Housewife pill

***

      Билли Бутчер не любил омег. Это было не то чтобы предубеждение — скорее, усталость. Усталость от их запахов, от их претензий, от их вечного, липкого присутствия в мире, который он привык делить только с равными. Альфами. Или хотя бы с теми, кто умеет держать удар.       Омеги не умели. По крайней мере, те, кого он знал. Они пахли сладко — мёдом, карамелью, цветами — и эта сладость всегда казалась ему фальшивой, как приторный десерт, которым пытаются замаскировать горечь. Они смотрели снизу вверх, заискивающе, будто просили защиты. Они обижались, когда им говорили правду. Они плакали, когда на них кричали.       Билли знал, что это неправильно. Что война изменила многих. Что среди омег были настоящие бойцы — он видел их на передовой, видел, как они убивают, стиснув зубы, не моргнув глазом. Но война кончилась. И омеги снова стали омегами.

Или должны были стать. Те, кто выжил.

      Он работал на заводе — старом, пропитанном машинным маслом и потом. Там пахло мужчинами. Горячим железом, табаком, мускусом — резко, пряно, почти агрессивно. Билли любил этот запах. Он напоминал ему, кто он есть. Альфа. Не лучший, не худший. Просто тот, кто остался жив. — Бутчер, ты оглох?       Эдди Моррисон стоял в двух шагах, уперев руки в бока. Огромный, краснолицый, с ладонями, которые могли раздавить чугунную сковороду. — Слышу, — ответил Билли, не поворачиваясь. — Я говорю, новенького к нам поселили. Омегу. Временное жильё, у Вязовой аллеи. Ты видел?       Билли равнодушно пожал плечами. — Моё дело десятое.       Эдди хохотнул, хлопнув его по плечу так, что тот покачнулся. — Твоё-то оно твоё. Но смотри, бабы — они такие. Как начнет по твоей стороне шастать… Ты один из альф. Неженатый. Для омег — как магнит. — Я не собираюсь кого-то искать, — отозвался Билли. — Конечно, не собираешься. — Эдди подмигнул. — Они сами найдутся. Тебе только выбрать останется — кого под себя положить.       Билли отвернулся. Он не хотел выбирать. Он не хотел омегу. Не хотел дом, не хотел детей, не хотел улыбаться соседям по утрам, когда пьёшь кофе на крыльце и смотришь на идеально подстриженный газон.

Он хотел, чтобы его оставили в покое.

      Но покой — это роскошь, которую альфы в Уиллоу-Крик не могли себе позволить.

***

             Он увидел Джона через три дня после того, как тот поселился в доме на Вязовой аллее.       Билли возвращался с работы — уставший, пропахший маслом и пороховой гарью, с тяжёлой сумкой в руке. Смеркалось. Улицы опустели, только где-то вдалеке лаяла собака и пахло вечерней прохладой.       Он почти прошёл мимо, но что-то заставило его замедлить шаг. Человек сидел на крыльце временного дома. Не на лавочке, не на ступеньках — прямо на полу, привалившись спиной к дверному косяку. Ноги вытянуты, руки лежат на коленях. Спокойная, почти расслабленная поза, в которой чувствовалась не лень, а нечто другое. Привычка ждать. Или привычка быть готовым. Это заставило почувствовать... схожесть?       Билли остановился. Человек поднял голову. В сером свете сумерек лицо было бледным, с резкими скулами и тонкими губами. Глаза смотрели не мигая, с каким-то холодным, выжидающим вниманием. Светлые волосы, коротко стриженные, почти по-солдатски. Китель — старый, выцветший, но ещё хранящий форму.

Омега. Но не похожий на омегу.

