слова, меняющие всё

Снег валил вторые сутки. Я смотрела в окно и думала, что Брайар, засыпанный по самые подоконники, похож на рождественскую открытку, которую забыли отправить. Тишина в общежитии стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным. Почти все разъехались на каникулы, и в опустевшем здании каждый звук — скрип половицы, стук ветки в стекло — приобретал особую, тревожную громкость. Даже гул холодильника за стеной теперь звучал как приближающийся поезд. Моя соседка укатила домой ещё позавчера. Одной сидеть в четырёх стенах было тоскливо до скрежета зубов. Поэтому я и оказалась здесь — в гостиной квартиры, которую Дин делил с Гарретом и Логаном. Гаррет уехал к Ханне, Логан — к Грейс. А Дин… Дин остался. То ли из-за хоккейной травмы, которая всё ещё давала о себе знать тупой, ноющей болью в колене, то ли просто потому, что ему было лень куда-то ехать. Он никогда не отличался энтузиазмом в вопросах, не касающихся льда, выпивки или девушек. И если честно, где-то глубоко внутри я была рада, что он остался. Очень рада. Настолько, что сама себе боялась в этом признаться. Мы смотрели какой-то тупой фильм ужасов, который Дин комментировал с таким уничтожающим сарказмом, что я смеялась больше, чем вздрагивала от скримеров. На журнальном столике перед нами громоздилась батарея пустых банок из-под колы, миска с остатками попкорна и коробка от пиццы, которую мы прикончили ещё час назад. — Слушай, ну вот серьёзно, — он махнул рукой в сторону экрана, где героиня, спотыкаясь, бежала по ночному лесу в одной тонкой ночнушке, цепляясь босыми ногами за корни, — почему они никогда не бегут к машине? Или к дороге? Хоть куда-нибудь, где есть асфальт и фонари? Обязательно надо углубиться в самую чащу, где, как мы точно знаем, живёт маньяк с топором. — Потому что тогда фильм продлился бы пятнадцать минут, — резонно заметила я, отпивая глоток уже тёплой колы. — И это было бы лучшее, что случилось с жанром ужасов за последние двадцать лет. — Он скрестил руки на груди. — Серьёзно, Хейс. Пятнадцать минут экранного времени — и титры. Никаких тебе спотыканий на ровном месте, никаких «давайте разделимся, чтобы проверить подозрительный подвал». Краткость — сестра таланта и спасения от маньяка. Я фыркнула и бросила в него попкорном. Зёрнышко описало дугу и приземлилось бы ему на грудь, но Дин молниеносно поймал его ртом и самодовольно ухмыльнулся, не отрывая взгляда от экрана. Ухмылка эта была мне до зубного скрежета знакома. Фирменная ухмылка Дина Ди Лаурентиса — ленивая, чуть скошенная набок, — от которой у половины женского населения кампуса подкашивались колени. Я видела её тысячу раз. Но сегодня, в тишине пустой квартиры, в колеблющемся свете мигающего телевизора, она отозвалась во мне совершенно иначе. Где-то глубоко в животе что-то сладко и тревожно сжалось, и я поспешно отвела взгляд. На мне были его тренировочные штаны, подвёрнутые три раза, чтобы не волочились по полу, и его же толстовка с надписью «Брайар Хоккей» на груди. Я стащила их у него из шкафа ещё в прошлый мой визит, когда мы смотрели «Форсаж» и я замёрзла так, что зуб на зуб не попадал. Дин тогда молча встал, сходил в свою комнату и бросил мне эти вещи. Просто бросил, без слов. С тех пор они как-то незаметно стали «моими». По крайней мере, когда я приходила, он просто кивал в сторону своей двери, и я шла, натягивала их, чувствуя себя до смешного маленькой в его одежде. И до смешного защищённой. Толстовка пахла им. Гель для душа — что-то древесное, с мускусной ноткой, — и ещё что-то, чему я не могла подобрать названия, сколько ни пыталась. Просто «запах Дина». Тёплый, чуть пряный, обволакивающий. Я ненавидела себя за то, что постоянно, украдкой, вдыхала его, пока он не смотрел. Зарывалась носом в воротник и делала вид, что просто уютно устроилась, хотя на самом деле каждое такое движение вызывало у меня электрический разряд где-то в солнечном сплетении. — Ты напряжена, Хейс, — лениво протянул он, не глядя на