Краски и вино

Она очнулась в темной тесной комнате в гордом плененном одиночестве. Гермиона лежала на холодном полу. В ушах все еще звенело, а тот самый мерзкий запах, застывший в носу, все еще был рядом, как неотъемлемый ее спутник на ближайшее энное количество дней. Фантом белого шоколада на языке исчез, и на его место пришел явный металлический привкус крови. Она осторожно подвигала конечностями, пытаясь понять, есть ли в ее теле поломки. В левом бедре тут же случился прострел. Она тихо простонала от резкой боли, не отрывая щеки от склизкого серого камня. Пелена перед глазами начала сходить на нет. Ее руки и ноги цепями и тяжелыми кандалами были прикованы к стене. Это было похоже на однообразное подземелье, выбитое изнутри темным влажным кирпичом. Потолок был высоким, и это единственное, что не давило на нее в этом месте. Здесь было одно, почти что бесполезное, крошечное окно под потолком, через которое можно было понять лишь одно: день сейчас или ночь. В двух шагах от нее была глухая стальная дверь. Воздух был влажным и прохладным. Гермиона попыталась пошевелиться, но на контакт с собственными мышцами ей понадобилось немало времени. Сначала выпрямились ноги. Очередной прострел и стон. Затем возникла шаткая опора на нижний локоть. Фундамент становился тверже по мере возрастания силы воли. Через несколько мгновений ей удалось сесть, ведь длина цепей позволяла только это. Кандалы жестко звякали в этой гробовой тишине и стихли, когда ее ладони приземлились на оголенные исцарапанные колени в окружении порванных брюк. Помимо бедра и мелких ссадин, визуально не было никаких повреждений.  В коридоре послышались быстрые мелкие шаги. Двойной поворот ключа - и стальная дверь отворилась. В щелке мелькнула встревоженная пара карие фонарей.  - Нэнси, - хрипло произнесла она. Глаза темноволосой девушки, с идеальным пучком на голове, наполнились слезами. Ее молодые черты лица, вероятно, за годы нахождения здесь огрубели, иссушились, и от тяжести своего бремени ее лицо покрылось морщинами, которые вдавались глубоко в кожу, как и несколько впалых шрамов на ее руках под оголяющимися рукавами платья.  Она практически бесшумно прикрыла камеру, приложила указательный палец к губам с просьбой соблюдать тишину и подошла к Гермионе, доставая лист и ручку из кармана передника. Лист упал на пол, вместе с ее хозяйкой, на колени, и магловские чернила принялись бегло выводить слова на бумаге. Гермиона со страхом и интересом наблюдала за этим действом.  «Он скоро придет. Он подавил твою магию. Пей воду. Я подмешаю зелье, оно обезболит и слегка затуманит разум, что не даст тебе почувствовать все в полной мере».  Гермиона подняла полные ужаса глаза на Нэнси, у которой от волнения подрагивала кисть, все еще сжимающая простую шариковую ручку. И как важна была сейчас эта самая дешевая канцелярия. Здесь все искажало смысл. И все, что было важным «до», просто меркло в сырости этого подземелья.  А будет ли «после»?.. - У тебя тоже нет магии?  Ручка записала ответ:  «Есть, бытовая. Без палочки я мало что могу».  - А где моя палочка, Нэнси?  «У господина».  Нэнси застыла и посмотрела в правый угол под потолком и вновь принялась выводить буквы.  «Через несколько дней он покинет поместье. Я попробую ее достать».  - А патронуса ты умеешь вызывать?  «Все заклинания отслеживаются на этой территории. У прислуги есть четкий список разрешенных чар».  - Ты можешь выйти за пределы поместья?  «Нет. Защита периметра сожжет меня заживо. Я привязана к этому месту плотью и кровью».  - Ясно, - Гермиона приуныла, разглядывая выбоины и ямки в ближайшем кирпиче от правой ноги. - Что он будет делать со мной?  Напуганная Нэнси помотала головой.  «Пей воду и подчиняйся. Это все, что нужно знать, чтобы выжить».  - Ты достанешь мою палочку? «Я попробую».  - А сову ты можешь послать? Или обычное письмо почтой? «Нет. Здесь это запрещено». - А его телефон? Я точно помню, у него был телефон! «Уничтожил сегодня утром, когда он запер тебя здесь». Собственно, способов связи с внешним миром больше не было. - Кто такой, этот господин?  «Он мощный некромант из Ирландии. И в защите ему нет равных».  - Авроры будут меня искать. Я рассчитываю на это, во всяком случае. Вопрос времени. И полагаюсь на тебя. Мы выйдем отсюда вместе, - голос Гермионы ломался, но она пыталась говорить уверенно. За двоих.  Хотя если учесть то, что Лиз будет на больничном минимум неделю, а Гарри, Джинни, Рон и даже Пэнси подумают, что я укатила в Швейцарию с накаченным Господином - похитителем-художниц. То бишь, поиски Гермионы Грейнджер начнутся минимум через две недели. Но вероятнее всего, к зиме…  Гермиона совсем поникла от предвкушения своей участи. Рука Нэнси продолжала строчить.  «Я вечный пленник Коннолли. Ты выйдешь одна. Надеюсь, они найдут тебя раньше, чем..» Ручка дрогнула и остановилась.  - Чем он… убьет меня?  «Чем ты сойдешь с ума от пыток». В коридоре раздались грузные звонкие шаги. Нэнси зажмурила глаза и, по всей видимости, попыталась остатками магии сжечь сверху донизу исписанный синими чернилами лист. Но все было тщетно, служанка быстро скомкала бумагу и засунула к себе в рот. Ее глаза округлились, в них снова поселился страх при виде своего господина.  - Нэнси, - он отпер дверь, которая протяжно и мерзко скрипнула, как и его голос, который стал Гермионе донельзя противным за пару часов, что не скажешь о внешнем виде его владельца. - Что ты здесь делаешь? Кажется, ты должна сейчас кашеварить на кухне, разве нет?  Взгляд служанки автоматически упал в пол. Он был все так же одет в серый облегающий мускулистые руки бадлон и черные брюки.  - О чем болтали? - он неизменно таращился на свою подопечную, как будто второго кудрявого лица в кандалах здесь и вовсе не существовало.  - Не знаю, в курсе ли вы, но Нэнси не умеет разговаривать, - бодро вставила она, несоизмеримо дерзко своему жалкому положению в этой камере, на холодном полу.  - В курсе, - он наконец посмотрел на нее. В зеленых глазах засветилось нездоровое пламя. - Это же моих рук дело, - он слегка пожал плечами и схватился за подбородок служанки, отчего она тихо прошипела. - Ну же, Нэнс, покажи язычок.  Нэнси в страхе закрутила головой, которую все еще держала его сильная ладонь.  - Показывай! Перечить мне вздумала? Открой свой рот, животное! - он сказал это практически интимно, тихо, с нотками парселтанга и свирепствовавшей ярости прямо ей на ухо.  Но девушка оставалась непреклонна и даже смело взглянула на него. Прямо в глаза.  - Как же ты меня достала своей тупостью, - он схватил ее за волосы и резко уронил вниз. Служанка сгруппировалась на полу, с плотно сжатой челюстью. Она начала тайком постепенно перетирать зубами пергамент. И от этих типичных жевательных движений Гермионе стало дурно. - Скройся с глаз моих, - завопил он на все подземелье. Нэнси ползком ретировалась к выходу и быстро убежала прочь.  Гермиона выдохнула. Но расслабляться было явно рано. Они остались наедине.  - Зачем я тебе? - спросила она, глядя на Дэмиена с отвращением, как на ядовитую медузу.  Носком туфли он пнул какой-то камень, отвалившийся от каменной кладки, и направился к ней, сев рядом на корточки. Его дыхание было слишком близко. От него пахло тем самым сладковатым и древним, наравне с нотками можжевельника и чабрецом от выпитого чая.  И как в одном человеке может сочетаться все самое отвратительное и самое что ни на есть нормальное, даже слишком нормальное? Вроде, и гнусный похититель, а, вроде, и хренов английский аристократ! Упаси Мерлин, еще заболеть Стокгольмским синдромом в этой захудалой комнате пыток.  Кстати о пытках…  - Ты здесь, потому что ты украла мое сердце, - он неестественно ухмыльнулся, как будто случайно попал на свои первые актерские пробы.  - А, ну это я уже где-то слышала. А потом ты украл меня. Клин клином, да?  - Нет, - отрезал он, будто лезвием. - Знаешь, а я ведь тоже, в своем роде, деятель искусства. Довольно узкой направленности.  - Почти что интригует. - Я знал, что это зацепит. Но не все сразу, Гермиона Грейнджер, - он смаковал на языке ее имя и коснулся указательным пальцем края ее нижней челюсти. Палец пополз вверх по скуле, оставляя на коже жгучее ощущение, как от раскаленного металла. - Тебя сначала нужно подготовить к моему перфомансу.  - Надеюсь, я буду лишь приглашенным зрителем.  - О да, надейся. Ведь надежда - все, что у тебя осталось, верно? - он растянул уголки рта по бокам и обнажил все зловещее, что хранила его улыбка. - И снова, Дэмиен, где твои манеры? Не желаешь чего-нибудь попить, поесть, ты же мой гость? День в моей компании предстоит долгий. «Пей воду». - Воды.  - И только? Не вопрос. Стакан воды нарисовался перед ее глазами, и она жадно осушила его до дна. Переиграю и уничтожу.  - Умница. Я скоро вернусь с реквизитом. Жди здесь и никуда не уходи. Ах да, ты же не можешь, - он подмигнул и хлопнул дверью камеры.  Перед Гермионой снова начали плыть стыки каменной кладки на полу, оковы, ссадины на голых коленях, порванные брюки, спутанные волосы, привкус крови на языке. В поле зрения все закрутилось. А значит, этот раунд начат.  