Дождь за твоим окном

Спелые апельсины разрезали пополам, и они бесцеремонно раскинулись на блюде, вступая в яркий контраст с как всегда торопливым завтраком. Время от времени солнце подсвечивало белый фарфор, делая его почти прозрачным, а сочная мякоть фруктов без конца переливалась всем богатством оттенков от едва уловимого жёлтого до почти леденцового оранжевого, в зависимости от того, как с ней игрался свет. Я без аппетита ковырялась в тарелке и время от времени поглядывала на маму, всё никак не решаясь вмешаться в беседу родителей, которая повторялась каждое утро и уже успела превратиться в некий безупречно отработанный ритуал. Билл сидел напротив и, ловко управляясь с ножом и вилкой, поспешно доедал свою порцию. Я тихо вздохнула. Как не хочется сейчас ни о чём просить. — Мам, можно завтра я надену твоё пальто? Все тут же отвлеклись от своих дел и посмотрели на меня. — Зачем оно тебе? — в недоумении спросила мама. Я с опаской взглянула на неё и снова уставилась себе в тарелку. — Завтра понедельник, — только и получилось у меня пробормотать, после чего я сразу же замолчала. Каждое слово стоило мне неимоверных усилий: объяснять под тяжестью выжидательных взглядов, почему я вдруг решила нарядиться ради обычного понедельника, было невыносимо, и я сгорала от стыда и от этого молчания, до последнего надеясь на то, что мама поймёт мои намёки. — А, понедельник! Всё ясно, там же наш Юрген, — мама засмеялась, и сразу на моих губах застыла предательская улыбка. — Он мне вообще не нравится, — кокетливо опустив глаза, сказала я и, чтобы перестать наконец так безудержно улыбаться, принялась охотно пить чай. — И не надо закрываться чашкой! — мама с улыбкой переглянулась с отцом. — Жених, значит. Но ты всё равно будь осторожна, эти женихи — они коварные, — шутливо предостерёг меня папа, и мне окончательно захотелось провалиться под землю. Ну почему, почему сразу это "жених", настолько однозначное и неповоротливое, что даже в самой несерьёзной обстановке не оставляло никакой надежды. В растерянности я случайно взглянула на брата — и больно столкнулась с пристальной темнотой глаз, в которых бескомпромиссная обида, даже немного пугающая такой открытостью, смешалась с горьким разочарованием. Не осталось ничего, кроме жгучего упрёка, немого вопроса, на который я так боялась дать ответ. Всё разрушилось в один миг, и мне с ужасом пришлось признать, что все проблемы и слова, волновавшие меня только секунду назад, больше ничего не значат. Можно было давно отвернуться, поскорее выбросить это всё из головы, просто чтобы защитить себя, но я не могла. Мурашки пробежали по всему телу, продрогшему от внезапного холода внутри, а я без сожаления проигрывала в этом поединке взглядов, когда послушно продолжала смотреть ему в глаза, где за тонкой поволокой ещё теплился почти потухший огонёк. Я сидела с опущенной головой, больше не в силах вести эту жестокую игру, а в сердце поднялась такая сильная буря, что повыворачивала телеграфные столбы, покорёжила старый асфальт, обломала тяжёлые ветви деревьев, словно это были соломинки. Как же несправедливо и обидно, что всего лишь одна встреча глазами, но этого достаточно, чтобы в моей реальности наступил конец света. — Спасибо. — Брат медленно поднялся из-за стола, и я видела, как его корпус выпрямился, руки осторожно взялись за спинку стула и аккуратно задвинули его за собой, но больше не осмелилась ещё раз взглянуть ему в лицо: уже слишком страшно было вновь пережить все те эмоции, которые он так умело вызывал во мне. За секунду до того, чтобы исчезнуть, Билл развернулся ко мне спиной, и я с живым интересом смотрела на неё, как вдруг почувствовала сильную жажду страстных объятий, отчётливое желание, чтобы он, когда безжалостно заставлял видеть мир без себя чёрно-белым, перестал наконец мучить меня и уж лучше бы просто воспользовался своим доминирующим положением.