меня. Его правая рука лежала на спинке дивана, почти касаясь моего плеча. Кончики его пальцев едва ощутимо задевали ткань толстовки — лёгкое, невесомое прикосновение, которое, казалось, прожигало меня до костей. — Я не напряжена, — соврала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Врёшь. — Он всё ещё не поворачивал головы, но в голосе появилась та самая опасная мягкость, от которой у меня всегда всё внутри переворачивалось. — Ты грызёшь ноготь на большом пальце. Делаешь так всегда, когда нервничаешь. — Он наконец повернулся ко мне, и в его тёмных глазах заплясали знакомые бесовские огоньки. — И когда возбуждена, кстати, тоже. Щёки опалило жаром. Я резко убрала руку ото рта, чувствуя, как горят кончики ушей. Чёрт. Чёртов Дин Де Лаурентис с его чёртовой наблюдательностью. Он видел всё. Всегда. Иногда мне казалось, что он знает обо мне больше, чем я сама. Что он сканирует меня каждую секунду, считывая те сигналы, которые я так старательно прятала. Дело было в том, что три дня назад я рассталась с Шоном. Нет, не так. Я послала Шона. Далеко и надолго. Потому что он оказался ревнивым придурком, который не понимал, что у девушки могут быть друзья-парни. В частности — друг Дин. Тот самый, который сейчас сидит рядом, большой, тёплый, и пахнет так, что у меня сводит низ живота. С Шоном всё было… никак. Мы встречались несколько месяцев. Он был вежливым, предсказуемым, носил выглаженные рубашки и всегда открывал передо мной дверь. Всё как полагается. И совершенно не заводил меня. Я ждала. Ждала, что проснётся та самая искра, о которой пишут в книгах и поют в песнях. Что бабочки в животе наконец затрепещут крыльями. Не проснулись. Не затрепетали. А потом он закатил мне сцену из-за того, что я пошла на хоккейный матч «в компании этого скользкого типа Де Лаурентиса», и я поняла, что хватит. С меня довольно. Я не собиралась оправдываться за дружбу, которая длилась дольше, чем наши с Шоном отношения. За дружбу, которая была единственным настоящим, что у меня было. И вот теперь я сидела на диване в квартире этого самого «скользкого типа», носила его одежду, вдыхала его запах и готовилась к самому важному разговору в своей жизни. Фильм наконец кончился. По экрану поползли черно-белые титры, бликуя в темноте гостиной. Дин сладко, с хрустом потянулся, разминая затёкшие плечи, и повернулся ко мне всем корпусом. Свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь снежную пелену за окном, рисовал на его лице резкие тени. В этот момент он не выглядел насмешливым. Он выглядел опасным. Взрослым. Чертовски красивым, хотя я всегда запрещала себе думать о нём в этих категориях. Слишком опасно. Я приняла решение. Взвешенное, взрослое решение. Я хотела секса. Настоящего. Без обязательств, без драм, без «мы теперь встречаемся». Просто чтобы понять, каково это — чувствовать. И я знала, с кем. С единственным человеком, которому я доверяла безоговорочно, который не станет надо мной смеяться, который, по слухам, знал в этом деле толк. Оставалось только набраться смелости и спросить. Просто открыть рот и сказать слова, которые я репетировала в голове последние три дня. — Ладно, Хейс, колись. — Его низкий голос разрезал тишину. — Ты смотришь на меня так, будто я — задача по математике, которую ты пытаешься решить в уме. А я, поверь, не такой уж сложный. Я глубоко вдохнула. Воздух застрял в горле колючим комком. Сердце колотилось где-то в висках, в ушах, в кончиках пальцев. Ладони взмокли. Я вытерла их о мягкую ткань его треников, надеясь, что он не заметил этого жеста. — Дин, я хочу тебя кое о чём попросить. И мне нужно, чтобы ты просто выслушал, не перебивая. Обещаешь? — Мой голос прозвучал тише, чем мне хотелось бы. Он кивнул, но ленивая расслабленность уже стекла с его плеч, как невидимый панцирь. В тёмных глазах мелькнула цепкая настороженность. Он весь подобрался, превратившись в того самого Дина, который на льду просчитывает траекторию шайбы за долю секунды. — Я хочу переспать с