Не было еще такого книжного шкафа, который я бы не смогла прочесть. Это только с виду шкаф, но внутри у него, уверена, есть много слабых мест, на которые я успешно смогу нада…вить… Голова коснулась ледяного пола, и дверь камеры открылась вновь. ***  Глаза разлепились с третьей попытки, но мозг еще пытался осознать положение тела в пространстве. Ноги и руки тянуло, сжимало, как и давило на шее, под талией, под грудью, на ногах и голенях. Ее предплечья были плотно связаны друг с другом и за спиной, лодыжки прижаты к бедрам, а голова запрокинута за счет узла над кадыком. Краем глаза за счет многочисленных, не слишком успешных поворотов, она увидела поднимающуюся веревку от ее предплечий. Тело затекло, и обороты веревки плотно сковывали движения и где-то прорезали кожу. Было холодно. Тесно. Подавленно. Она была связана. И довольно со вкусом, насколько она успела оценить свою экзотическую позу. Это явно не левитация, это…  Хренов деятель японского искусства.  Если я и хотела раньше попробовать шибари, то только не в такой форме.  Тень в углу ожила, два зеленых глаза смотрели прямо на нее. Он сложил атлетические руки на груди, с закатанными до локтей рукавами, и осматривал ее с головы до ног. Шея сильно болела из-за прогиба назад.  - Какая красивая, - очередное касание пальцем вдоль шеи, и он повел его вниз.  Оно покатилось под ключицей, обвело контур, как теперь выяснилось, оголенной груди в неприличной близости от стратегически важной зоны, пошло дальше, прерываясь на очередных узлах, веревках, свернуло на уровне талии вбок, прошлось по косточкам ребер, тщательно их пересчитав, двинулось к обнаженным ягодицам, слегка сжало кожу теплой ладонью в этом месте, отчего Гермиона шумно сглотнула остатки высушенной слюны. А глотать в таком положении было адски сложно. Его касание продолжилось по бедру, и восходило к связанным лодыжкам. Она была подвешена достаточно низко, чтобы ее глаза были на уровне его головы. И поэтому, когда он дошел до пальцев ее ног, что-то мягкое и теплое коснулось большого пальца ее стопы. Тело покрылось мурашками от осознания.  Губы. Хренов футфетишист.  - Это и есть твое искусство? - она не могла двигать шеей, но этого было достаточно, чтобы хрипло, но все же произносить слова глубоким гортанным звуком.  - Да, я много путешествовал по миру, и решил, что техника связывания шибари - это наиболее подходящая сфера для меня. - Еще и раздел. Давай уже покончим с этим прямо здесь. Смотри, я ко всему готова, а ты еще в одежде. Ну, давай! - она со злостью бросала ему вызов. - Можешь кинуть меня в ближайшей подворотне после своего грязного дела, я и имени твоего не вспомню.  - Сбежать не выйдет, если ты об этом. Не в твоем положении сейчас мне выставлять требования и условия. И если ты о сексе, это сейчас не моя цель.  - А когда станет целью? Когда начинать готовиться? Не зря же я тут голая торчу! Долго мне еще здесь висеть? - она пошевелила запястьями и нащупала мощный узел между предплечьями и спиной.  - Как тебе ощущения от шибари?  - Всегда мечтала.  - Да я чертов джин, - он усмехнулся.  - Я повторюсь, сколько мне тут еще болтаться?  - Пока я не закончу свое творение на сегодня. Мой первый этюд.  Этюд? Он рисует?  - Да, ты не ослышалась, - его хриплый голос начал обходить ее вокруг, сделав короткую остановку между ног.  Ну разумеется. Все успел осмотреть, извращенец? Но он быстро вернулся обратно в ее поле зрения.  - Моя, благо, уже покойная, мать была художницей. Она учила меня рисовать с четырех лет. Эти бесконечные яблоки, груши и бананы в вазах навеивают мне серую тоску. Потом это сраное небо, хреново море, эти люди, лица, бесконечные чертежи… хочется выблевать всю эту муть вместе с желудком при виде очередной картины. - Сдалась тебе я со своими морями, если ты так ненавидишь живопись. Это ненормально. Покупать полотно и каждый раз давиться его внешним видом.  - Так это только начало истории. Слушай внимательно, а то я начинаю все больше и больше возбуждаться от твоих дерзких речей, - его рука сильно сжала ее нижнюю челюсть до хруста, а губы приблизились слишком близко, но он резко свернул налево и оставил короткий поцелуй на шее и выпустил. - Продолжим. И за каждый неудачный этюд я получал по шапке и не только. Моя мать была тем еще тираном.  - И поэтому им стал и ты?  - Что-то в этом роде, - он снял с себя бадлон одним движением и скинул одежду на пол. - Смотри, видишь это? - он указала на тысячи белых застывших увечий на его обнаженном торсе. - Это все ваша сраная живопись. От, - он ткнул в крупный шрам на плече. - И до, - и палец угодил в длинную выпуклую полосу прямо над линией брюк.  А вот и слабое место. - Мне жаль, что это произошло с тобой. Правда.  - Жаль? Искусство сломало мне жизнь. Мое детство. Мою юность. Меня целиком.  Гермиона отвела от него взгляд, пытаясь сфокусироваться на собственных ощущениях и отвлечься от его шрамов, которые вызывали то ли боль внутри, то ли лютое отвращение от их количества и качества.  - Смотри, смотри сюда, - он вновь ухватился за нее и вернул карие взгляд на изувеченное тело. - Что ты хочешь сделать со мной? - на ее глазах навернулись слезы.  - Показать тебе то, что искусство - это боль, Гермиона Грейнджер. Твои творения, твои часы, проведенные с кистями и полотнами - это бред. И все твое искусство - полнейшая чушь. И если ты так гордилась им, то теперь тебя будет от него тошнить, - зеленый взор убивал все живое, что осталось внутри нее.  - Ты не сможешь этого сделать. Я буду рисовать. Это мое предназначение. Искусство приносит удовлетворение, эстетику. Но не боль. Ты ранен внутри, и потому твое понятие о прекрасном извращено. И мир не должен плясать под твою дудку, Дэмиен Коннолли, - она будто плюнула ему собственное имя под ноги, что только раззадорило пыл похитителя. - Зато будешь плясать ты, - зловещая ухмылка изогнула угол его рта и поползла наверх. - Я покажу тебе, что такое искусство на самом деле. Исцелю тебя. Это ты больна. Ты так восхищалась своими жалкими холстами, что я посчитал своим долгом поправить твое моральное здоровье, и видишь, какой удачный случай мне подвернулся. Птичка сама впорхнула в клетку.  - Ты не сломаешь меня.  - Посмотрим, - он щелкнул пальцем, и в углу появилось какое-то жестяное ведро, от которого поднимался пар.  - Что это? - она со страхом посмотрела на странную кипящую массу, булькающую внутри.  - Краски, - сказал он слишком просто и обыденно. - После стольких лет я стану художником вновь. И угадай, кто станет холстом, - очередная улыбка пронзила ее тело насквозь.  - Ты не сделаешь этого, - девушка задрожала. - О да, я сделаю, - взмахом его руки ведро поднялось и застыло прямо над ней. Дэмиен подошел вплотную к ее лицу, так что его нос практически касался напуганной кожи. - Не хочу портить твои чудные волосы. Они как морская волна. Но твоему морю явно не хватает красок, Гермиона, - он произнес ее имя, наслаждаясь каждым звуком. В ее жилах застыла кровь. Кожей спины она ощутила жар, исходящий от чего-то бурлящего и раскаленного, нависшего в воздухе. - Прошу, нет, не нужно, - ее голос дрожал, из глаз рекой текли слезы. - Я не хочу.  - Я тоже не хотел этого. Я не хотел для себя этой жизни.  - Но почему, почему нужно мучить других? Меня? Почему именно я? - она громко взмолилась в очередном рыдании.  - Потому что я влюбился в тебя с первого взгляда. И я выбью из тебя эту художественную дурь. - Ты хочешь вылить на меня это?.. - Да. И чтобы ты не вопила, я заткну тебе рот.  - Я клянусь, больше никогда не буду рисовать, - она зарыдала с новой силой, и слезы капали на и без того мокрый пол. - Только не делай этого.  - Конечно, не будешь. Женщина, которую я люблю, не будет заниматься этим бредом.  - Ты ничего не знаешь о любви! Не смей даже говорить о ней! - А ты когда-нибудь любила? Вопрос явно застал ее врасплох. - Наверное, да. - Тогда научи меня, - сказал он, собрал ее волосы высоко в кулак и щелкнул пальцами.  Раскаленная масса полилась на ее спину. Как и обещала Нэнси, ощущения были стертыми. Как будто что-то теплое огревало ее кожу, растекалось маслянистыми каплями, застывало и падало на пол. Она не видела цвета этой проклятой жижи, но ощущала постепенно нарастающую глубинную боль в рецепторах под кожей. Она сомкнула губы и закрыла глаза. Чувства были приглушены, и от этого становилось легче. Как будто после сильного ожога бросили в ледяную прорубь. Но суть травмы от этого не менялась. Ее кожа заливалась светлой тугоплавкой жидкостью длинными слезами, разводами, оставляя неповторимый болезненный рисунок на девственно чистом теле. Подобием спасения сейчас стали веревки, которые узлами и мотками сдерживали ток горячего варева. Я холст. Холст, который скоро целиком и полностью будет окрашен ожогами.  Картина маслом. Воском. Кровью. И тут она ощутила, как его губы прикоснулись к ее губам, пытаясь раскрыть их навстречу этому извращенному поцелую. Она не могла открыть глаза от неожиданности, не было сил его оттолкнуть. Она лишь держала рот сомкнутым и вся дрожала от отдаленного подобия боли. Его губы гуляли по ее лицу, целуя, щеки, веки, лоб, кончик носа. Он не спешил. Она мычала. Жидкость уже давно излилась на нее, застыла и начала трескаться и осыпаться на пол. Это было похоже на воск или сургуч. Гермиона поморщилась и застыла, словно связанная обожженная статуя, но он продолжил прижиматься к ней губами, затем отпустил волосы и принялся гладить ее по скуле большим пальцем.  - Открой глаза, - прошептал он.  