Sehnsucht. Бессмысленный и беспощадный Элизиум

...В левом столбце образовалась новая запись, выведенная аккуратным почерком Гарта: «Радиоузел в зале. Нужен ремонт». Запись сиротливо провисела пару дней, пока однажды вечером у доски не остановилась Руби. Радио-вандалка, задумчиво накручивая на палец провод от наушников, что-то прикинула в уме, глядя на строчку, а потом, криво ухмыльнувшись, взяла мел и размашисто черкнула напротив: «Посмотрю. Руби». На следующий день, когда в «Танцах» было относительно пусто, Руби притащила к барной стойке плоский красный ящик с инструментами. Старый, громоздкий, заставший дореволюционные годы, радиоприёмник, заменявший залу музыкальный автомат, уже был безжалостно выпотрошен Гартом и лежал на барной стойке, демонстрируя свои пыльные, потемневшие от времени внутренности. Ритт, у которой как раз закончилась смена, не ушла. Она осталась «на посту», подперев подбородок ладонями и с неподдельным, почти детским любопытством разглядывая путаницу проводов и радиоламп. — Шаришь в этом? — Руби небрежно бросила на стойку паяльник и достала из кармана моток оловянного припоя, мельком взглянув на девушку из-под рыжей рванной чёлки. — Ну... как тебе сказать, — Ритт неопределённо повела плечом, не отрывая взгляда от медных катушек. — Когда-то очень давно, еще в моём первом приюте, я для друга собрала приемник. Ну, как собрала... Всю умную работу делал старый господин Анатоль, наш учитель истории и математики. А я так, на побегушках была. Подай, принеси, зачисти изоляцию, подержи деталь... Обезьянья херня, короче. Так что, если честно, в радиоустройстве я ничерта не смыслю. — А, ясно, — Руби немного разочарованно хмыкнула, крутя в пальцах часовую отвертку. Похоже, она надеялась найти в барменше полноценного соратника по эфирному пиратству. — Очередной наобумный кнопкотык. Ладно, стой и смотри тогда. Придержишь плату, если надо будет. – и Руби хищно запустила пальцы в разобранный на органы приёмник. Но разочарование Руби длилось недолго. Сырой климат бывшего приморского курорта не щадил технику: дорожки на платах окислились, покрывшись трупно-зеленым налетом, а тончайшие медные проводки под воздействием соли стали ломкими, как сухие спагетти. Здесь требовались не только знания, но и выдержка и терпение кардиохирурга. И вот тут Ритт показала себя во всей красе. Её ювелирная аккуратность оказалась для Руби настоящим спасением. Задержав дыхание, Ритт зачищала тончайшие контакты маленьким скальпелем так бережно, словно штопала кружево. Она держала провода неподвижно, не позволяя дрогнуть ни единому мускулу, пока Руби орудовала горячим паяльником, пуская в потолок сизые, пахнущие сосновым лесом струйки канифольного дыма. Удивительно тонкие и трепетные движения для таких грубых ладоней со сбитыми костяшками. — Слушай, а руки у тебя из правильного места растут, — буркнула Руби часом позже, вытирая лоб тыльной стороной ладони и разглядывая идеально припаянный Ритт конденсатор. В голосе радиотехника впервые проснулось искреннее, глубокое уважение. — Для «обезьяньей херни» у тебя чертовски твердый фокус. Из тебя вышел бы охрененный монтажник плат. Ритт лишь отмахнулась, опустив голову, чтобы скрыть предательски порозовевшие щёки, чувствуя, как между ними, прямо здесь, в облаке перегретого олова и канифоли, начинает плавиться, словно под раскалённым жалом, воздух…

