Джоанна МакТавиш

Солнце ярко светило в окно, освещая импровизированный штаб. На большом телевизоре был запущен ноутбук, подключённый к крупнейшему интернет-магазину мебели и декора. Джоанна восседала в глубоком кресле, под ногами — табуретка, на коленях — планшет с открытыми вкладками и Клякса для моральной поддержки. Рядом, на диване, разместились Джонни и Газ. Прайс занимал кресло-качалку на некотором отдалении, как старший наблюдатель. Гоуст стоял у высокого стола, превращённого в картографический стол с его планшетом, блокнотом и калькулятором. — Итак, операция «Детализация», день первый, — начала Джоанна, её голос звучал чётко, хотя и немного хрипло от утреннего чая (заваренного Гоустом по всем правилам). — Первая цель: ковёр. Критерии: темный, но не слишком, соседней мягкости, размер два на три метра, синтетика, короткий ворс и самое главное, без какого либо рисунка. — Темный, но не чёрный, — озвучил Гоуст, вбивая параметры в фильтр. — Диапазон: от тёмно-серого до глубокого синего или зелёного. Исключаем чёрный, шоколадный, угольный. — И никаких узоров! — твёрдо повторила Джонни, листая страницы на большом экране. — Ни полосок, ни клеточек, ни этих... племенных орнаментов. Гладкий цвет. Первые варианты были отвергнуты молниеносно. — Слишком синий, как униформа, — забраковал Прайс тёмно-синий ковёр. — Этот серый — как бетонный пол в ангаре, — поморщилась Джоанна. — А здесь ворс хоть и короткий, но плотность низкая, быстро вытопчется, — заключил Газ, изучив спецификации. 10:40. Кандидат №14. На экране появился ковёр цвета «мокрый асфальт» — глубокий, сложный серый с едва уловимым холодным подтоном. — Интересно, — сказала Джоанна, прищурившись. — Не мрачный. Солидный. — Цвет нейтральный, не напрягает психику, — поддержал Гоуст. — Подходит под критерий «тёмный, но не слишком». Технические характеристики? Газ уже скроллил вниз. — Плотность 2200, синтетика, подложка — натуральный латекс. Гарантия 10 лет. — Он кивнул. — Серьёзный продукт. — Он не будет казаться грязным? — спросил Джонни. — Тёмный же. — «Мокрый асфальт» — это скорее оттенок после дождя, — заметил Прайс. — Он будет скрывать мелкую пыль, но не создаст впечатление чёрной дыры. Принимаю. Все взгляды снова устремились на Джоанну. Она смотрела на ковёр, представляла его на полу рядом со своей кроватью и светлым фасадом шкафа. Это был взрослый, спокойный выбор. Не уютный в привычном смысле, но... надёжный. Как бронежилет, но мягкий. — Берём, — решила она. — Ковёр «Мокрый асфальт», 2х3. Следующая цель: торшер. Критерий: чтобы свет был тёплым, не слепил, и чтобы его можно было легко передвинуть. И, — она бросила взгляд на Джонни, — Если что, им можно было бы шарахнуть по голове. Услышав это, Джонни широко ухмыльнулся, а Газ одобрительно крякнул. Даже Прайс на своём кресле-качалке выдал короткий, хриплый звук, похожий на смешок. Гоуст лишь слегка приподнял бровь, но в его взгляде промелькнуло одобрение — командование мыслит рационально, учитывая потенциальные угрозы, даже в быту. — Наконец-то здравый подход! — воскликнул Джонни. — Значит, нужен торшер с тяжелым, устойчивым основанием, но не слишком громоздким, чтобы можно было его быстро взять. И длинной, прочной штангой. Для... увеличения рычага. — Материал основания — литой металл, а не полый пластик, — тут же добавил Газ, уже мысленно конструируя идеальное «осветительно-ударное» устройство. — Абажур должен быть съёмным или крепко привинченным, чтобы не слетел при замахе. — Добавлю в критерии, — без тени иронии произнёс Гоуст, делая пометки. — Прочность конструкции, вес основания не менее 3 кг для устойчивости, отсутствие острых декоративных элементов, которые могут сломаться и поранить оператора. Светотехнические параметры остаются