***

Я в замешательстве замерла перед зеркалом, когда поймала себя на мысли о том, что миниатюрная девушка, которая с любопытством выглядывала из-за рамки — это тоже я. В моём взгляде была какая-то странная доверчивость, больше похожая на добровольную покорность перед судьбой, когда по-прежнему очень горько, но ты сам выбираешь молчать. Почему-то раньше я никогда этого не замечала, но в тот день глаза говорили так отчётливо, что ни алая помада, которая оставила на губах свой след небрежным, лёгким поцелуем, ни новые облегающие джинсы, хотя я ещё минуту назад дала себе слово не наряжаться, ни даже красивое мамино пальто — ничего не могло скрыть глубокий взгляд, который так не вписывался в эту безоговорочную женственность. Испугавшись, что могу опоздать, я скорее отвернулась от зеркала, открыла дверь и уже собралась бежать по лестнице вниз, но чуть ли не на первой же ступеньке поравнялась с Биллом. В ту же секунду оценивающий взгляд быстро прошёлся по мне, и из-за такой совершенно неожиданной встречи я ещё больше замешкалась. И снова мы слишком близко. Оттого что я совсем не понимала, как разойтись, сразу стало ужасно неуютно, но больше ни на что, кроме как застыть на месте и молча уставиться себе под ноги, я, к сожалению, тогда не была способна. — Красиво выглядишь, — просто сказал брат, и я подняла голову. Как это было удивительно, что вместо того, чтобы начать подсмеиваться, он лишь смотрел на меня с радостной, заразительной искренностью, которая снимала любые сомнения. Никак нельзя было позволить этому пристальному взгляду затянуться, запустить необратимый, убийственный процесс, но мы даже не заметили, как вступили в непонятный диалог, когда губы не скажут ни одного слова. Он развивался так стремительно, так неудержимо, что уже было понятно: ещё чуть-чуть — и мы обречены. Вдруг я почувствовала, что что-то случилось, это было как глухой выстрел в метре от сердца, и глаза как по приказу всё выдали, сделав нашу связь абсолютной. — Дай пройти, — тихим, но грозным голосом сказала я, вовремя очнувшись. Билл опустил глаза и медленно отступил в сторону, после чего я решительно прошла дальше. Что это он со мной в гляделки играть вздумал! Ну уж нет, так не пойдёт. С меня хватит! — Алиса! Я остановилась и повернула голову. Билл всё так же стоял на лестнице и спокойно смотрел на меня, словно больше и не думал ничего говорить. Он выпрямился, расправил плечи, точно сам наслаждался своим высоким ростом и, убедившись, что почти вывел меня из себя озадачивающим молчанием, продолжил: — Никогда, ни при каких обстоятельствах не садись к нему в машину. Слышишь? Меня растрогала его неуклюжая заботливость, и даже несмотря на своё негодование, я не смогла не улыбнуться. — Ну что ты... Конечно, я никуда с ним не поеду. Я же не маленькая, — я не могла поверить, что этот день, когда я действительно встречусь с Юргеном, наконец-то наступил, и в восторге усмехнулась себе самой, а после выбежала на улицу и без оглядки бросилась в объятия зацветающей весны. — Наверное, он сегодня не придёт, — слегка наклонившись, прошептала Ингрид мне на ухо после того, как уже битый час мы только и делали, что нервно оборачивались, стоило входной двери открыться. Я взглянула на неё, и меня вновь накрыло внутреннее отвращение к зелёной кофточке на одно плечо. Я, конечно, понимала, почему подруга тоже вдруг решила принарядиться, но мне до последнего не хотелось признавать предательство, даже несмотря на то, что тогда мне было очень больно. Она как будто явилась на мой праздник и сразу же нагло заявила: вот, смотрите, теперь я здесь королева. Больше всего меня задевало, что как бы мы ни были близки, появись на горизонте какой-нибудь очередной Юрген — и Ингрид ясно давала понять, что наша дружба вообще ничего не