Пидорас по обмену

Париж, июнь, солнечное утро ворвалось в спальню сквозь неплотно задвинутые шторы, расчертив пол золотистыми полосами. Где-то за окном кричали птицы, внизу, на улице, проехала машина с детским смехом из открытых окон, и запах круассанов из пекарни на первом этаже их дома просочился даже на пятый этаж, несмотря на закрытую балконную дверь. Они жили в Париже уже полтора года. После того как Аластор продлил учебу в Москве еще на год, они закончили журфак вместе, получили дипломы, и Винсент, недолго думая, согласился на предложение Аластора переехать во Францию. Работа нашлась быстро — Винсент вел авторскую программу на французском телевидении о международной журналистике (акцент у него был зверский, но зрителям нравилось), Аластор работал на радио, вел вечерние эфиры и записывал подкасты. Их квартира была маленькой, тесной, с косыми стенами и древним лифтом, который вечно ломался. Но она была их.  Аластор проснулся первым. Как всегда. Он мог лежать с открытыми глазами сколько угодно, но его внутренние часы щелкали ровно в восемь утра — и все, привет, день наступил, пора вставать и делать что-то полезное. Винсент, в отличие от него, спал сном младенца. Или, если точнее, сном медведя в спячке. Он лежал на животе, раскинувшись на всю кровать, как морская звезда, и одна его нога свесилась с края, потому что места для Аластора традиционно не хватало. Аластор спал на пятнадцати сантиметрах матраса, прижавшись спиной к стене, и каждое утро задавал себе один и тот же вопрос: «Зачем мы купили кровать огромного размера, если он все равно занимает два спальных места?».  Он посмотрел на Винсента. Тот сопел, чуть приоткрыв рот, и волосы его были растрепаны так, что напоминали гнездо. На щеке отпечатался след от подушки. Вообще, Винсент Уиттман, который на людях был собран, подтянут и безупречен, по утрам выглядел как подросток, которого разбудили на полуроке. Аластор усмехнулся и провел пальцем по чужой щеке. — Вставай, — сказал он тихо. Винсент не пошевелился. — Вставай, — громче. Винсент сморщил нос, перевернулся на другой бок и натянул одеяло на голову. — Иди нахуй, — донеслось из-под одеяла. — Еще рано. — Уже половина девятого. — Половина девятого — это не время для подъема, — Винсент высунул нос из-под одеяла и приоткрыл один глаз. — Время для подъема — это полдень. Или час дня. Или никогда. — Ты невыносим, — вздохнул Аластор. — Я знаю, — Винсент снова зарылся лицом в подушку. — Поэтому ты меня и любишь. — Спорное утверждение. — Не спорь с утра, у меня иммунитет снижен. Аластор закатил глаза, но улыбнулся. Он знал, что разбудить Винсента — это квест на выживание, и обычно он сдавался после трех попыток и шел в душ один. Но сегодня был выходной, и на душе было как-то особенно тепло и спокойно, и ему хотелось, чтобы Винсент тоже это почувствовал. Он лег на бок, лицом к Винсенту, и начал целовать его в плечо. Потом в шею. Потом в мочку уха. Легко, почти невесомо, как мотылек. — Ммм... — Винсент заворочался. — Что ты делаешь? — Бужу тебя неправильным способом, — прошептал Аластор между поцелуями. — Неправильный способ — это когда меня будят в целом.  — А какой правильный? — Никакой. Дай поспать. — Не дам, — Аластор поцеловал его в уголок губ. — Я скучал. — Ты спал рядом со мной восемь часов, — простонал Винсент, но не отодвинулся. — Восемь часов, в течение которых ты храпел, пинал меня ногой и украл одеяло. Я имею право на нормальное общение. — Я не храплю. — Храпишь. Как трактор. — Врун, — Винсент наконец перевернулся на бок, оказавшись лицом к лицу с Аластором. Глаза у него были сонные, мутные, в уголках засохла какая-то непонятная субстанция, и Аластор подумал, что он все равно самый красивый человек на свете. — Поцелуй меня, — сказал Аластор. — И я, может быть, дам тебе поспать еще полчаса. — Шантажист, — буркнул Винсент, но потянулся к нему. Поцелуй был неспешным, утренним — с привкусом сна, с легкой неловкостью, потому что губы еще не до конца проснулись, и язык двигался лениво, без напора. Аластор запустил пальцы в спутанные волосы Винсента, притянул ближе, чувствуя, как чужие руки скользят по его голой спине. — Ты слишком горячий, — прошептал Аластор. — Я всегда горячий, — ответил Винсент. — Просто обычно ты не замечаешь.  — Замечаю, — Аластор отстранился, посмотрел в глаза. — Поэтому и бужу тебя каждое утро. — Каждое утро — это твоя вина, — Винсент усмехнулся, и в его глазах загорелся уже знакомый огонь — тот самый, после которого Аластор точно не даст ему спать еще как минимум час. — Хочешь, я покажу тебе, как надо будить людей? — Покажи, — выдохнул Аластор, чувствуя, как по телу разливается жар. Винсент перевернул его на спину одним движением — привычно, будто они делали это тысячу раз (они и делали тысячу раз). Навис сверху, зажав запястья Аластора над головой, и поцеловал снова — уже не лениво, а с напором и требованием. Аластор выдохнул в чужой рот и выгнулся навстречу, обхватывая ногами талию Винсента. — Доброе утро, — прошептал Винсент, отрываясь от его губ. — Теперь доброе, — согласился Аластор. Губы Винсента прошлись по шее Аластора, оставляя влажный след. Он целовал ключицу, спускался к груди, задерживаясь на каждом чувствительном месте. Когда зубы легко сомкнулись на соске, Аластор выгнулся и тихо застонал, пальцы сжались в кулаки над головой. — Винс… — выдохнул он. — Да? — ответил Винсент хрипло, одной рукой все еще удерживая запястья, а второй медленно скользнул вниз по животу Аластора, обхватывая его уже твердый член. Движения были уверенными, но ласковыми — он знал каждую реакцию своего мужчины.  