      Не было ни сладости, ни заискивания, ни той особенной, вязкой нежности, которую Билли привык видеть в их глазах. — Ты новенький? — спросил Билли. Голос прозвучал грубее, чем он хотел.       Человек не ответил сразу. Посмотрел на него — медленно, изучающе, как смотрят на незнакомца, о котором уже что-то слышали. — Капитан Гиллман, — сказал он наконец. Голос был низким, сухим, без тени той певучей мягкости, которой обычно грешили омеги. — Временно распределён. — Капитан? Омега? — Билли криво усмехнулся.       Он не пытался скрыть насмешку. Это было слишком смешно — капитанская нашивка на человеке, который по определению должен был подчиняться, а не командовать.       Гиллман не дёрнулся. Только чуть склонил голову набок, как делают, когда прислушиваются к чему-то далёкому. — Война, — сказал он устало, будто ему уже надоело объяснять всем одно и тоже. — Она не спрашивает, кто ты. Она спрашивает, что ты умеешь.       Билли почувствовал, как внутри что-то кольнуло. Не страх — он никогда не боялся омег. Скорее, раздражение. Этот парень смотрел прямо, не отводя глаз. — И что же ты умеешь? — спросил Билли, делая шаг вперёд.       Пахнуло озоном. Едва уловимо, чуть горьковато, как воздух перед грозой. И под этим — металл, холодный, ржавый, как кровь на старом лезвии.       Гиллман поднялся. Медленно, без спешки. Встал в полный рост, расправил плечи. Он был ниже Билли на полголовы, но в том, как он стоял, не было ни капли уязвимости. — Умею не бояться таких, как ты, — проговорил он не отводя взгляд.       Билли замер. Такого он не ожидал. Омеги — даже те, кто воевал — обычно знали своё место. Они могли быть грубыми, резкими, даже жестокими, но всегда — в рамках дозволенного. А этот смотрел так, будто сам устанавливал границы. — Ты здесь новенький, — проговорил Билли, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Может, стоит вести себя потише?       Гиллман усмехнулся. Одними губами. Беззвучно. — Я всегда веду себя тихо. Вопрос лишь в том, кто это слышит. — Он развернулся и вошёл в дом, закрыв за собой дверь. Не хлопнул — просто притворил, мягко, почти бесшумно.       Билли остался стоять на улице, сжимая в руке сумку. Воздух всё ещё пах озоном и металлом. Он выругался сквозь зубы и пошёл домой.

***

      Всю ночь он не мог уснуть. Ворочался с боку на бок, сбрасывал одеяло, натягивал обратно. Мысли лезли в голову липкие, назойливые, как мухи в жаркий день.

Капитан Гиллман.

      Омега, который смотрит прямо. Пахнет грозой. Не боится. Билли ненавидел это чувство — когда что-то не даёт покоя, когда образ застревает под веками, и ты видишь его каждый раз, когда закрываешь глаза.       Он вспомнил войну. Сорок второй, разрушенный город на востоке. Его отряд наткнулся на засаду — немцы, или не немцы, кто их разберёт, когда всё вокруг горит и взрывается. Билли тогда был моложе, злее, глупее.

Он помнил омегу.

      Тот был снайпером. Сидел в разбитой колокольне, заваленной щебнем и битым стеклом, и стрелял. Методично. Холодно. Один выстрел — один труп.       Билли видел его только раз — мелькнул силуэт в сумерках, чёрный плащ, развевающийся на ветру. А потом запах. Не сладкий, не приторный. Озон. Металл. И трава. Свежескошенная, влажная, пахнущая детством, которое давно умерло. Тогда Билли подумал, что это парень опаснее любого альфы.       Потом они потеряли того снайпера из виду. Война разбросала их в разные стороны, и Билли забыл. До сегодняшнего вечера.       Он сел на кровати, запустил пальцы в волосы и уставился в темноту.       Таких омег не бывает. Они не выживают. Или выживают, но ломаются. А этот… этот не был сломан. По крайней мере, не так, как другие.       Билли лёг обратно, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Нужно было выспаться. Завтра на заводе смена с раннего утра, Эдди будет приставать с разговорами, а Тим — ветеран с оторванной ногой — снова попросит денег на выпивку. Но вместо этого он думал о капитане Гиллмане.

О его взгляде. О его запахе. О том, почему этот образ не выходит из головы.

      Билли ненавидел омег. Он ненавидел их сладость, их мягкость, их вечную потребность в защите. Этот омега не был сладким. Не был мягким. Не нуждался в защите. И это почему-то бесило больше всего.