стоит. Каждый раз делала вид, словно ничего не случилось, словно всё так и должно было быть — но кому она врала, когда смотрела мне в глаза, в которых отражались отблески пожара, потому что где-то в один миг уничтожилась целая вселенная. Я молча кивнула и снова посмотрела на пустующее место напротив. Вдруг вспомнились предостережения брата, и я усмехнулась. Что ж, чудес не бывает. — Может, у него работа просто, — мы уныло плелись по тротуару, а Ингрид всё ещё пыталась найти более-менее обнадёживающее оправдание отсутствию того, ради которого мы обе так сильно старались. Она резко остановилась и скрестила руки на груди: — Ничего не понимаю. Вы так классно болтали, что я даже не сомневалась в том, что Юрген серьёзно настроен. В конце концов он же сам нас приглашал. — Приглашал, — только и вздохнула я, равнодушно рассматривая грязную серую плитку. — Получается, мы всё сами себе придумали. — Ну зачем ты сразу так. Не забывай, что он уже взрослый, и это совершенно нормально, если у него есть другие дела. Вот скажи, откуда у него столько времени, чтобы каждый понедельник ходить на школьный кружок, лишь бы в сотый раз вспомнить то, что он и так знает? Это же смешно. Если бы хотел, неужели не нашёл бы время, чтобы увидеть меня? Наверное, только мы познакомились, как в тот же день он обо мне позабыл. Разве непонятно, что ему наплевать... Я ничего не ответила, и мы молча пошли дальше. — Может, у него вообще жена есть, а мы тут переживаем, — Ингрид рассмеялась, а я только пожала плечами: — И это совершенно нормально. Почему у него не может быть жены? Она сразу перестала смеяться и непонимающе взглянула на меня. — Эй, ты чего? Я же пошутила. Нет у него никакой жены, в этом я уверена на сто процентов. Я опять вздохнула. — Будем знать, что не стоит на него рассчитывать, — я улыбнулась подруге, чтобы скрыть, как мне на самом деле было досадно, и добавила: — Ладно, как есть — так есть, хватит уже об этом.

***

Свидание не удалось, а понедельник, как и прежде, шёл за понедельником. Я сразу бросила все надежды, хотя с тех пор прошло не так уж и много времени: больше не хотелось растрачивать силы на бесполезное ожидание, когда на уроках происходило столько всего интересного. Единственное, что действительно меня беспокоило, так это моя подруга: Ингрид упрямо продолжала ждать этого странного учителя английского, и чем дольше он не появлялся, тем сильнее было её разочарование. Позже она и вовсе стала пропускать занятия, объясняя всё какой-то внезапно возникшей занятостью. Поначалу я не ходила на кружок без неё, и даже не столько из-за того, что мне всегда был кто-то нужен, сколько из-за сильного чувства дружеской солидарности. Мама всегда расстраивалась, когда я оставалась дома, но вскоре мне и самой надоело такое недобросовестное отношение к учёбе, и наконец моё терпение лопнуло. — Ингрид, что случилось? Почему ты не хочешь идти со мной? — мы стояли посреди опустевшего коридора, когда я из последних сил пыталась уговорить подругу остаться. — У меня сегодня много дел, ты же знаешь, — оборачиваясь, чтобы уйти, неохотно бросила она. — Ты понимаешь, если мы опять не придём, про нас там уже все забудут! Застыв на месте, Ингрид грустно смотрела на меня. На печальном лице появилась еле заметная улыбка, и тогда меня осенило: оказывается, во всём была виновата любовь. И как я раньше этого не понимала? Ингрид, кажется, уже смеялась надо мной — и правильно делала, ведь нельзя же так совсем ничего не замечать. Я злилась на неё, когда на самом деле она была несчастна. — Давай придём в последний раз. А вдруг он вернулся. Наступила тишина. Это была последняя надежда, и я уже приготовилась услышать отказ, но Ингрид неожиданно подошла ко мне и тихо сказала: — Давай. Я удивилась, как сильно люди связаны