Аластор раздвинул ноги шире, приглашая, и Винсент не заставил ждать. Он потянулся к маленькой бутылочке на тумбочке, быстро смазал пальцы и вернулся к Аластору. Один палец вошел легко, Аластор был расслаблен и уже истосковался. Второй — чуть медленнее, с легким поворотом, чтобы найти ту самую точку. — Ах… — Аластор выгнулся сильнее, насаживаясь на пальцы сам, жадно и нетерпеливо. — Хватит дразнить… Винсент тихо рассмеялся, целуя его в губы, заглушая стоны. Он убрал пальцы, смазал себя и медленно, очень медленно вошел в Аластора одним долгим толчком. Оба выдохнули одновременно. Винсент замер, давая привыкнуть, целуя его в висок, в щеку, в уголок губ. — Дыши, любимый… — прошептал он, начиная двигаться глубоко, ритмично, но без грубости — каждое движение было наполнено желанием доставить удовольствие.  Аластор обхватил его ногами крепче, ногти впились в спину Винсента, оставляя красные дорожки. Он двигался навстречу, активный даже в этой позиции: сам насаживался, сжимался внутри, вырывая у Винсента низкие рычащие стоны. Комната наполнилась звуками: влажными шлепками кожи, тяжелым дыханием, тихими стонами и шепотом имен. Винсент отпустил запястья Аластора, и тот сразу же запустил пальцы в его волосы, притягивая к себе для глубокого, мокрого поцелуя. Их тела двигались в едином ритме, горячо и страстно, но при этом невероятно нежно. — Я люблю, когда ты внутри… — выдохнул Аластор ему в губы. — Глубже… пожалуйста… Винсент ускорился, меняя угол, и Аластор задрожал, когда тот попал точно туда. Он кончил первым: сильно, с длинным стоном, выгибаясь дугой и пачкая живот. Винсент последовал за ним почти сразу, вжимаясь до конца и изливаясь горячо внутри, прижимая Аластора к себе всем телом. Несколько долгих секунд они просто лежали, тяжело дыша. — Круассаны, — сказал Аластор внезапно. — Та пекарня внизу делает свежие к девяти. — Иди ты со своими круассанами, — пробормотал Винсент недовольно. — Я спать хочу. — Ты только что проснулся. — Я только что потратил кучу энергии, — возразил Винсент. — Мне нужно восстановиться. — Восстановиться после секса? — усмехнулся Аластор. — Это был не секс, это была кардиотренировка, — Винсент зевнул и перевернулся на живот, утыкаясь лицом в подушку. — Разбуди меня через час. — Ты проспишь до обеда. — И это будет лучший обед в моей жизни, — донеслось из подушки. Аластор вздохнул, поцеловал Винсента в затылок, и пошел в душ один. Потом спустился в пекарню, купил круассаны, кофе себе и большой стакан апельсинового сока для Винсента (потому что тот ненавидел кофе по утрам, но обожал сок). Вернулся, поставил поднос на тумбочку, сел на край кровати и посмотрел на спящего Винсента. Тот свернулся клубком, подтянув колени к груди, и выглядел удивительно маленьким для человека, который в двадцать пять лет был метр восемьдесят пять ростом. — Винсент, — позвал Аластор. — М-м-м? — Круассаны. — Оставь на столе. — Они остынут. — Я люблю холодные. — Врешь. — Никогда не вру до полудня, — Винсент приоткрыл один глаз. — Это закон. Как и закон подъема не раньше двенадцати. — Ты выдумал эти законы. — Я, — согласился Винсент. — И я их соблюдаю. Аластор усмехнулся, лег рядом и прижался к теплой спине Винсента. — Я люблю тебя, — сказал он. — Даже если ты ленивый, вонючий, храпящий медведь. — Взаимно, — прошептал Винсент, переворачиваясь лицом к Аластору. — Даже если ты ебучий жаворонок, который не дает мне спать. — Кто-то же должен приносить тебе круассаны в постель. — Кто-то мог бы приносить их в час дня. — В час дня они уже не такие вкусные. — Тогда делай их сам. — Я не умею. — Тогда не жалуйся, — Винсент обнял Аластора, прижал к себе и уткнулся носом в его макушку. — А теперь спи, жаворонок. Аластор хотел сказать, что ему не спится, что он уже проснулся окончательно, что солнце светит слишком ярко, а в голове уже куча планов на выходной, но Винсент обнимал его так крепко, и пахло от него так уютно, что Аластор закрыл глаза и... заснул. Проспал до одиннадцати, чего с ним не случалось никогда. А когда проснулся, Винсент уже сидел на кровати, жевал круассан и смотрел на него с победной улыбкой. — Вот так, — сказал Винсент. — Теперь ты как я.  — Я проспал три часа, — сказал Аластор, садясь в кровати. — Три часа, Винсент. — Полезно для здоровья. — Я пропустил утро. — Утро никуда не делось, — Винсент протянул ему второй круассан. — Оно просто началось позже. Ешь. Аластор взял круассан, откусил и подумал, что, наверное, это и есть счастье — когда  человек, который когда-то ненавидел тебя лютой ненавистью, теперь сидит в вашей общей кровати, жует круассаны и улыбается тебе так, будто ты — все, что ему нужно.