прежними: тёплый рассеянный свет. Так поиск торшера превратился в операцию по выбору многофункционального тактического инструмента. Они отвергали хлипкие модели с тонкими ножками, скептически оценивали лёгкие пластиковые основания. — Вот этот, — через двадцать минут сказал Газ, указывая на модель с массивным чугунным диском в основании и высокой, прямой стальной трубой, увенчанной простым матовым цилиндром. — Основание — 4,2 кг. Труба — сталь, диаметр 25 мм, не погнётся. Абажур крепится на трёх болтах. Мощность — можно поставить лампу до 150 ватт. Или светодиодный аналог. — Цвет? — спросила Джоанна, рассматривая изображение. Он был матово-чёрным. — Чёрный матовый, — сказал Гоуст. — Не даёт бликов, меньше заметен в темноте. Практично. — И психологически, чёрный цвет основания ассоциируется с надёжностью, — неожиданно добавил Прайс. — Подсознательно. Утверждаю. Джоанна представила этот угрюмый, брутальный торшер в углу своей комнаты, рядом с ковром «мокрый асфальт». Это было... идеально. Сурово, практично, и в случае чего — под рукой всегда будет солидный кусок металла на длинной палке. — Берём, — кивнула она. — Чёрный торшер-дубина. Следующее: тумбочка. С ящиком. Чтобы можно было спрятать... ну, что угодно. И чтобы угол был не острый, а скруглённый. На случай, если я споткнусь. И… светлая, что бы с шкафом гармонировала. — Светлый фасад, — озвучил Гоуст, корректируя фильтры. — Для гармонии с дверцей шкафа «дуб Хэрлингсвика». Возможные варианты: белый матовый, светлый дуб, светло-серый. — Белый — маркий, — тут же отреагировал Газ. — Каждая пылинка видна. Светлый дуб — лучше, тёплый. Но нужно смотреть на покрытие, чтобы не было жёлтого оттенка. — Светло-серый «Белеринг», — предложил Джонни, листая. — Нейтральный, современный, с тёмным ковром и кроватью будет сочетаться. Они быстро отсеяли несколько моделей: одна была слишком хлипкой, у другой ящик ходил туго, у третьей углы были недостаточно закруглены. Наконец, нашли вариант: тумбочка из светлого серого МДФ с фасадом «под бетон» (матовым, с лёгкой текстурой). Углы были скруглены, ящик — на полноценных металлических направляющих, высота — 58 см. Ручка представляла собой простую выемку в самом фасаде, без выступающих частей — невозможно зацепиться. — Дизайн минималистичный, — прокомментировал Гоуст. — Отсутствие выступающей фурнитуры снижает риск травм и облегчает уборку. Цвет «бетон» психологически воспринимается как устойчивый и надёжный. — Конструкция? — спросила Джоанна. — Каркас усиленный, — отчитался Газ, изучив описание. — Выдержит. И «бетонный» фасад — это не настоящий бетон, просто покрытие. Лёгкий. — Берём, — решила Джоанна. Светло-серая, прочная, безопасная. Идеальный сосед для её «дубового» шкафа. — Фиксирую, — сказал Гоуст. — Тумбочка, цвет «бетон серый». Следующий пункт? — Два пункта, — вздохнула Джоанна, — Легкий: шторы, на оттенок светлее чем ковер, что бы можно было днем спать и… картина — самое сложное. Шторы были выбраны всего за пару минут, а вот второй пункт… Гостиная погрузилась в молчание. На экране телевизора скользили позиции картин. Молчание в гостиной стало густым, тяжёлым. На экране мелькали изображения: абстрактные мазки, водопады, городские закаты, старинные карты, ботанические иллюстрации. Каждое задерживалось на несколько секунд, встречалось всеобщим молчаливым вздохом или коротким «нет» и уплывало дальше. Джонни листал всё быстрее, отчаиваясь. — Ну что, командование? Море? Горы? Круги и квадраты? Чёрный квадрат, может? Очень философски. — Чёрный квадрат — это уже занято ковром, — сухо заметил Газ, не отрываясь от своего планшета со спецификациями штор. Прайс сидел, подперев голову рукой, его взгляд стал остекленевшим от обилия бессмысленных, на его взгляд, изображений. — Всё