***

Их технические посиделки переросли в крепкую, как сварочный шов, привычку. Ритт частенько оставалась после смен помочь Руби с её «радиопроектами», а заодно послушать её байки про пиратский эфир. Перебранный до последнего винтика приемник Гарта уже стоял на своем законном месте на полке за барной стойкой, поблескивая свежей пайкой через щели деревянного корпуса. В один из таких вечеров в «Танцах» было особенно людно, шумно и душно. Смена выдалась бесконечной. Гарт ушел спать пораньше, Тит со своими парнями гремел кружками в дальнем углу под облаком сигаретного дыма, а Ритт, оставшись за стойкой в одиночестве, позволила себе расслабиться. Перед ней стоял очередной гранённый стакан «Белого Камрада». Алкогольная сладость приятно обжигала и обволакивала горло, размывая резкие углы реальности и даря обманчивое чувство лёгкости. Ритт лениво сидела на своей высокой барной табуретке, подперев голову рукой и бездумно разглядывая ряд пустых мутных от сливок и ликёра стаканов. Когда Руби заглянула в бар, чтобы забрать оставленный вольтметр, Ритт уже была хороша — с раскрасневшимися щеками и непривычно расслабленной улыбкой. — Опять глушишь эту дрянь? — Руби хмыкнула, заходя за стойку. — Не дрянь, а топливо, — лениво отозвалась Ритт, растягивая слова. Настроение было странным, хмельным и отчаянно требующим тепла. Она посмотрела на Руби — на её резкие черты лица, на уверенные руки, на этот невозможно рыжий ореол опасности и свободы, который от неё исходил. Руби наклонилась над рабочим ящиком, перебирая железки, и её плечо оказалось в каких-то сантиметрах от колена Ритт. От Руби пахло острым запахом канифоли и жжённым сахаром. Из-за хмеля в голове Ритт это близкое, живое присутствие ощутилось слишком пронзительно. Настроение было странным, тягучим, отчаянно требующим тепла. Когда Руби разогнулась, держа в руке прибор, и повернула голову к барменше, их лица оказались на одном уровне. Ритт не двинулась с места, но смотрела на Руби в упор. Расстояние между ними сократилось до предела, казалось, между ними исчез даже воздух. Ритт просто подалась чуть вперед со своей табуретки, пересекая последнюю невидимую границу, рискуя упасть на рыжую радио-пиратку всем телом. Поцелуй случился внезапно. Он вышел горячим, смазанным вкусом крепкого спиртного и канифоли, неожиданно страстным для них обеих. Руби едва не выронила вольтметр, на секунду ответила — жёстко, перехватив Ритт за затылок, но почти сразу мягко, но резко отстранилась, сделав шаг назад к углу стойки. Радиотехник тяжело задышала, поправляя упавшую на лицо. В её глазах не было злости, только искреннее сожаление. — Ритт... стой, — тихо, но твердо сказала Руби, глядя в затуманенные глаза барменши. — Ты отличная девчонка. Правда. Но... не надо. У меня есть Клаасье. Мы встречаемся. Тайно. Никто в Мартинезе не должен об этом знать, особенно парни Харди. Клаасье... она для меня всё. Извини. Маргаритта молча кивнула, сглотнув вставший в горле ком. Хмель мгновенно выветрился, уступая место удушающей неловкости. Невидимая накалившаяся вольфрамовая нить, связывавшая их над разобранными платами, с треском лопнула. Руби, чувствуя, как воздух в зале потяжелел, неловко переступила с ноги на ногу и, чтобы хоть как-то сбить это напряжение, поспешно отвернулась к полке и протянула руку к отреставрированному тумблеру радиоприемника: — Ладно... Давай я хоть аппарат этот проверю перед уходом. Посмотрим, как наш контур держит частоту. Она щёлкнула ручкой. Динамик отозвался чистым, ровным, бархатным шипением без единого хрипа. Руби удовлетворенно кивнула и принялась лениво крутить настройку, проходя мимо официальных частот Коалиции и Профсоюза, где крутили унылые марши или монотонный ревашольский джаз. И тут началось странное. Стоило Ритт, всё еще переживающей внутренний стыд, подняться с барной табуретки, пройти к зоне с заготовками, податься вперед и опереться локтями о белую поверхность стойки не оборачиваясь на оказавшийся за спиной аппарат, как чистый белый шум в динамике внезапно дрогнул. Ручка настройки в пальцах Руби замерла, но частота поползла сама собой. По залу поплыл странный, вибрирующий звук, совершенно не похожий на стандартные радиопомехи. Шумы вдруг резко отсекло, и из динамика, пробиваясь сквозь лёгкое, словно космическое шуршание, полилась музыка. Но это был не джаз. И не диско. Это были тяжелые, грязные, ломаные гитарные риффы, смешанные с пронзительным, завывающим вокалом и безумным, бьющим прямо в грудь ритмом. Песня звучала дико, яростно и... совершенно инородно для Ревашоля. Эфир Инсулиндийского изола никогда не производил ничего подобного. Парни Харди в углу даже перестали орать и удивленно замолчали, оборачиваясь на стойку. Руби буквально опешила. Она отдернула руку от ручки настройки, словно та ударила её током, и уставилась на прыгающую стрелку частотометра, которая вела себя абсолютно безумно. — Что за хрень... — пробормотала радио-вандалка, быстро щёлкая тумблерами и проверяя заземление. — Этого не может быть. На этой частоте пустой эфир, там Серость! Ближайший ретранслятор Коалиции такое не пропустит, у них фильтры... Откуда идет сигнал?! Она лихорадочно постучала пальцем по лакированному корпусу приемника. Подёргала антенну. Музыка продолжала греметь, заполняя «Танцы» своей гипнотической, чужой эстетикой. Руби перевела ошарашенный, непонимающий взгляд на Ритт. Техника возле барменши буквально бесилась: индикаторная лампа приемника мигала в такт безумным гитарным перегрузам, хотя по всем законам радиотехники должна была давно сгореть от такого напряжения. — Ритт... ты что-нибудь трогала? — выдохнула Руби, глядя на нее так, словно барменша сама была ходячей пиратской радиостанцией. —Ёбаная магия какая-то... Так не бывает. Ритт лишь молча смотрела на хрипящую коробку через плечо, чувствуя, как в унисон этой странной музыке сходит с ума и перегорает её собственное нутро. Чёртов приемник, кажется, только что поймал волну, которую никто в этом мире услышать был не должен.