тобой. Тишина. Гробовая. Такая густая и вязкая, что, казалось, её можно потрогать пальцами. Слышно было, как на кухне капает вода из незакрученного крана — кап… кап… кап… Мерный, сводящий с ума звук, отсчитывающий секунды моего позора. Дин моргнул. Раз. Другой. Его острый кадык дёрнулся, когда он судорожно сглотнул. — Элли… — начал он хрипло, но я выбросила ладонь вперёд, почти уперевшись дрожащими пальцами в твёрдую грудь. — Нет, ты обещал не перебивать. Я не закончила. — Собственная смелость пьянила, хотя внутри всё дрожало как натянутая струна. — Я знаю твои правила. Знаю, что ты не спишь с друзьями, что ты — король одноразовых встреч и кладбище бывших надежд. Но я — не просто друг, Дин. Или я, чёрт возьми, не права? Ты смотришь на меня. Я же вижу, как ты смотришь. Затылком чувствую. И я устала притворяться. Я хочу, чтобы это был ты. Не кто-то абстрактный. Не унылый романтический вечер со свечами и прелюдией в три часа. Просто ты. Он молчал, и от этого молчания у меня всё внутри переворачивалось, сжималось в тугой болезненный узел. Я поставила на кон всё. Если сейчас он скажет «нет», я провалюсь сквозь землю от унижения. Наша дружба — лёгкая, искрящаяся, построенная на взаимных подколах и беззлобных оскорблениях — разлетится вдребезги. — Ты девственница, — произнёс он наконец. Не спросил. Утвердил. Его голос прозвучал ниже обычного, с той самой хрипотцой, от которой у меня всегда слабели колени. — И что? Это что-то меняет? — Я старалась держать оборону, но голос предательски дрогнул. — Я не прошу жениться. Не прошу отношений. Не прошу держать меня за ручку в кампусе и писать мое имя в своём расписании. Я прошу тебя о помощи. Ты же всегда говорил, что готов помочь другу. Вот. Помоги. — Я попыталась улыбнуться, но губы дрожали. — Я хочу, чтобы это было с тем, кому я доверяю. А я доверяю тебе. Больше, чем кому-либо. Разве это не важно? Он встал с дивана. Резко, словно его подбросило пружиной. Прошёлся по комнате, запустив пальцы в волосы, отчего те встали в художественном беспорядке. Я смотрела на его широкую спину, обтянутую тонкой тканью футболки, на то, как перекатываются мышцы под кожей при каждом движении, и пыталась унять внутреннюю дрожь. — Ты хоть понимаешь, о чём просишь? — Он резко развернулся. Взгляд был тяжёлый, почти злой. Никогда не видела его таким. — Я — не хороший парень, Элли. Я не тот, с кем «первый раз» будет особенным. Я не делаю нежностей, я не говорю красивых слов. Я жёсткий. Я грязный. Я не остаюсь на утро. Ты заслуживаешь свечей, чёртовых лепестков роз и какого-нибудь придурка, который будет молиться на тебя. А я… я сломаю тебя. — Да плевать я хотела на лепестки роз! — Я тоже вскочила, глядя на него в упор. Злость придала мне храбрости, о существовании которой я не подозревала. — Свечи — это скучно. Придурок, который будет молиться — это скучно. Предсказуемо. А ты — нет. Ты — самое не скучное, самое электризующее, что случалось в моей жизни, Дин Де Лаурентис. И я не стеклянная. Я не сломаюсь. Он шагнул ко мне. Опасно близко. Я почувствовала жар его тела, вдохнула его запах — такой знакомый, что сердце защемило. Кончики его пальцев коснулись моего подбородка, заставляя поднять голову и встретиться с ним взглядом. Прикосновение было почти невесомым, но меня словно током ударило. — Если мы это сделаем, — произнёс он медленно, и каждое слово падало, как капля раскалённого воска на голую кожу, — обратного пути не будет. Я не смогу притворяться, что не хочу тебя. Я больше не смогу быть «просто другом», который по-братски обнимает тебя на вечеринках. Ты это понимаешь? Ты готова к тому, что всё изменится? — Я на это и рассчитываю, — выдохнула я. Это была абсолютная, чистая правда. Дин посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Он словно искал во мне что-то — сомнение, страх, трещинку неуверенности. А потом та самая его фирменная ухмылка, от которой у половины кампуса подкашивались ноги, медленно, по-волчьи, расползлась по лицу. Но в глазах горело