это... не то, — наконец сказал он. — Либо слишком банально, либо слишком кричаще. Комната должна быть местом силы, а не галереей для туристов. Гоуст молча наблюдал, его аналитический ум, видимо, пытался вывести алгоритм для выбора произведения искусства, и терпел неудачу. А Джоанна просто смотрела. И чувствовала, как внутри растёт не раздражение, а пустота. Она не знала, что ей нравится. Её вкусы не формировались в музеях или путешествиях. — Может… что то… — пробубнила она, — Подождите, я схожу к комнату Джонни, посмотрю что у него, — медленно поднимаясь объявила Джоанна. Все замерли. Это было неожиданное тактическое решение — провести разведку на местности. Джонни даже привстал с дивана, но сел обратно, поняв, что возражать бесполезно. — Э... там бардак, — неуверенно предупредил он. — Это и будет показательно, — парировала Джоанна, уже опираясь на трость и направляясь к лестнице. Они ждали. Слышно было, как она медленно поднимается, как скрипит дверь в его комнату, потом — тишина. Газ нервно постукивал пальцами по столу. Прайс смотрел в потолок. Гоуст, как всегда, был непроницаем, но его взгляд был прикован к лестнице. Через пять минут послышались шаги. Джоанна вернулась. В руке она держала потрёпанный, сложенный в несколько раз постер. Она развернула его перед всеми. Джонни сделал вид, что внезапно заинтересовался узором на ковре, когда Джоанна развернула постер. На нём была рекламная фотография модели в откровенном купальнике, сделанная в стиле «гламурных» календарей для гаражей. Яркие цвета, белоснежная улыбка, безупречное тело на фоне бирюзового бассейна. В гостиной повисло напряжённое молчание, на этот раз откровенно неловкое. Газ первым фыркнул, отводя глаза. — Ну... стандартный армейский декор, что уж тут. — Но в его голосе слышалась усмешка. Прайс тяжко вздохнул и провёл рукой по лицу, как бы стирая эту картину. — Мактавиш, я надеюсь, это в рамках... эстетического исследования форм. Или подарок от кого-то недалёкого. — Это... это старый календарь! — выдавил из себя Джонни, всё ещё изучая ковёр. — Страница от него! Я её... ну, для настроения оставил! Всё же нормальные мужики! Только Гоуст сохранял ледяное спокойствие. Он изучал изображение с тем же выражением, с каким изучал бы схему вентиляции. — Изображение соответствует распространённым социокультурным стереотипам привлекательности, — заявил он бесстрастно. — Яркие стимулы, минимальное количество одежды, прямая демонстрация физических кондиций. Примитивно, но эффективно для определённого типа визуальной стимуляции. Эстетической или интеллектуальной ценности не несёт. А Джоанна смотрела на плакат, и на её лице не было ни осуждения, ни смущения. Была... едва уловимая, саркастическая ухмылка. — «Для настроения», — повторила она его слова, кивая, — Хорошо, тогда ищем мне полуголого мужика. Наступила тишина, в которой ясно слышалось, как Газ подавился собственным слюной, а Прайс издал странный звук, средний между кряхтением и удушливым смешком. Джонни уставился на сестру с открытым ртом, его мозг явно пытался и не мог обработать эту информацию. Только Гоуст отреагировал с присущей ему аналитической скоростью. Он даже кивнул, как будто услышал разумное предложение. — Логично. Если критерием является визуальная стимуляция, основанная на физической привлекательности объекта, то гендерная принадлежность объекта не должна иметь значения для обеспечения симметрии в подходе. — Он повернулся к экрану. — Вводим параметры поиска: художественная или фотографическая работа, изображающая мужскую фигуру с акцентом на физическую форму. Уровень оголённости... определим как «умеренный». Чтобы избежать вульгарности и смещения фокуса с эстетики на примитивный эротизм. — Стой-стой-стой! — заорал наконец