***

      В выходные он увидел его снова. Джон — Билли уже начал называть его про себя по имени, хотя никогда не слышал, чтобы его так называли другие — стоял у забора, отделявшего его временный дом от соседского. В руках у него был топор, а у ног — куча дров.       Он колол их с какой-то методичной, почти механической жестокостью. Взмах — удар. Взмах — удар. Каждое движение точное, выверенное, без лишних усилий. Мышцы под рубашкой перекатывались, пот блестел на висках.       Билли остановился. Наблюдал из-за угла, не желая признаваться себе, что не может оторвать взгляд. — Помощь нужна? — спросил он, когда тишина стала слишком тяжёлой.       Джон поднял голову. На секунду в его глазах мелькнула эмоция. Удивление? Раздражение? Может быть. Но она тут же исчезла. — Нет, — ответил он. — Упрямый, — сказал Билли, подходя ближе. — Я просто предложил. — Я слышал.       Ещё один удар. Полено раскололось с сухим треском, щепки разлетелись в стороны. Одна из них чуть не попала Билли в лицо. — Осторожнее, — бросил он, отступая на шаг. — Не лез бы с помощью — был бы осторожнее, — ответил Джон, не глядя на него.       Билли усмехнулся. Вот это наглость. Омега, который разговаривает с альфой так, будто они на равных. — Откуда ты такой взялся? — спросил он, скрещивая руки на груди.       Джон опустил топор. Медленно выпрямился. Пот вытер тыльной стороной ладони. — С войны, — парировал он. — Как и ты.       Билли замолчал. В этом «как и ты» было что-то, что задело за живое. Не потому, что это была правда. А потому, что Джон сказал это без тени уважения, без той привычной дистанции, которую альфы привыкли чувствовать от омег.       Они стояли друг напротив друга — альфа и омега, два мужчины, два солдата, которые не знали, как быть мирными. — Ты здесь новенький, — повторил Билли свои надавние слова. — Тебе бы завести знакомства. Соседи, знаешь ли, любят, когда омеги приветливые. — Я не приветливый, — отозвался Джон. — Это заметно.       Они снова замолчали. Ветер шевелил волосы на затылке Билли, пахло сиренью и нагретой землёй. — Зачем ты пришёл? — наконец спросил Джон.       Билли пожал плечами. — Любопытно. — Что именно? — Ты.       Джон поднял бровь. Один короткий, почти неуловимый жест. — Удовлетворил любопытство? — спросил он с явной издевкой в голосе. — Нет, — честно прознался Билли. — Даже близко.       Джон отвернулся, взял топор и поднял новое полено. — Хватит с тебя, — сказал он, вновь замахиваясь, — У меня много работы. Мешаешь.       Билли стоял ещё несколько секунд, глядя на его спину — прямую, широкую, напряжённую. Потом развернулся и пошёл прочь.

***

      Этим вечером он напился. Не в первый раз и не в последний, но в этот раз особенно сильно. Сидел в баре на окраине, пил виски, который жёг горло и оставлял во рту привкус дёгтя. Тим сидел рядом, двигая по столу пустой кружкой. — Ты сам не свой, — заметил он. — Что случилось? — Ничего, — ответил Билли. — Врёшь. — Не твоё дело.       Тим замолчал. Он умел молчать так, что это было громче слов. Билли выпил ещё. Потом ещё.       Он думал о Джоне. О том, как тот стоял с топором, как пот блестел на его коже, как пахло озоном и металлом, и как этот запах не выветривался из носа даже сейчас, в пропитанном табачным дымом помещении.       Он думал о том, что хотел бы увидеть этого омегу сломленным.

Униженным. Плачущим. Просящим пощады. Сопротивляющимся.

      И тут же пугался собственных мыслей. — Ты чего, Билли? — спросил Тим, глядя на него с тревогой. — Ничего, — повторил Билли. И допил.

***

      Он шёл домой по тёмным улицам, шатаясь и цепляясь плечом за заборы. Луна пряталась за облаками, фонари горели тускло, и тени плясали вокруг, как призраки.       Когда он проходил мимо Вязовой аллеи, его шаги замедлились. В окне временного дома горел свет. Тёплый, жёлтый, почти уютный. Билли смотрел на него, и где-то в груди разрасталось что-то тёмное, липкое, почти болезненное.       Ему захотелось зайти. Постучать в дверь. Увидеть Джона — не на улице, не с топором, а внутри, в этом чужом, временном доме, где он, наверное, пытается быть кем-то, кем не является.       Билли не пошёл. Развернулся и побрёл дальше, чувствуя, как ночной ветер холодит лицо, а внутри всё ещё горит тот странный, непонятный огонь, который разожгла встреча с этим омегой.

***

      Дома он долго стоял у открытого окна. Ночной воздух врывался в комнату, пахнущий сыростью и далёкими звёздами. Билли закурил, выпустил дым и смотрел, как он тает в темноте.       Он думал о войне. О том снайпере в разбитой колокольне. О запахе озона и металла. О том, что этот запах вернулся. — Чёрт, — сказал Билли вслух. И выдохнул дым.