что-то новое. Голод. Настоящий, неприкрытый, дикий голод, который он, кажется, больше не собирался прятать. — Тогда не говори, что я не предупреждал. Он притянул меня к себе. Первый поцелуй не был нежным. Он был жадным, горячечным, точно мы оба слишком долго держали себя в руках, и теперь плотина рухнула под напором стихии. Его язык протолкнулся мне в рот, напористо и властно, и я застонала, вцепившись в его плечи. Он целовался так же, как играл в хоккей — агрессивно, технично, не оставляя пространства для манёвра. Мои пальцы зарылись в его волосы. Мягкие, густые — я всегда хотела это сделать, всегда одёргивала себя, когда он сидел рядом и прядь падала ему на лоб. Теперь я сжимала их в кулаках, и он рычал мне в губы от этого жеста — низко, утробно. — Твоя комната. Сейчас, — выдохнул он, отрываясь от меня ровно на секунду. Мы двигались по коридору, цепляясь друг за друга, как утопающие, врезаясь в стены. Его рука сжимала моё бедро с такой силой, что наверняка останутся следы. Мои пальцы, запутавшиеся в его волосах, не желали отпускать. Толстовка — его толстовка на мне — полетела на пол прямо в дверях спальни. Футболка Дина — следом. Я мельком увидела его торс — рельефный, с косыми мышцами, уходящими за пояс джинсов, — и дыхание перехватило. В комнате было темно, только уличный фонарь за окном рисовал на стенах бледные квадраты света. Снег всё падал, и его тени скользили по потолку, создавая ощущение, что мы внутри снежного шара, отрезанные от всего мира. Дин уложил меня на кровать и навис сверху. Я видела очертания его плеч, чувствовала жар его кожи, твёрдость мышц под своими ладонями. Он был большим. Очень большим. И очень, очень горячим. — Ты дрожишь, — заметил он, и его голос прозвучал неожиданно мягко. — Это не от страха, — ответила я. И это была правда. Я дрожала от предвкушения. Он стянул с меня треники вместе с бельём одним плавным, уверенным движением. Я осталась обнажённой, распластанной под ним, и на мгновение стало страшно. Уязвимо. Так, как никогда в жизни. Но он не дал страху укорениться. Его губы прошлись по моей шее, ключицам, спустились к груди. Он целовал меня так, словно у него было всё время мира, хотя я чувствовала, как напряжено его тело, как сильно он сдерживается. — Чёрт… Дин… — Я только начал, детка, — его шёпот, горячий и влажный, обжёг мою кожу. — Мы будем делать всё медленно. Я хочу слышать каждый твой звук. Каждый вздох. Каждый стон. Ты понятия не имеешь, как долго я этого ждал. Его пальцы скользнули между моих ног. Я ахнула, выгнувшись дугой. Он застонал — низко, гортанно — почувствовав, насколько я влажная. — Это всё для меня, да? — его голос вибрировал от с трудом сдерживаемого желания. — Вся эта сладкая, мокрая… Боже, Элли. Ты даже не представляешь, сколько раз я представлял тебя вот так. Подо мной. Открытую. Ждущую. Он провёл пальцами, медленными, круговыми движениями, заставляя меня извиваться под ним. Один палец скользнул внутрь — осторожно, но уверенно, — и я застонала, вцепившись в простыни. Он двигал им, изучая меня, находя ритм, от которого темнело в глазах. Большой палец рисовал круги по клитору, и удовольствие нарастало, скручивалось в животе в тугую спираль. — Пожалуйста… — простонала я, сама не зная, о чём прошу. Слова потеряли смысл. Остались только ощущения: его пальцы внутри меня, его дыхание на моей шее, его голос, низкий и хриплый, шепчущий мне на ухо грязные, невозможные вещи. — Скажи, чего ты хочешь, Элли, — произнёс он, и я услышала, как сильно он сдерживается. — Я хочу услышать это. Произнеси. Скажи мне. — Тебя. Я хочу тебя внутри. Сейчас. Пожалуйста, Дин. Пожалуйста. Он шумно выдохнул, прижимаясь лбом к моему лбу. На мгновение мы замерли — дыхание смешалось, сердца колотились в унисон. Я услышала, как он расстёгивает джинсы, шорох фольги разрываемой упаковки. А потом почувствовала давление. Медленное, неумолимое. Он входил в меня дюйм за дюймом, давая время привыкнуть. — Смотри на меня, — приказал он. — Не закрывай