Джонни, вскакивая. — Ты что, с ума сошла? Ты хочешь, чтобы у тебя в комнате висел... голый мужик?! — Полуголый, — поправила его Джоанна с преувеличенной невинностью. — Ты же сам сказал — «для настроения». Разве у меня настроение чем-то хуже? Или ты считаешь, что твои «эстетические исследования» как-то возвышеннее моих? Прайс, откашлявшись, поднял руку, восстанавливая порядок. — Тихо. Оба. — Он посмотрел на Джоанну, и в его глазах читалась смесь уважения к её тактическому ходу и глубокой усталости от всего этого разговора. — Твоя комната, твои правила. Если ты хочешь... художественное изображение атлетичного мужского торса — это твоё право. Но, — он бросил взгляд, полный немой мольбы, на Гоуста, — давайте выберем что-то... с художественной ценностью. Классическое. Скульптура, например. А не... календарь пожарных. — Нет! — резко отрезала Джаонна, — Хочу живого, из плоти. Прайс потерял дар речи, его капитанская выдержка дала трещину. И снова только Гоуст сохранял относительное спокойствие, хотя его брови слегка приподнялись — высшая степень удивления. — Уточняю запрос, — произнёс он, и его голос прозвучал чуть более механически, чем обычно. — Ты хочешь фотографическую репродукцию, изображающую живого, ныне существующего человека мужского пола, с акцентом на физические характеристики, в состоянии умеренной оголённости, для размещения в жилом помещении с целью... эстетического восприятия. — Именно, — кивнула Джоанна, наслаждаясь произведённым эффектом. Её глаза блестели от азарта. — Из плоти и крови. Не мраморного. Чтобы было... настоящее. И чтобы смотрелось художественно. Не как из таблоида. Прайс нашёл в себе силы говорить. — Джоанна, это... — он искал слово, — непрактично. И... создаст нездоровую атмосферу. — Почему? — парировала она. — Потому что это я захочу на это смотреть? А если бы это был Джонни, это было бы «для настроения» и «нормальные мужики»? Это двойные стандарты, капитан. Джонни, наконец пришедший в себя, замахал руками. — Нет-нет-нет! Я свой скомкал и выбросил! Видишь? Вон он, в углу! Мы нашли компромисс! «Дискобол»! — «Дискобол» — это твой компромисс, — холодно заметила Джоанна. — А я свой ещё не нашла. Ищу. И хочу живого мужчину на стене. Художественно. Что, ваш аналитик не может найти ничего подходящего? — Она бросила вызов Гоусту. Гоуст встретил её взгляд. В его глазах мелькнула искра — не эмоции, а сложной вычислительной задачи. Он медленно кивнул. — Задача нетривиальна, но выполнима. Требуется найти изображение, балансирующее на грани портрета, ню и спортивной фотографии, с высокими художественными достоинствами, чтобы избежать обвинений в пошлости. — Его пальцы уже летали по клавиатуре планшета. — Возможно, работа известного фотографа-портретиста, снимавшего боксёров или танцоров. Или этюд художника-реалиста. Нужно исключить откровенно коммерческие или гламурные снимки. Все смотрели, как он работает, зачарованные и одновременно ужаснувшиеся. Он действительно воспринял это как техническое задание. — Вот, — сказал Гоуст через пару минут, поворачивая экран. На нём была чёрно-белая фотография. На ней был мужчина. Не молодой мальчик, а мужчина лет сорока, с телом, на котором мышечный рельеф сочетался со шрамами и прожилками. Он был снят по пояс, в полуоборот, свет падал на его спину и плечо, подчёркивая игру мышц и текстуру кожи. Его лицо было в тени, выражение — сосредоточенное, почти суровое. Он не позировал, он был застигнут в момент напряжения или размышления. Это была работа из серии «Труды и дни» какого-то известного документалиста — мощная, абсолютно лишённая намёка на гламур, но невероятно чувственная в своей правдивости. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была другого качества. Это было молчание признания. Даже Джонни не мог найти, к чему придраться. Это было искусство. Высшей пробы. — Ну? — спросила Джоанна, глядя на них. — Это достаточно «из плоти»? Достаточно художественно? Или у кого-то ещё есть возражения по эстетике? Прайс медленно выдохнул. — Без возражений, — сказал он, и в его голосе звучало поражение, смешанное с уважением. — Это... серьёзная работа. Газ просто кивнул, не отрывая глаз от изображения, оценивая его уже с технической точки зрения освещения и композиции. — Берём, — торжествующе сказала Джоанна. — Этого мужчину. В чёрной узкой раме. И пусть он висит напротив кровати. Через час, когда онлайн-шоппинг был завершён и все разошлись по своим делам. Джоанна осталась одна в гостиной, разглядывая на планшете подтверждение заказа. Из кухни доносился звук мытья посуды — там хозяйничал Джонни. Прайс и Газ уехали за мороженным, что Джоанна потребовала. Из тишины коридора появился Гоуст. Он подошёл так бесшумно, что она вздрогнула, только когда его тень упала на экран планшета. Она подняла взгляд. Он стоял рядом, его поза была по-прежнему безупречно прямой, но в ней не было привычной оперативной напряжённости. Он смотрел не на неё, а куда-то мимо, но его слова были обращены чётко к ней. Он произнёс их своим обычным, ровным, низким голосом, но с такой микроскопической паузой перед фразой, что это звучало почти как признание государственной тайны. — Я выгляжу куда лучше, чем этот скелет с фотографии. Объективно. Больше мышечной массы. Меньше жировой прослойки. И шрамы... имеют более логичное расположение. Он произнёс это с той же интонацией, с какой констатировал бы тактическое преимущество одной позиции над другой. Без намёка на улыбку, без изменения в тембре. Просто факт. Джоанна замерла. Она несколько секунд просто смотрела на него, переваривая эти слова, ища в его каменном лице хоть тень иронии или игры. Затем, перевела взгляд на экран планшета, а затем на него. — Скелет? — выгнула она бровь. — По сравнению со мной, — кивнул он. Этот простой кивок, подтверждающий его слова как неоспоримый факт, был сильнее любой пространной речи. Он не защищал своё утверждение. Он его констатировал. Как закон физики. Джоанна снова замерла, но на этот раз её удивление начало сменяться чем-то вроде восхищения этой безупречной, абсурдной самоуверенностью. — По сравнению с тобой, — медленно повторила она, изучая его. Его стойку, ширину плеч под простой футболкой, собранную, готовую к движению осанку, — Лейтенант, ты что со мной заигрываешь? — шепотом спросила Джоанна. — Возможно. Слово «возможно» повисло в воздухе между ними, холодное, точное и невероятно взрывоопасное. Оно не было «да». Оно было хуже. Оно было признанием вероятности. Логической возможности. Для Гоуста это был не эмоциональный ответ, а результат молниеносного анализа: отрицание было бы ложью (ведь его действия, хоть и искажённые его собственной логикой, могли быть интерпретированы как флирт), а подтверждение — выходом за рамки допустимого протокола. «Возможно» было идеальным балансом — честным, неуязвимым и оставляющим поле для манёвра. Но для Джоанны это было всё равно что получить в ответ на свой выстрел не пулю, а гранату. Её собственное дыхание на миг остановилось. Она ожидала отрицания, растерянности, отступления. Но не этого ледяного, аналитического допущения. Она смотрела на него, ища в его каменном лице хоть намёк на иронию, на игру. Не находила. Только бесстрастную констатацию гипотезы. — Возможно? — повторила она, и её шёпот стал ещё тише, почти не слышным. — Это… твоё заключение по фактам? — На основании анализа действий и контекста, вероятность интерпретации моих слов и сравнения как акта «заигрывания» составляет приблизительно 37%, — ответил он, не моргнув глазом. — Что, согласно