завоевать. Не получить. Просто быть. Джиа молчала. В коридоре было тихо — только где-то далеко гудела вентиляция и слышались шаги запоздавших танцоров. Она смотрела на него долгим, изучающим взглядом, словно пыталась разглядеть в его словах подвох. Потом вздохнула. — Ты невозможен, — сказала она. — Абсолютно невозможен. — Я знаю. — Завтра. В шесть. В «Чайной луне» на Инсадоне. — Она оттолкнулась от стены. — Не опаздывай. И без Чонгука. И ушла, оставив Чимина стоять в пустом коридоре с бешено колотящимся сердцем. «Чайная луна» оказалась крошечным заведением на втором этаже старого здания в районе Инсадон — место, которое идеально подходило Джии. Внутри пахло жасмином и старым деревом, на полках стояли глиняные чайники, а стены украшали свитки с каллиграфией. Посетителей почти не было. Джиа сидела за столиком у окна, одетая во всё то же чёрное платье, и когда Чимин вошёл, она не улыбнулась. Просто кивнула на стул напротив. Он сел. Сердце колотилось как сумасшедшее. Он репетировал этот момент несколько дней. Заучивал слова. Проверял произношение с помощью приложения. Даже попросил Хао проверить его текст — и Хао, прочитав, долго молчал, а потом сказал: «Ну, попробуй. Если она не растает, значит, она не человек». Теперь, сидя перед ней, Чимин чувствовал, как все заученные фразы вылетают из головы. Но он сделал глубокий вдох и начал. Медленно, старательно, на китайском: — Джиа. Я долго думал, как сказать это. Я знаю, что моё поведение было ненормальным. Я знаю, что ты, наверное, считаешь меня сумасшедшим. Но я должен сказать: с того самого дня, как я увидел тебя в студии, я не могу думать ни о ком другом. Ты — как музыка, которую я никогда не слышал раньше. Ты — как танец, который я хочу выучить. Ты заставляешь меня хотеть быть лучше. И я... — он запнулся, потом выдохнул и произнёс последнюю фразу, ту самую, которую заучивал больше всего: — Во ай ни. Я люблю тебя. В чайной было тихо. Джиа смотрела на него, и её лицо, обычно такое непроницаемое, сейчас было открытым — удивлённым, ошеломлённым. Чимин ждал. Ждал, что она закатит глаза. Скажет, что его произношение ужасно. Встанет и уйдёт. Но вместо этого она подалась вперёд, и прежде чем он успел осознать происходящее, её губы коснулись его. Поцелуй был лёгким, почти невесомым — как крыло бабочки. Чимин замер, боясь дышать, боясь шевельнуться, боясь разрушить этот момент. А она отстранилась, и на её губах играла та самая улыбка, которую он так редко видел, — лукавая, тёплая, совсем не колючая. — Хорошая игра получилась? — спросила она. Чимин моргнул. Мир вокруг него застыл. — Что? — выдавил он. Джиа откинулась на спинку стула и посмотрела на него с выражением, которое он не мог расшифровать. Там было всё: торжество, нежность, лёгкая насмешка. — Ты думал, ты один играешь в игры, Пак Чимин? — сказала она. — Ты думал, это ты охотился на меня? Выслеживал, выведывал, учил китайский? А ты не думал, что я тоже могу играть? В голове Чимина что-то щёлкнуло. И вдруг — как лавина, как обрушившаяся стена — до него начало доходить. — Подожди, — сказал он медленно. — Ты хочешь сказать... — Я хочу сказать, — перебила она, — что когда ты впервые подошёл ко мне в студии с этой дурацкой улыбкой и предложил «сходить куда-нибудь», я подумала: «Ещё один. Сейчас он получит отказ, обидится и исчезнет». Но ты не исчез. Ты появился снова — в кофейне. В книжном. Ты выучил китайский — пусть и ужасный. Ты разузнал про Хао. И я подумала: «Он либо сумасшедший сталкер, либо... что-то другое». И мне стало интересно. Она взяла чайную чашку, но не поднесла к губам — просто держала, глядя на Чимина. — Когда ты записался на китайский и притащил Чонгука, я уже знала, что это предлог. Хао сказал: «Выгони его». А я ответила: «Нет, пусть приходит. Посмотрим, насколько его хватит». Я ждала, что ты сдашься. Перестанешь. Найдёшь кого-то попроще. Но ты не сдался. Ты учился. Ты слушал. Ты смотрел на меня так, как никто никогда не смотрел — не как на трофей, а как на человека. И тогда я поняла, что сама попалась в свою же игру. Она поставила чашку и снова подалась вперёд. Её глаза сияли. — Эта игра, Чимин, — сказала она тихо, — началась в тот момент, когда я соврала тебе про «I don't speak Korean». Я проверяла тебя. Всё это время. И ты прошёл проверку. Чимин сидел, не в силах пошевелиться. Его мозг судорожно перебирал все события последних недель. Её холодность. Её колкости. Её «это ненормально». Всё это было игрой? Тщательно спланированной, мастерски исполненной игрой, в которую она играла с ним с первого дня? — Так ты... — начал он, но слова застряли в горле. — Я тоже тебя люблю, придурок, — сказала она просто. — Иначе зачем бы я всё это затеяла? И она снова поцеловала его — на этот раз не легко, а напористо, требовательно, словно ставя точку в их затянувшейся партии. Её руки обхватили его лицо, притягивая ближе, и в этом поцелуе не осталось ни капли притворства. Только огонь. Только честность. Только долгожданная правда. Когда они наконец оторвались друг от друга, у Чимина кружилась голова. Он смотрел на неё — на её улыбку, на её блестящие глаза, на платиновые волосы, рассыпавшиеся по плечам, — и всё ещё не мог поверить. — Ты играла со мной, — прошептал он. — Всё это время. — Ты тоже играл, — парировала она. — Но я играла лучше. Чимин расхохотался. Это был смех облегчения, радости, полного, абсолютного счастья. Он смеялся, а она смотрела на него, и в её глазах больше не было ни холода, ни сарказма. Только тепло. — Ан Джиа, — сказал он, отсмеявшись, — ты самая невероятная женщина из всех, кого я встречал. И ты меня до смерти напугала. — Так и было задумано. — Она взяла его руку в свою. — Но теперь игра окончена. И у нас, кажется, новая партия. — Какая? — Партия, в которой мы играем вместе. — Она улыбнулась. — Ну что, Пак Чимин, справишься? Он не ответил. Вместо этого он поднёс её руку к губам и поцеловал — нежно, почти благоговейно. — Справлюсь, — сказал он. — Я же всё-таки выиграл в прошлой игре. — Эй, вообще-то выиграла я, — возмутилась она. — Ничья, — предложил компромисс Чимин. — Ничья, — согласилась Джиа. — Пока что. И они оба рассмеялись, чувствуя, как между ними разливается что-то новое — не одержимость, не игра, а настоящее, глубокое, тёплое чувство. Чувство, которому больше не нужно было прятаться за масками. Где-то за окнами чайной шумел вечерний Инсадон. В общежитии BigHit Чонгук репетировал китайские тоны, которые ему уже начинали сниться. А в маленькой квартире в Хондэ Хао пил пуэр и улыбался, глядя на телефон, куда только что пришло сообщение от Джии: «Ты был прав. Он прошёл». Он отставил чашку, взял телефон и набрал ответ: «Я всегда прав. Поздравляю». И ночной Сеул, укрытый весенней дымкой, продолжал жить своей жизнью — не зная, что где-то в «Чайной луне» закончилась одна история и началась другая. История, в которой двое, игравшие друг против друга, наконец стали играть за одну команду.