глаза. Я подчинилась. Наши взгляды встретились в полумраке. Это было самое интимное, самое оголённое чувство в моей жизни — быть такой открытой, такой уязвимой, и видеть в его глазах не насмешку, не похоть, а что-то гораздо более глубокое. Он был сосредоточен на мне так, словно ничего другого в мире не существовало. Небольшая боль быстро растворилась в ощущении наполненности. Полноты. Абсолютной, ошеломляющей правильности происходящего. — Ты в порядке? — спросил он, замирая. Мышцы на его плечах дрожали от напряжения. — Да… Да. Двигайся. Пожалуйста, Дин. Не останавливайся. И он начал двигаться. Медленно, размеренно. Каждый толчок отдавался эхом во всём теле, резонировал где-то в самой глубине. Я обхватила его ногами, притягивая ближе, глубже, и он застонал мне в шею. Стоны срывались с моих губ с каждым выдохом, и я уже не могла, не хотела их контролировать. Он шептал мне на ухо. Его голос, низкий и хриплый, превращал каждое слово в ласку и провокацию одновременно: — Такая узкая… такая совершенная… ты даже не представляешь, что делаешь со мной… Я хотел тебя с первого дня, Элли. С первого грёбаного дня, когда ты вошла в эту квартиру и назвала меня самодовольным придурком… Я засмеялась бы, если бы могла. Но в этот момент он ускорил ритм, и смех превратился в сдавленный стон. Кровать поскрипывала в такт нашим движениям. Снежные тени продолжали свой танец на потолке, а где-то далеко, за стенами пустого общежития, выл ветер. Но здесь, в этой комнате, существовали только мы. Только его тело, вбивающееся в моё. Только его руки, сжимающие мои бёдра. Только его голос, шепчущий грязные, невозможные нежности. — Ты моя, Элли. Слышишь? Моя. Даже не думай, что это — на одну ночь. Я тебя не отпущу… Спираль в животе сжалась до предела. Я чувствовала, как приближается оргазм — неотвратимо, как приливная волна. Дин, должно быть, тоже это почувствовал, потому что он приподнялся на локтях и начал вбиваться сильнее, глубже, попадая в какую-то точку внутри, от которой всё взрывалось фейерверками. — Я сейчас… — всхлипнула я. — Дин! Я… — Давай, детка. Кончи для меня. Я хочу это почувствовать. Я чувствую, как ты сжимаешься вокруг меня… И мир взорвался. Оргазм накрыл меня с головой — ослепляющий, пульсирующий, вырывающий из горла крик, который я не смогла сдержать. Я выгнулась под ним, разлетаясь на тысячу осколков, и где-то на грани сознания, сквозь пелену удовольствия, услышала его низкий, гортанный стон. Он вошёл до упора и замер, и его тело содрогнулось в мощной разрядке. Несколько бесконечных мгновений мы лежали, тяжело дыша. Его вес вдавливал меня в матрас, но мне это нравилось. Он был горячим, твёрдым, настоящим. Моим якорем в мире, который только что перевернулся с ног на голову. Я чувствовала, как его сердце колотится о мою грудь — или это моё? Теперь было не разобрать, где заканчиваюсь я и начинается он. Наконец, он скатился с меня, но тут же притянул к себе, укутывая в кокон из одеяла и своих рук. Я уткнулась носом в его горячее плечо. Пахло сексом, потом, им. Самым родным запахом на свете. Он молчал, и я молчала. Слов не было. Да и не нужны они были сейчас. Его пальцы лениво рисовали круги на моём плече, и от этого простого жеста внутри разливалось тепло. — Элли, — его голос прозвучал глухо, почти удивлённо. Он произнёс моё имя так, словно пробовал его на вкус. — Что ты со мной делаешь? В этом вопросе не было требовательности. Только искреннее, почти растерянное недоумение. Дин Де Лаурентис, король интрижек на одну ночь, мастер не-отношений, лежал сейчас рядом со мной и спрашивал так, будто я перевернула всю его картину мира. Я не ответила. Просто потёрлась носом о его кожу и прижалась теснее. За окном падал снег, заметая пустой кампус, стирая все дороги и пути к отступлению. В комнате было тепло, пахло нами, и в этой тишине, под этот мерный стук снега в стекло, я знала только одно. Только что я пересекла черту, разделяющую «до» и «после». Точку невозврата. И ни капли об этом не жалела.