общепринятым классификациям, попадает в диапазон «возможно». Окончательные выводы требуют дополнительных данных с вашей стороны. Твоя реакция, например, является ключевым параметром. Теперь он переводил это в поле сбора информации. Её реакция была теперь частью уравнения. Он не просто признал возможность — он сделал её предметом совместного изучения. — Я бы ответила, — она усмехнулась, переводя взгляд на планшет, — Но… в мои способности не входит владение флирта, времени не было. И, лейтенант, даже с этим фактором, я могу посоветовать и тебе пересмотреть свои способности, выражайся более… по граждански, — она не сдержала смешка. Джоанна смотрела на него, её взгляд был твёрдым, но в глубине глаз плескался вызов. — Повтори, — сказала она тихо. — Но на этот раз забудь про проценты, про мышечную массу и логичное расположение шрамов. Скажи это просто. Как мужчина. Который... хочет, чтобы на него посмотрели. И сравнили. Это была почти невыполнимая задача. Она просила его отключить анализ, отключить логику и обратиться к чему-то первобытному, инстинктивному. К тому, что он десятилетиями подавлял и прятал под слоями дисциплины и расчёта. Гоуст замер. Не просто замолчал — он будто внутренне оцепенел. Его взгляд, обычно такой острый и оценивающий, стал расфокусированным, ушедшим внутрь. Он не смотрел на неё, он смотрел в пустоту, пытаясь найти в своих алгоритмах тот самый «простой» режим. Его пальцы слегка сжались, но он тут же заставил их расслабиться. Прошло несколько тяжелых секунд. Потом он медленно, очень медленно перевёл на неё взгляд. Его глаза были по-прежнему невыразительными, но в них появилась какая-то новая, непривычная напряжённость. Он сделал вдох, как перед прыжком с парашютом в кромешную тьму. — Я... — его голос сорвался, звучал непривычно глухо. Он заставил себя продолжить, выдавливая слова, каждое из которых, казалось, давалось ему с трудом. — Я сильнее. Я... крепче. — Он запнулся, ища простые, не технические слова. — На меня... смотреть... должно быть... приятнее. Он произнёс это не как утверждение факта, а как смутную, почти болезненную догадку. Без уверенности. Без цифр. Просто три коротких, корявых фразы, которые для него, наверное, звучали откровеннее и страшнее любого признания на допросе. В комнате повисла тишина, но теперь она была другой. Не тяжёлой, а... хрупкой. Наполненной чем-то невысказанным и очень важным. Джоанна смотрела на него, и её собственная бравада куда-то испарилась. Она видела, чего ему это стоило. Видела микронапряжение в его челюсти, неестественную скованность в плечах. Это был не флирт. Это было разоружение. Самое честное, какое только он мог себе позволить. Она не засмеялась. Не поддразнила. Она просто кивнула, очень медленно. — Теперь я поняла, — сказала она так же тихо. — Спасибо. Я… тоже так думаю. Этот тихий ответ был не просто согласием. Это было признание. Ответное разоружение. И оно подействовало сильнее любого выстрела. Джоанна видела, как мышцы под футболкой напряглись, а затем медленно расслабились. Он дышал глубже, чем обычно, пытаясь восстановить контроль. Она сказала слишком много. Слишком прямо. Она не просто приняла его уязвимость — она разделила её. И для человека, чья вселенная была построена на чётких границах и дисциплине, это было равноценно взрыву в центре операционного штаба. — Это... — его голос прозвучал низко, сдавленно, — ...