Она подчинилась. На них застыли слезы. - Все кончилось, - сказал он. Гермиона отвела взгляд, стараясь вообще потерять его из виду. Дэмиен принялся развязывать свою мученицу. Действие зелья подходило к концу, и боль начала усиливаться с каждой секундой. Она зажмурила веки. Он долго копошился над узлами, делая все вручную. Гермиона старалась часто и поверхностно дышать, чтобы хоть как-то избавиться от изнывания на спине, плечах, руках, бедрах, ведь практически вся задняя поверхность тела была поражена. И она еще даже не в полной мере ощущала весь масштаб трагедии. Но дыхание девушки по мере спадания веревок начало урежаться и становиться глубже. И когда он полностью высвободил ее из пут, ослабленное, травмированное кудрявое тело упало на руки своего истязателя. И он в противоположность своему жестокому поступку, нежно прижал ее к себе, избегая травмированных мест.  - Хочешь спать? - тихо спросил он, запустив руку в ее волосы.  - Да, - это все, что успела сказать она до полной отключки и обмякла в его ладонях.  ***  Ее разбудил аромат можжевельника и чабреца, вновь исходившим только от одного человека. Она тут же инстинктивно дернулась и попыталась сбежать. Ее тело вновь было в оковах на том же сыром каменном полу. Открыв глаза, Гермиона увидела своего мучителя в свете неяркой лампы. Его зеленые радужки сейчас выражали невиданную ранее эмоцию - страх или сострадание. Он держал в руке свою палочку и попутно бесшумно колдовал, касаясь кончиком древка ее тела.  Лечит? Но зачем?  Она вывернула шею в легкой конвульсии, и он остановился. Кожа уже перестала гореть, но глубоко внутри что-то еще ныло. Девушка лежала на животе. Все еще обнаженная, с повернутой на бок головой. - Больно? - спросил он.  - Нет, - честно ответила Гермиона.   Его пальцы еле заметно коснулись шершавой, волнистой изуродованной кожи. Она не была похожа на свежий ожог. Скорее - на заживающий шрам. Вдоль повреждений белыми непорочными полосами простирались следы от веревок, где разогретое варево не оставило увечий. Гермиону сильно передернуло: так, чтобы он наверняка убрал свою грязную руку подальше.  - Хочешь есть? - Сколько хреновой заботы.  - Я серьезно. Я попрошу Нэнси принести тебе ужин.  - Ужин? - и только сейчас она оценила его прикид в виде белоснежной рубашки, расстегнутой на три пуговицы, и развязанного черного галстука-бабочки, который безжизненно висел вокруг ворота. - Развлекаешься между надругательствами над моим телом?  - Был на благотворительном вечере.  - Я не хочу есть.  - Ты проспала целый день.  - Прекрасно. Надеюсь, во сне я пропустила утреннюю пытку.  - Я не трогал тебя, - он сел напротив ее глаз, чтобы она видела его целиком. Его лицо было спокойно, уравновешенно, и где-то в глубине его зрачков она могла увидеть странную теплоту, которая никак не вписывались в концепцию его маньячного образа и поведения.  - А жаль, мог насладиться вновь.  - Я буду делать это лишь тогда, когда ты будешь в сознании.  - Сколько еще раз мне предстоит это пережить?  - слезы автоматически навернулись на глазах.  - Пока ты не ответишь.  - Ты не задавал особо никаких вопросов. Ты вообще меня не спрашивал.  - Это не был вопрос, - тихо сказал он, перекатился на колени и расстегнул оставшиеся пуговицы своей рубашки, медленно стащил ее с себя и укрыл замерзшее тело Гермионы. - Я позову Нэнси.  Шаги удалялись вместе с ее рассудком и непониманием, что происходит в его сумбурной голове.  Сначала холод, а затем тепло. Зачем заставлять страдать, а потом приближать к себе? И на что мне там нужно…  Вот черт.  Ответить…  На поцелуй, конечно. И что, так просто? И он меня отпустит? Или сделает новой миссис Коннолли? И кто знает, сколько их уже было, этих его скелетов в шкафу, из которых он вил веревки? Немного погодя, перед ней на колени приземлилась Нэнси с жестяным подносом с едой. Она подняла в воздух палец и вновь достала лист и ручку из знакомого кармана.  «Выпей чай. Там снотворное. Как ты?» Гермиона подняла на нее уставший и абсолютно разбитый взгляд. Пустой и выражающий только одну эмоцию: «Добей меня».  - Бывало и получше.  Нэнси осторожно протянула руку к вороту белоснежной рубашки, которая накрывала ее спину. Гермиона дернулась и захлопнула веки. Девушка остановилась и наблюдала за реакцией Гермионы. И когда та кивнула, служанка деликатно приподняла ткань. Она тяжело задышала и приложила кулак ко рту. Пару мгновений прислуга смотрела на обезображенную спину и затем взялась за шариковую ручку.  «Было очень больно?» - Нет. Благодаря тебе. Я почти ничего не чувствовала. Сейчас только начало немного жечь. Нэнси понимающе кивнула.  «Поешь и поспи. Завтра будет новая пытка».  Гермиона силой сжала губы и припечатала их изнутри друг к другу зубами.  - Какая я по счету, Нэнси?  Та сомкнула челюсти и дернула головой.  «Вторая». И немного погодя:  «Первой была я». - Он тебе отрезал язык?  «Да». - И что он хотел от тебя?  «Как и все. Понимания. Мне удалось остаться здесь, чтобы выслушивать его. Он одинок». - А от меня? Что ему нужно от меня?  «Думаю, взаимности. Он одержим тобой». - И не знает другого способа, как удержать рядом. Потому как видел в своей жизни и ощущал только жестокость… И для него это норма… Служанка кивнула. Гермиона посмотрела на нее с новой стороны. Как на человека, который пережил пытки в прошлом.  - Он это все делал и в твой адрес?  «Не совсем. Так же связывал. Но меня он насиловал. С тобой у него другое». Гриффиндорка напряглась еще сильнее. Видимо, он просто не знает, как выражать свои чувства. Он же болен. И прямо сейчас, лежа на животе, потому как боюсь пошевелиться любой частью тела, кроме рта, я оправдываю этого больного психа… Точнее, пытаюсь понять. Прочесть этот гребанный книжный шкаф. Чтобы надавить. На чертово слабое место.  Чернила продолжали вычерчивать слова.  «Остаться с тобой? Я могу ненадолго». Глаза девушки были полны сочувствия и слез.  - Спасибо, - шепнула Гермиона, подтянулась на локтях, испытав очередной прострел в спине и в бедре, съела несколько кусочков какого-то склизкого пюре и запила зеленым чаем. Ее голова тут же потяжелела вновь. И она легла в то же положение, на живот.  Нэнси молча наколдовала матрас, подушки и одеяло, перетащила на него пленницу и легла рядом. Из прикрытых век кудрявой девушки спустилось несколько слезинок на подушку. Гермиона хныкала, сжимая белую наволочку в кулаке, ведь каждое движение поврежденного предплечья, каждое трение отражалось тянущей болью в толще поврежденной кожи. Служанка тихо сжала ее кулачок в своем и похлопала по нему. Она мычала какую-то мелодию, в точности, как перед сном делала ее мама в детстве. Через пару мгновений послышалось несколько коротких вдохов - один длинный - и гриффиндорка успокоилась. Мычание было подобно шуму волн, завыванию ветра, которые она всегда слышала на пленэрах. Колыбельная была ее успокоением в этой болевой завесе, бьющей остаточными увечьями со спины, с ног, с рук. Она заснула с ощущением дома, застывшего на барабанных перепонках. *** Это длилось неделю. День-через день он менял ее позу, подвешивал и привязывал так, как ему вздумается, достигая небывалых вершин в своем личном шибари. На боку, с прогибом в грудном отделе позвоночника. Вытягивал за руки, переворачивал - и сверху оказывались ноги. Он превосходил себя в этой шоковой ожоговой «терапии». И каждый раз новая порция раскаленной массы, похожей на воск, окатывала ее кожу в новых местах. Шрамы приобретали свой уникальный вид. Она была идеальным полотном, которое каждую ночь рвало от боли. И все так же неизменно он гладил ее волосы, ее чистую кожу, точнее то, что от нее осталось, и целовал. Служанка повышала дозу обезболивающего и зелья, туманящего разум, но это помогало все меньше и меньше, по мере роста площади поражения. Он все чаще стал появляться в подземельях, до пяти раз в день, принося склянки с живительными отварами самостоятельно, согревал комнату просто мог сидеть на полу с ней рядом, осторожно касаться, читать книгу про себя или вслух, чтобы отвлечь ее. Но как все понимают, каким бы хорошим мальчиком он не становился вечером, ничто не могло увести ее от той боли, которую он причинял ей утром, снова и снова опрокидывая жестяное ведро с потолка прямо на ее тело.  В какой-то момент она заметила, что эта жестянка с пузырящейся жижей поднимается все выше, и потому температура жидкости, которая касалась ее кожи, становилась меньше, а сама пытка - короче. Он будто слышал ее молитвы и увеличивал количество узлов и петель, чтобы веревка чаще глушила и останавливала этот раскаленный отвар, который лоснился по оголенному и изуродованному телу. Почти сразу же он прижимал ее к себе после пытки и тратил последние силы на исцеление, порой даже не успев ее развязать, хоть и не был колдомедиком. Он старался быть нежнее, но был жесток внутри. Гермиона видела это, чувствовала, но не могла принять. Боль затмевала все.  Порой она даже не помнила их разговоры, которые стали ежедневным ритуалом. Забывала антураж пытки. Но то, что она знала лучше всего, было всегда одним. Боль. Она часто касалась себя, осторожно, с трепетом, находя все новые шрамы и полосы, пока все ее тело не стало одной сплошной ожоговой травмой. И это добивало.  Еще рядом была Нэнси. Она приходила к ней каждый день и вечер, ставила поднос с едой, терпеливо ждала, вела диалог с Гермионой на бумаге, могла учить ее банальным словам на языке жестов, чтобы та окончательно не сошла с ума. Но только ее губы касались жасминового чая и делали глоток, как девушка тут же выключалась под равномерное баюкание Нэнси. Оно всегда было одной тональности, одного тембра. Одна мелодия, которая всегда погружала ее в сон.  