со своими слабостями, даже несмотря на то, что сама сто раз чувствовала всё то же самое; но почему-то было немного смешно, что по некрасивому, непоследовательному Юргену вообще можно так убиваться. Урок только начался, но фрау Кляйн уже вовсю рассказывала про новое фонетическое явление, пока все затаив дыхание смотрели на доску и только изредка что-то себе записывали. Звук открывающейся двери на секунду выдернул меня из гипнотической тишины, где тонкой ниточкой лился мягкий, ровный голос нашей учительницы, и я увидела, как Юрген быстро вошёл в комнату. — Здравствуйте, извините за опоздание, — поздоровался он и, торопливо улыбнувшись, занял свободное место в первом ряду. Я украдкой взглянула на подругу: не веря своему счастью, она сидела с широко раскрытыми глазами и неотрывно следила за ним с тех пор, как его острые туфли переступили порог класса. Юрген совершенно не изменился: тот же синий пиджак, те же яркие, рыжие волосы и улыбка, ни на миг не сходившая с лица, от которой вдруг стало так противно, что я поскорее отвернулась. — Была рада вас всех сегодня видеть. Хорошего вечера! — обратилась к ученикам фрау Кляйн, когда занятие подошло к концу. — И вам хорошего вечера! — все сразу зашевелились, зашумели, громко переговариваясь друг с другом. Наверное, каждый в этой комнате предвкушал долгожданное чувство свободы, когда можно прийти домой и больше ничего не делать. Я быстро собрала сумку и направилась к выходу. За всё это время он даже ни разу на нас не взглянул, а сейчас и не собирается подойти! Ну теперь уж точно всё кончено! — Алиса, подожди! — прошептала Ингрид, с надеждой глядя на группку парней и девушек, в середине которой стоял Юрген и смеялся. Я посмотрела в ту сторону и закатила глаза: вот ещё не хватало, чтобы он заметил, что мы специально его ждём. — Брось. Неужели ты так хочешь, чтобы он опять за нами увязался? Она робко опустила глаза: — Н-нет. — Значит, идём. Я развернулась и уверенно зашагала к дверям. Мы вышли в коридор, но снова послышались весёлые голоса, и не прошло даже минуты, как компания во главе с Юргеном нас опередила. Подруга провожала их жадным взглядом, а когда последний человек скрылся за тяжёлыми дверями, обессиленно опустила голову, и мне показалось, что она плачет. — Ингрид, что с тобой? — я осторожно приблизилась к её лицу, но она резко вздёрнула голову и стала настороженно смотреть на меня. — Что? — я видела, как она из последних сил пыталась притвориться, будто с ней всё в порядке, и решила, что лучше и вовсе пока не задавать никаких вопросов. Мы медленно пошли на выход, но только открыли дверь, как сразу наткнулись на Юргена, который стоял чуть поодаль в нерешительном ожидании. Заметив, как мы остановились от неожиданности, он бросил беглый взгляд в нашу сторону, словно ещё раз оценивал риски, а затем сделал шаг навстречу. — Привет! — улыбаясь, как ни в чём не бывало, сказал он нам, и, как бы мне того ни хотелось, всё равно пришлось выдавить вежливую улыбку. — Привет, — сказала я, наблюдая за тем, как внезапно поднявшийся ветер небрежно трепал воротник его строгого пальто. Все, кто пришёл на кружок в тот вечер, уже давно разошлись, и только шумные машины время от времени напоминали о том, что мы остались не одни на этой пустой холодной улице. Юрген снова подошёл ко мне, и мы молча спустились с крыльца. — Мне очень нужен твой совет. Скажи, ты постоянно рисуешь интонационную разметку? Он взглянул на меня немного растерянно и задумался. — Вообще нет, не постоянно. Наверное, если только что-то слишком сложное... — А есть ли смысл? С другой стороны, надо тренироваться, а если только сложное рисовать, то этого мало. Тогда читать и не научишься. — Ну, если будешь так над каждой фразой возиться, то уж точно ничего не успеешь, — только