не соответствует протоколу. Он произнёс это не как отпор, а как констатацию факта, с которым не знал, что делать. «Протокол» — его последний бастион, последнее прибежище в мире, который вдруг перестал подчиняться логике. — Какому протоколу, лейтенант? — спросила Джоанна так же тихо. — Тому, что запрещает думать, что смотреть на кого-то... приятно? Он снова замолчал, переваривая вопрос. Потом, наконец, перевёл на неё взгляд. В его глазах не было привычного льда. Там была усталость. И что-то ещё — смутная, непонятная даже для него самого, надежда. — Тому, что запрещает... давать такие оценки. Создаёт неопределённость. Снижает бдительность. Он снова пытался облечь это в служебные термины, но теперь это звучало как жалкая отговорка, и он, похоже, сам это понимал. — Может, иногда бдительность стоит немного снизить, — сказала Джоанна. Она не улыбалась. Её лицо было серьёзным, открытым. — Чтобы увидеть что-то кроме угроз. Чтобы... почувствовать что-то кроме напряжения. Гоуст смотрел на неё. Долгим, изучающим взглядом, как будто видел впервые. Он видел бледное лицо, тени под глазами, повязку, скрывающую рану. И видел что-то ещё — ту самую хрупкую, только что возникшую между ними неопределённость, которая так пугала его протоколы. — Это... рискованно, — наконец выдохнул он. — Всё, что стоит чего-то, — рискованно, — парировала она. Он кивнул. Один раз. Коротко, почти незаметно. Не согласием, а принятием этого факта как новой вводной. Он хотел ответить, но в дверном проеме показалась голова Джонни. — Чего шепчемся? Джонни стоял в дверном проёме, вытирая руки кухонным полотенцем. Его лицо выражало любопытство, смешанное с лёгкой озабоченностью — он явно слышал приглушённые голоса и почуял неладное. Вопрос «Чего шепчемся?» прозвучал как гром среди ясного неба, разрывая плотную, хрупкую ауру, возникшую между Джоанной и Гоустом. Оба мгновенно отпрянули — не физически, но внутренне. Джоанна быстро перевела взгляд на брата, на её щеках вспыхнул лёгкий румянец. Гоуст, в свою очередь, развернулся к двери с такой скоростью и чёткостью, будто отрабатывал контратаку на угрозу. Его лицо снова стало каменной маской, но в уголках глаз ещё читалось остаточное напряжение. — Ничего, — сказала Джоанна первая, её голос прозвучал на тон выше обычного. — Просто... обсуждали детали картины. Освещение. Для «оптимального восприятия». Она бросила взгляд на Гоуста, передавая эстафету лжи. Он подхватил её мгновенно, его голос зазвучал сухо и бесстрастно, как дикторский: — Да. Угол падения света из окна может создать блики на стекле рамы. Необходимо было уточнить положение. Ложь была слаженной, почти правдоподобной, если не считать того, что они стояли в полумраке, в метре друг от друга, а не у окна с планшетом. Джонни прищурился, переводя взгляд с одного на другого. Он не был дураком. Он видел напряжённые позы, необычную тишину, которая царила до его прихода. Но он также видел и предостерегающий взгляд сестры, и абсолютную, ледяную непроницаемость Гоуста. Давить было бесполезно и опасно. — Ага, освещение, — протянул он скептически, закидывая полотенце на плечо, — Джоанна, тебе между прочем пора менять повязку, иначе не получишь мороженого. Л-ти, поможешь ей? Фраза повисла в воздухе, и все трое мгновенно её обработали. Для Джонни это был способ вывести ситуацию из зоны неловкого шепота в зону практической задачи, оставаясь при этом в рамках заботы. Для Джоанны — спасительная отговорка и напоминание о боли, которая действительно начинала напоминать о себе. Для Гоуста — чёткий, понятный приказ, вписывающийся в его роль обеспечения безопасности и медицинского контроля. — Да, — немедленно отозвался Гоуст, его взгляд стал оценивающим, переключившись с анализа социальной угрозы на оценку физического состояния. — Повязка была нанесена восемь часов назад. По протоколу, замена требуется. Аптечка — наверху. — Он посмотрел на Джоанну. — Ты можешь подняться? Его тон был сугубо профессиональным, но под ним всё ещё чувствовалось эхо их недавнего разговора. Теперь им предстояло быть наедине снова, но уже с конкретной, безличной задачей. Джоанна кивнула, стараясь