Она больше не знала, чего хотеть, не знала, зачем живет и ради чего. Не помнила больше ничего, кроме этих сырых каменных стен, скользкого, мокрого пола, холода, белой рубашки, которая насквозь вымокла и пропиталась в ожоговом экксудате, в крови, в запахе прожженной плоти и в ее слезах. Рубашка, которая была ее единственной одеждой. Ведь все другое у нее отняли. Даже ее кожу. Ее чистую, веснушчатую кожу. И превратили ее в обугленный холст.  Она свыклась, что в ее жизни теперь присутствуют лишь два человека: ее мучитель и ее спаситель. Дэмиен был ей противен по праву своего рождения. Его зеленые глаза навеивали тоску и мысли о Гарри. И больше не вызывали страх. Лишь бешеное желание, чтобы он больше не трогал ее. Никогда. Но в то же время, она все глубже узнавала его и его мотивы. И этот диссонанс, его внутренняя боль, которую она носила сейчас на своей коже, била в ножом прицельно в сердце. Его сделали монстром не по собственной воле. Но, одновременно, он все же был им. Этим чертовым монстром. И выбирал оставаться им каждый день. Его поступки говорили громче слов.  В то проклятое утро Дэмиен зашел в камеру слишком рано, застав рядом со своей мученицей спящую Нэнси, которая всю ночь держала ее руку и согревала от холода. Гермиона проснулась от ощущения, что ее тянут. Нэнси тянула ее за запястье, но быстро выпустила, когда его крепкая хватка утащила ее в коридор, за железные двери.  - Нэнси, нет! - прокричала она, и села на матрасе.  Он тащил ее, повернувшись к пленнице спиной. Она не видела его глаз и больше всего на свете боялась их увидеть. Гермиона замерла. Пульс отбивал в висках бешеный марш, когда за дверью послышались удары, шлепки, падения и этот хрип человека, который потерял в свое время дар речи, пронизывающий до мозга костей, Гермиона зарыдала. Особенно когда хрип стих. Удары продолжались, в коридоре от высоких стен отражались его тяжелое дыхание и мужские полустоны. Девушка обхватила свои колени руками с отдающей болью, ведь с крупных свежих ран колен все еще сочилась желтоватая жидкость. Она спрятала лицо в ногах и утопила нос в полузамкнутом пространстве. Пахло сладковатым, сырым, старым, металлическим. Запах разлагающейся плоти. Она больше не придет. Никогда не придет. Не достанет мою палочку. Никогда больше не принесет это зелье в стакане воды. И я буду чувствовать ВСЕ, теперь АБСОЛЮТНО ВСЕ. Я не выдержу. Нет, не выдержу. Этому нужно положить конец. Удары за дверью остановились, и она услышала в тишине лишь собственное дыхание.  Хватит подчиняться.  Бежать.  Сегодня же.  Дверь отворилась. Он застыл в проеме. Гермиона осторожно подняла глаза на человека с практически невинным внешним видом, в пижамных штанах в белую полоску и черной футболке, под которой очерчивался контур грудной мускулатуры. Молча он взял из угла веревку, которую, видимо, и притащил в свой первый визит. Казалось, веревка сегодня была короче.  Гриффиндорка сама скинула с себя одеяло и единственный элемент одежды (уже и близко не белую рубашку). Я не была бы с Гриффиндора, если бы не была такой смелой.  Она сама шагнула навстречу своей петле, которую он уже соорудил у себя в руках, будто на виселицу, и протянула сомкнутые кисти. Он слегка опешил от ее пылающей отваги, но затянул веревку на руках.  - Туже, - заявила она, и зеленые глаза выжгли в ней дыру.  - Как скажешь, - непринужденно ответил голос с хрипотцой, который минуты две назад забил насмерть человека.  Он принялся наматывать веревочные кульбиты вокруг ее груди, плеч, рук и бедер. Узлы были симметричными, тугими. Они впивались в свежие раны и разрывали поврежденную кожу.  - Готова? - задумчиво спросил он. - Да, не привязывай меня сегодня, - это был ее последний смелый ответ. Над головой воспарила раскаленная жестянка и застыла почти у потолка, она начала медленно наклоняться.  Дэмиен по обыкновению сжал в кулак ее волосы и намотал высоко на макушке.  - Нагнись немного, - сказал он и направил ее голову к себе сильной мускулистой рукой, на которой выпирали вены. Вместо легкого наклона, Гермиона выбрала сесть на корточки и увлекла его за собой, впервые схватившись за его плечи. Его глаза были удивлены. И полны боли. Боль выдвинулась на первый план, особенно когда первые капли коснулись кожи над ее позвоночником, и мученица впервые взвыла. Как дикий обезумевший зверь. Он тут же обхватил ее лицо ладонью и прижался к ее губам. Ее губы с легкостью разомкнулись, и ее язык скользнул к нему в рот. Девушка застонала прямо внутрь. Это был крик боли. Он широко распахнул веки, не понимая, происходит это с ним наяву или в каком-то больном сне, но она ответила на болезненный поцелуй, и он сразу прекратил пытку взмахом палочки, которую он уронил секундой позже. Он сел на каменный пол и посадил ее на колени, не отрываясь от манящих губ, которые все еще кричали. Но он сдерживал ее вой. Губы перекатывались, языки сплетались, он пытался изучить ее рот до последнего закоулка. Он оторвался от нее и тяжело дышал, нашел ее спину и смахнул небольшие, уже остывшие капли с травмированной кожи. Он целовал ее шею, ее подбородок, лицо. Гермиона простонала от боли и странного желания, которое вызывали его прикосновения.  