и сказал Юрген. Ингрид усмехнулась, а он, обрадовавшись такой поддержке, посмотрел на неё, и они вместе засмеялись. Почему-то я чувствовала сильную необходимость продолжать этот разговор, несмотря на то что молодой человек всем своим видом ясно давал понять, что не бывает ничего хуже, чем после уроков говорить о них же. Но я так хотела показать, насколько мне было важно его мнение о фонетике, что и не замечала, как сама же загоняю эту выстраданную встречу в самые тесные рамки делового общения. В глубине души я понимала, что уже здорово перегнула палку, но проснувшаяся обида заговорила убедительнее, не дав ни малейшего шанса на милую дружескую беседу. А в то же время было невозможно не почувствовать, как с каждым сказанным словом росло расстояние между нами, и всего лишь за несколько минут мы стали так далеки друг от друга, как ещё никогда раньше. — Ух ты, а уже поздно, — сказал Юрген, глядя по сторонам. На обочине притаились кусты сирени, и упрямый свет-разоблачитель белыми бликами просачивался на их ветви, которые беспорядочно переплетались совсем близко от никогда не засыпающей дороги. - Не боишься идти одна домой? — неожиданно спросил он у меня, когда мы подошли к стоянке неподалёку от школы. Сперва я подумала, что мне послышалось, и только молча взглянула на него, так ничего и не ответив. — Где ты живёшь? Можем пойти вместе. Каждый раз бросало в жар от его слов, даже всего лишь от ещё одного обнадёживающего взгляда, и я так разволновалась, что уже еле стояла на ногах, чувствуя, как торопилось внутри моё сердце. Нет, это не сон. Это реальность. — Да! — только сказала я и искренне улыбнулась. Глядя на него, я больше не думала ни о чём, кроме того, как я счастлива; эмоции переливались через край, и становилось всё сложнее утаить свой восторг, ведь это была моя настоящая, заслуженная победа. Вдруг я заметила, как его глаза нервно забегали, словно ему срочно нужно было найти хоть какой-нибудь объект, только чтобы больше не видеть меня, а когда наконец вцепился взглядом в свои наручные часы, быстро пробормотал: — Совсем забыл, мне ж ещё нужно заехать на набережную. Ингрид, если хочешь, могу тебя подвезти, чтобы ты опять не ловила последний автобус. — Ой, а было бы славно, — застенчиво улыбаясь, сразу согласилась моя подруга и ближе подошла к нему. — До встречи, — попрощался Юрген, уводя её за собой. Она успела бросить мне лишь тихое "пока", и вскоре я уже видела, как они подошли к припаркованной машине, хлопнули двери и красная мазда лихо увезла их вдаль. Шумный двигатель растворился где-то за горизонтом, и снова вернулась прерывистая тишина, которую несмело нарушал ветер, приносивший монотонный гул с проезжей части. Всё произошло так быстро, что ещё минуту я стояла на том же месте, а в голове никак не укладывалось, что в последний момент я осталась ни с чем. Мне казалось, что это просто какое-то недоразумение, я ни за что не верила, что такое вообще может быть. Но пустая улица доказывала обратное, и мне больше ничего не оставалось, как пойти домой. Может, ему и правда куда-то надо. А Ингрид он просто так подвезёт. Ну и что, что подвезёт. Ей действительно далеко ехать, а я и сама дойду. Но даже несмотря на эти мысли, которые сегодня поражают меня своей отчаянностью, где-то в глубине души уже сразу стало понятно, что я проиграла. Только последняя, слепая надежда на то, что, может, всё ещё у нас получится, сдерживала нарастающие подозрения, и я не могла слушать холодный рассудок, пока она была жива. Я знала, что осталось совсем недолго, когда я снова провалюсь в тот съедающий кошмар, про который мне чудом посчастливилось забыть, и ниточка истончалась на моих глазах, но я до последнего продолжала за неё держаться, ведь никогда, как перед смертью, так не хочется жить.