тоже выглядеть деловито. — Могу. С твоей... помощью. И с мороженым после, как обещал, — добавила она, бросая взгляд Джонни. — Обязательно, — пообещал он, делая вид, что полностью поглощён чайником. — Только сначала — медицинская часть. Не хочу, чтобы доктор мне потом уши прожужжал. Гоуст коротко кивнул Джонни и пошёл за Джоанной, держась на почтительном расстоянии, но готовый поддержать, если её тело подведёт. Поднявшись в комнату, он придвинул к кровати тумбочку, разложил на ней всё необходимое: свежий бинт, антисептик, ножницы, пластырь — с безупречной, хирургической аккуратностью. — Садись, — сказал он, и это прозвучало не как просьба, а как инструкция. Джоанна села на край кровати. Тесное пространство комнаты, приглушённый свет и близость человека, с которым минуту назад они балансировали на грани чего-то огромного, создавали невероятно напряжённую атмосферу. Но теперь у них была работа. — Нужно снять футболку? — спросила она, стараясь звучать так же нейтрально. — Достаточно приподнять, — ответил он, не глядя ей в глаза, сосредоточившись на подготовке. — Я буду работать с боковой частью. Она кивнула, осторожно приподняла край своей большой футболки, обнажив тугую белую повязку, охватывающую нижние рёбра. Гоуст приблизился. Его движения были быстрыми, точными, без единого лишнего прикосновения. Он разрезал старый бинт, снял его, оценил состояние шва под ним (всё было сухо и чисто, к её и его облегчению), обработал кожу вокруг антисептиком. Они молчали. Тишину нарушало только лёгкое шипение от пузырька с антисептиком и их собственное дыхание. Он был поглощён задачей, его лицо было сосредоточенным и непроницаемым. Она смотрела на его руки — сильные, с чёткими сухожилиями, двигающиеся с такой уверенной нежностью, какая возможна только у того, кто привык иметь дело с ранами. — Спасибо, — тихо сказала она, когда он начал накладывать свежую, ещё более аккуратную повязку. — Не за что, — так же тихо ответил он, не отрываясь от работы. — Это входит в обязанности. — Он сделал паузу, закрепляя конец бинта пластырем. — И... это снижает риск осложнений. Что соответствует целям миссии. Он снова обернул это в служебную необходимость. Но в тишине комнаты, после всего сказанного внизу, эти слова звучали уже по-другому. «Соответствует целям миссии». Какая сейчас у него была миссия? Обеспечить её безопасность? Да. Помочь ей выздроветь? Безусловно. Но, возможно, теперь в эту миссию входило и что-то ещё. Что-то, что начиналось с признания «я тоже так думаю» и продолжалось здесь, в аккуратном движении его пальцев, заботящихся о её боли. Он закончил, отступил на шаг, собрал использованные материалы. — Готово. Ограничения прежние: не делать резких движений, не поднимать тяжестей. Сообщи, если появится усиление боли или отёк. — Сообщу, — кивнула она, опуская футболку. Она чувствовала прохладу новой повязки и странное, тёплое облегчение, не только физическое. Он стоял с аптечкой в руках, как бы не зная, что делать дальше. Их деловая задача была выполнена. Предлог исчерпан. — Джонни, наверное, уже разобрался с чайником, — сказала Джоанна, нарушая молчание. — И ждёт с мороженым. — Да, — согласился Гоуст. — Мороженое с шоколадной крошкой. Как было оговорено. — Он повернулся к двери, но задержался. — Ты... спустишься? — Спущусь, — обещала она. — Через минуту. Он кивнул и вышел, оставив дверь приоткрытой. Джоанна осталась сидеть на кровати, проводя ладонью по свежей, тугой повязке. Боль притупилась. А в груди, под этой самой повязкой, билось что-то новое, трепетное и очень живое. Их миссия продолжалась. Но карта местности только что получила несколько новых, очень интересных координат. И следующей точкой на ней, согласно плану, было мороженое внизу, на кухне. Вместе.