Так нужно. Ты обо всем забудешь. Бежать. Нужно бежать. Сделай это. И ты будешь спасена.  Ее тело по-прежнему было связано. Веревка все еще прочно впивалась в кожу. Осторожные пальцы коснулись ее груди и сжали несколько раз, как мягкое тесто. Дэмиен отстранился и прошипел. Он побоялся касаться свежих ран и спустился вниз по веревкам между ног и завел пальцы во влажное лоно. Он осторожно поцеловал ее ключицу, и два пальца зашли глубже, сделав пару возвратно-поступательных движений внутри нее. Гермиона протяжно простонала и зажмурилась. - Тебе больно? - спросил он, глядя на то, как она дергается и морщится под его руками.  - Да. - Где?  - Везде. Мне больно везде. Мне еще никогда не было так больно, - она сказала это честно, со всей душой, отдавая всю себя в это чертово признание.  Он отпрянул от Гермионы и прекратил всяческие попытки возобновить пыточные игры с эротическим уклоном. Господин Всея Подземелий принялся развязывать ее, встав перед ней на колени. Отделалась малой кровью.  Узлы пали. Он закрутил их обратно, по спирали. На мотках веревки были видна прилипшая кожа, кровь и истончения от многочисленных актов сделать из Гермионы Грейнджер холст. И затем он сжег веревку, как символ ее освобождения.  - Для меня любовь - это всегда боль, - сказал он тихо, боясь посмотреть в эти смелые карие глаза, которые сам же сломал. - Так повелось с детства.  - Но это не всегда так. Так не должно быть.  - Я не умею иначе, - он взглянул на оголенное изуродованное собственными руками тело. - Но ты умеешь. Что ты хочешь? Свободы? Она кивнула. Русые кудрявые волосы слиплись и выглядели устрашающе.  - Пока не могу.  - Любовь - это и про то, что нужно отпустить человека. Когда настанет время. - Не сегодня. И если я не могу отпустить, то что я смогу дать тебе сейчас? - Какой у меня любимый шоколад, Дэмиен? Ты знаешь это?  - Нет, - без зазрения совести ответил он.  - Тогда попрошу лишь одно. Белый шоколад с фисташковой начинкой. Кажется, швейцарский.  Его взгляд застал ее врасплох.  - Он для тебя так многое значит? И стоит на том же месте, что и свобода?  - Я ведь немногое прошу.  - И что же он значит для тебя?  - Он меня утешает.  - Он? Ты любишь его?  - Речь о шоколаде.  - Уже нет. Так, значит, любишь…  - Если бы я знала, как любить того, кого ты даже не знаешь… это сложный вопрос.   Он застыл и принялся смотреть, будто сквозь нее, обдумывая что-то в своей голове. Потом молча снял с себя черную рубашку и надел на ее плечи. Его корпус завис в дверном проеме.  - Не выпустишь меня?  - Не сегодня. Я же сказал.  И дверь захлопнулась. Гермиона осталась совсем одна, наедине со своей болью. Со своими разъедающими мыслями. И сегодня никто не придет. Не промычит ей протяжную колыбельную, которая бы унесла ее в страну Морфея. Никто не похлопает по сжатому кулаку. Никто не напишет записку. Никто не поможет. Никто.  И какова теперь цена свободы?  Она долго ворочалась на старых, замшелых простынях и протершемся матрасе. Совсем одна. Дрожала. Замерзала, укутываясь с головой в одеяло. Сегодня было больно. Адски. И каждый поворот давался непросто. Боль была с ней везде. В каждом движении. Она уснула лишь под утро. Это была ее первая маленькая победа над болью. Но сквозь сон, кажется, слышала скрип открывающейся двери и размеренные грузные шаги.  ***  Свет из-под решетки у потолка оповестил о приходе нового дня. Через толстые прутья крошечного окна со стеклом пробилось несколько солнечных лучей. Она проснулась и увидела перед собой два самых желанных предмета. На антикварном подносе у головы лежала ее палочка и шоколадный батончик в похожей упаковке, с тем же флагом Швейцарии. Он был гораздо меньше двухкилограммовой плитки, но весил сейчас примерно с тонну. Она с жадностью бегло развернула упаковку и сжала шоколад в руках. Это был он. Белый, с фисташковой начинкой. Во рту застыл сладкий и долгожданный вкус. И когда она повернула голову к двери, которая была распахнута настежь, она поняла, что это был вкус свободы. Он снял с нее кандалы. И вернул ее палочку. Как и то единственное, что прочно связывало ее с внешним миром. Еще с первого дня. Чертов белый шоколад с фисташкой.  И только он вытянул ее из этой отравленной пучины. Она дожевала первый кусок, застегнула рубашку на все пуговицы и, первые за столько дней ощутив свои ноги твердо идущими по земле, рванула к двери.  На выход.